Исповедь

Но что дано мне в щит вписать Датуры тьмы иль розы храма? Тубала медную печать Или акацию Хирама?

Даже независимо от стиля, только „вольный каменщик“ мог это написать, никакой девушке католичке не пришла бы в голову „акация Хирама“. Волошин сам говорил мне, что он масон парижского „Великого Востока“»[42].

Естественно, что поэты, работая над стихами Черубины, делились поэтическими образами и темами. Мнение Цветаевой о том, что стиль стихов Черубины доказывает авторство Дмитриевой, также звучит убедительно. Творческий союз по своей природе предполагает соавторство, и, скорее всего, наибольшую ясность в этот вопрос могут внести воспоминания одного из главных участников, Волошина: «В тот же вечер мы с Лилей принялись за работу, и на другой день Маковский получил целую тетрадь стихов. В стихах Черубины я играл роль режиссера и цензора, подсказывал темы, выражения, давал задания, но писала только Лиля. <…> В стихах я давал только идеи и принимал как можно меньше участия в выполнении»[43].

После дуэли и раскрытия мистификации Дмитриева оказывается в творческом и личном кризисе. Опыт с мистификацией оказался для нее трагическим. Она отказалась от поэтического творчества. Перестала она бывать в «Аполлоне» и на «Башне» В. Иванова. Отношения с Волошиным осложнились. Волошин просил ее руки, и она должна была сделать выбор между ним и своим женихом Всеволодом Николаевичем Васильевым. В письме А. М. Петровой за 29 ноября Волошин сообщает, что самый насущный для него вопрос сейчас — устройство развода с М. Сабашниковой. Он ожидает решения Лили.

В те дни Волошин еще не понимал, каким ужасным для Дмитриевой оказалось падение Черубины, и думал, что она вернется к поэзии: «Теперь Лиля уже сама сможет создать свою поэтическую индивидуальность, которая гораздо крупнее и глубже. Но Черубина — тот ключ, которым я попытался открыть глубоко замкнутые родники ее творчества». Если Волошин видел в своей мистификации упражнение в формировании поэтической индивидуальности, то для Дмитриевой Черубина стала частью ее собственной жизни. Он недооценил психологических последствий своей выдумки, той творческой и личной катастрофы, которой она, в конечном счете, обернулась для поэтессы. Переживания Дмитриевой видны в ее письмах к Волошину. 15 марта 1910 года в последнем письме к Волошину перед разлукой она пишет: «Я стою на большом распутьи. Я ушла от тебя. Я не буду больше писать стихи. Я не знаю, что я буду делать. Макс, ты выявил во мне на миг силу творчества, но отнял ее от меня навсегда потом. Пусть мои стихи будут символом моей любви к тебе».

Его прощальным ответом было стихотворение:

Твоя душа таит печали Пурпурных снов и горьких лет. Ты отошла в глухие дали,— Мне не идти тебе во след… Мне не дано понять, измерить Твоей тоски, но не предам — И буду ждать, и буду верить Тобой не сказанным словам…

Весной 1911 г. Дмитриева вышла замуж за Всеволода Николаевича Васильева, сменила фамилию и уехала из Петербурга. По профессии инженер-гидролог, Васильев работал над различными проектами в Средней Азии, и молодая чета отправляется в длительное путешествие по Туркестану. Через год Елизавета Ивановна Васильева пишет из Петербурга Волошину: «Из моей жизни ушло искусство. С этого года обрела мой путь. <…> в 20-х числах июля еду с Аморей в Мюнхен». Оставив поэзию, как ей казалось тогда, навсегда Елизавета Ивановна Васильева выбрала новый жизненный путь, увлекавший многих ее современников, путь духовного познания, который предлагала только что родившаяся философская наука антропософия. Еще в начале 1900-х годов руководитель немецкого Теософского общества Рудольф Штейнер привлек к себе большое количество последователей и стал соперником Анни Безант, возглавлявшей Теософское общество с центром в Англии. В 1912 году Штейнер отделяет от Теософского общества немецкую ветвь и объявляет вновь образованное общество антропософским. Личность и учение Штейнера вызывали большой интерес среди его современников в Европе, Америке и России. Н. Бердяев, A. Белый, Д. Мережковский, З. Гиппиус, В. Иванов, М. Чехов, B. Кандинский, М. Волошин, Б. Леман, М. Сабашникова и многие другие в разное время слушали или читали лекции Штейнера, спорили, соглашались или не соглашались с ним, верили ему или разочаровывались в нем, иногда проводили годы, следуя за Штейнером даже в разгар Первой мировой войны, работали с ним в Швейцарии. Елизавета Ивановна проводит несколько лет в Швейцарии и Германии у Штейнера, возвращаясь в Россию на короткие промежутки времени. Ее занятия были настолько успешны, что уже к 1913 году она становится первым официальным представителем антропософского общества в России. С 1915 года она снова начнет писать стихи сначала как антропософские упражнения или стихи с антропософской тематикой, затем более личные, лирические стихи, наполненные новым философским смыслом, в которых зазвучит знакомый поэтический голос.

Революция разбросала людей по всей стране; многие оказались за пределами России. Елизавета Ивановна остается в России и около 1919 года переселяется в Екатеринодар, который был уже занят красными и переименован в Краснодар. Туда же приезжает и давний ее друг, египтолог, искусствовед, антропософ и поэт Борис Леман (писавший под псевдонимом Б. Дикс). К тому времени относятся ее стихи о судьбах родины и о Петербурге.

Гибель Гумилева в 1921 году была тяжелым ударом для Елизаветы Ивановны. Она посвящает ему цикл стихотворений.

В Екатеринодаре собирается поэтический кружок «Птичник» в который входят С. М. и С. Я. Маршаки, И. В. Карнаухова, Е. К. Николаева, Ф. А. Волькенштейн, Леман и Васильева. Поэты «Птичника» участвуют в создании «Детского городка» с мастерскими, библиотекой и детским театром. В этой творческой атмосфере Васильева находит еще одно призвание: вместе с Маршаком они решают заняться совершенно новым для себя делом — писать для детей. Как показало будущее, оба автора прекрасно подходили для этой роли. Маршак и Васильева начали писать пьесы для только что созданного детского театра. Пьеса Васильевой «Молодой король» по сказке Оскара Уайльда — была первой, поставленной в этом детском театре. В 1922 году они выпустили сборник «Театр для детей», который имел такой успех, что в последующие годы переиздавался три раза. (Пг.,1923; Л., 1924; Л., 1927).

В 1922 году Васильевы вместе с Маршаком возвращаются в Петроград, где Маршак получил должность заведующего литературно-репертуарной частью Театра юных зрителей. Елизавета Ивановна становится его заместительницей. Вместе с Борисом Леманом она продолжает заниматься антропософией в Петроградской Антропософской секции. На то же время приходится ее знакомство с талантливым востоковедом Юлианом Константиновичем Щуцким, ставшим ее близким другом и учеником по антропософии. Ему посвящены многие стихи Васильевой[44]. В 1926 году выходит ее книга о Миклухо-Маклае «Человек с Луны». Она делает переводы со старофранцузского и испанского для «Всемирной литературы», становится членом Союза драматических писателей. В том же году, по окончании библиотечных курсов при Ленинградской Публичной библиотеке, Елизавета Ивановна начинает работать в Библиотеке Академии наук. Она пишет пьесы, прозу для детей, а также стихи, которые она не предназначает для печати.

С 1921 года завязывается ее переписка с библиографом-любителем Евгением Яковлевичем Архипповым, который заинтересовался ее судьбой и стал страстным поклонником ее стихов. Ему мы обязаны всеми сохранившимися стихами Васильевой после 1909 года. Архиппов видел в ее стихах «глухой, жуткий подводный и китежный звон Черубины де Габриак. Звон, преследующий наяву». Он, наверное, и посоветовал Васильевой опять начать печатать свои стихи и вернуться к псевдониму Черубины де Габриак. Архиппов начинает собирать все стихотворения Васильевой, расспрашивает поэтессу о ее жизни и литературных встречах. С 1921 по 1927 годы из отрывков ее писем он составляет «Автобиографию Черубины де Габриак», а в 1928 году завершает работу по собиранию всех стихотворений Васильевой и прилагает к сборнику две статьи о поэтессе «Корона и ветвь» и «Черный ангел Черубины».

В апреле 1927 года, в разгар компании Советской власти против антропософов Васильеву и Лемана арестовывают по статье 58 параграф 11: «активная борьба с рабочим классом при царском правительстве и при белых». Все книги, бумаги и письма пропали при обыске. Произведения Е. И. Васильевой, как это было тогда принято, больше не публиковались и не переиздавались. Только ее пьесы получили долгую читательскую жизнь, потому что издавались под именем Маршака. Илья Эренбург вспоминает в своей книге «Люди, годы, жизнь», как незадолго до своей смерти Маршак рассказывал ему о трагической судьбе Васильевой и ее творческого наследия и советовался, что ему следует сделать, чтобы вернуть ее советским читателям. Какие пьесы принадлежали перу Васильевой мы знаем из письма Маршака к Л. А. Кононенко и С. Б. Рассадину (1963), где указано, что пьесы «Молодой король» и «Цветы маленькой Иды» написаны Е. И. Васильевой, а «Прологи», «Финист — ясный сокол», «Таир и Зорэ», «Летающий сундук», «Опасная привычка», «Зеленый мяч» и «Волшебная палочка» написаны ими в соавторстве.

В июне Васильеву выслали этапом на Урал, а к августу она добралась до Ташкента, где работал ее муж. Тяжелые обстоятельства ареста и дороги по этапу, ссылка, которая лишила ее любимых друзей и города и оторвала ее от активной творческой деятельности, были жестоким испытанием. Она мечтает навестить Волошина в Коктебеле, но уехать из Ташкента ей не удается. Но и в ссылке Елизавета Ивановна находит друзей и творческую работу. Она продолжает заниматься антропософией и проводит ознакомительные лекции среди местных теософских групп, состоящих, в основном, из ленинградцев, занесенных судьбою в Среднюю Азию. Сохранились анонимные воспоминания о Васильевой одной из слушательниц этих лекций: «Большие ее глубокие черные глаза всматривались в каждого и, казалось, проникали в самое сердце. Глаза эти потрясли меня. <…> Васильева говорила образно, ярко, с огромным подъемом, который я с нею вместе переживала. Она умела создать в беседе такую уютную теплоту, такой накал и контакт, что вся моя душа с трепетом и благоговением раскрывалась перед ней».

Проездом из Японии в Ташкент заехал Ю. К. Щуцкий, и неожиданно Елизавета Ивановна создает цикл стихов «Домик под грушевым деревом». Для этих стихов, которые стали ее последними, она избрала авторское «я» не менее поразительное, чем псевдоним ее первых стихов: цикл написан от лица вымышленного ссыльного китайского поэта Ли Сян Цзы. Так путь ее поэтического творчества начался и закончился слиянием в искусстве автора и мифа, само-мифотворчеством: Черубина де Габриак и Ли Сян Цзы. Елизавета Ивановна рассказывает историю своего последнего псевдонима Архиппову в письме от 3 мая 1928 года: «„Домик“ перепишу Вам в синюю тетрадку[45], только медленно. Но должна рассказать Вам его литературную историю. Он задуман и начат, когда здесь был мой друг Юлиан Щ<уцкий> — синолог. Грушевое дерево существует, оно вросло в террасу флигелька, где я живу. Это дало повод Юлиану называть меня по китайскому обычаю Ли-Сян-цзы — философ из домика под груш<евым> деревом — и предложить мне, как делали все кит<айские> поэты в изгнании, написать сборник „Домик под грушевым деревом“ поэта Ли-Сян-цзы. Так и сделано. С его помощью написано предисловие в духе кит<айских> поэтов и даны заглавия каждому из 7-стиший. Внутри они, конечно, вовсе не китайские, кроме 3–4 образов. Все это чистейшая chinoiserie (китайщина — фр.)». Предисловие к этим стихам не менее интересно, чем сами стихи. В образе китайского философа звучит лирический голос настоящего автора: «В 1927 году от Рождества Христова, когда Юпитер стоял высоко на небе, Ли Сян Цзы за веру в бессмертие человеческого духа был выслан с Севера в эту восточную страну, в город Камня. Здесь, вдали от родных и близких друзей, он жил в полном уединении, в маленьком домике под старой грушей. Он слышал только речь чужого народа и дикие напевы желтых кочевников. Поэт сказал: „Всякая вещь, исторгнутая из состояния покоя, поет“. И голос Ли Сян Цзы тоже зазвучал. Вода течет сама собой, и человек сам творит свою судьбу: горечь изгнания обратилась в радость песни».

Горечь изгнания и вера в человека и искусство стали ее последним посланием к читателю. Жизненный путь поэтессы, богатый событиями, творческими и духовными поисками, рано прервался. Елизавета Ивановна Васильева скончалась в Ташкенте 4 декабря 1928 года от рака печени.

* * *

То порою скрытое, порою явное в идеологии и психологии общества, те подводные течения, которые составляют исторический дух времени, проявляется в практике искусства и зачастую в такой практике, которая, как всякое новаторство, эпатирует общество. Новаторство Черубины заключалось в блестящем мифотворческом эксперименте, который, несомненно, удался: свободный выбор собственного творческого «я» привел к появлению в русской литературе реальной талантливой поэтессы, миф претворился в жизнь. Но ее звезда сияла в русской литературе очень коротко, не пережив раскрытия мистификации — опасности, изначально заложенной в этически противоречивой природе мифотворчества. Ценой мифотворческого эксперимента явилась тяжелая душевная травма, которая сломала творческий путь поэтессы.

Воплотившая в себе наследие символизма, Черубина отрывала новую эпоху, в ней видели «новую поэтессу». Это определение относится не просто к новому стилю и содержанию поэтического творчества, но и к угадыванию скрытых импульсов и устремлений эпохи. Елизавета Ивановна писала в «Автобиографии»: «Есть одно определение, которое меня всю жизнь мучило: Сивилла». Поэтессу будущего видел в Черубине Анненский. Цветаева узнавала в ней себя и Ахматову. В 1917 году Волошин заявил, что Черубина дала тон всей современной женской поэзии[46]. Продолжая свою литературную деятельность после Черубины, Елизавета Ивановна писала стихи и проявила новый талант детской писательницы. Если бы политические репрессии не прервали ее творческий путь так рано, ее имя могло войти в русскую литературу в одном ряду с Маршаком.

Еще одно призвание Елизаветы Ивановны было учительское. В юности она была неординарной учительницей в гимназии, в зрелые годы она становится признанным духовным учителем в антропософском кружке, и до своих последних дней духовно и эмоционально поддерживает сосланных вместе с ней членов антропософского общества. Имя талантливой поэтессы Елизаветы Ивановны Дмитриевой на долгие годы затерялось среди поэтических звезд ее богатого литературного века. Настало время вновь представить читателю эту поэтессу, чья судьба и творчество неразрывно связаны с судьбами символизма в России.

М. Ланда

СТИХОТВОРЕНИЯ[47]

Слава моя не стареет, лук мой крепок в руке моей. Внимали мне, и ожидали и безмолвствовали. (Книга Иова 29. 20) Смерть и Время царят на земле. Ты владыками их не зови. Все, кружась, исчезает во мгле. Неподвижно лишь Солнце Любви. Владимир Соловьев.

СТИХОТВОРЕНИЯ 1906–1910 годов[48]

«Схоронили сказку у прибрежья моря…»

Схоронили сказку у прибрежья моря В чистом, золотистом тающем песке… Схоронили сказку у прибрежья моря                Вдалеке… И могилу сказки скоро смоют волны Поцелуем нежным, тихим, как во сне… И могилу сказки скоро смоют волны                В глубине… Больно, больно плакать над могилой сказки, Потому что сердце умирает в ней… Больно, больно плакать над могилой сказки,                Не своей… 1906–1909

«Душа, как инфанты…»

Душа, как инфанты Поблекший портрет… В короне брильянты, А счастья все нет! Склоненные гранды, Почтительный свет… Огни и гирлянды, А принца все нет! Шлют сватов с Востока, И нужен ответ… А сердце далеко, А принца все нет!.. Душа, как инфанта Изысканных лет… Есть капля таланта, А счастья все нет!..

ПАРОДИИ

Май

Здесь по камням стучат извозчики, В окошке женщины поют. В квартирах спрятались разносчики, По небу облака плывут… И в этот вечер серо-матовый, Когда часы на школе бьют, В окне блистает глаз агатовый, И дико женщины поют. О страсти и плаще разорванном, О поцелуях красных уст. И песней начатой, оборванной Так странен крик, а вечер пуст. 8 мая 1907

М. Кузмину

I

Шуршали сестры… Облака так пестры. На рояли — братья, Открой для них объятья. Мышь скрипит под полом. Ты мне дорог и в виде голом.

II

Что Вы предпочитаете: шабли Или сан-жюльен или нюи. Войдут лакеи — Рубь не жалею, И дам швейцару Пятачков с пару. В тихий вечер марта Пойдем слушать Моцарта. Дома сестры и братья. Открой же мне объятья! Октябрь, 1907

Из Сологуба

Целуйте без мамаши Вы милых дев, Широкие гамаши На них надев. Целуйте без супруга Вы милых жен, — Почетный титул друга Вам заслужен. Целуйте остожно Вы матерей… И, ежели возможно, То без детей. 1907

Из А. Блока

Я насадил свой светлый рай И оградил высоким тыном, И за ограду невзначай Приходит мать за керосином. «Сын милый, где ты?» Тишина. Над частым тыном солнце греет. — «Меня никто не пожалеет, Я с керосином здесь одна». И медленно обходит мать Мои сады, мои заветы. — «Ведь пережарятся котлеты. Пора белье мне выжимать!» Все тихо. Знает ли она, Что сердце зреет за оградой, И что котлет тому не надо, Кто выпил райского вина. 1907

«В нежданно рассказанной сказке…»

В нежданно рассказанной сказке Вдруг вспыхнула розами даль. Но сердце при первой же ласке Разбилось, как хрупкий хрусталь. И бедного сердца осколки Такими колючими стали, Как будто от острой иголки, От каждой печали Сочатся по капелькам кровью, И все вспоминается вновь… Зовут это люди любовью… Какая смешная любовь! Париж, 1907

«„Когда выпадет снег!“ — ты сказал и коснулся тревожно…»

«Когда выпадет снег!» — ты сказал и коснулся тревожно                моих губ, заглушив поцелуем слова. Значит, счастье — не сон. Оно — здесь! Оно будет возможно,                когда выпадет снег. Когда выпадет снег! А пока пусть во взоре томящем                затаится, замолкнет ненужный порыв! Мой любимый! Все будет жемчужно блестящим,                когда выпадет снег. Когда выпадет снег и как будто опустятся ниже                голубые края голубых облаков, — и я стану тебе, может быть, и дороже и ближе,                когда выпадет снег. Париж, 1907

«Мое сердце — словно чаша…»

Мое сердце — словно чаша горького вина, оттого, что встреча наша не полна. Я на всех путях сбирала для тебя цветы, но цветы мои так мало видишь ты. И венок, венок мой бедный ты уж сам порви. Посмотри, какой он бледный без любви. Надломилось, полно кровью сердце, как стекло. Все оно одной любовью истекло. Париж, 1907

«Вы на полу. А я на стуле…»

Вы на полу. А я на стуле. О, к Вам приблизится могу ли? И если я и сяду ниже, Скажите, буду ль я Вам ближе? И если Вас я поцелую, Скажите, что тем заслужу я? И если Вас обнять посмею, Скажите, будет ли мне в шею? И если обниму Вас с лаской, То не окончится ль все таской? Вы на полу. Я все на стуле. О, к Вам приблизится дерзну ли? 1907

ДОМ № 47

посвящ. Майе

Вы не знали, не знали, куда Вы ходили, Для чего Вы иззябли, измокли. Вас не даром по улицам долго водили, И не даром здесь пестрые стекла. И не даром у матери черные очи, И на плечи вуаль ниспадает, И не даром так сумрачен дом до полночи, А потом в нем огни зажигают. Не случайно у дочери серое платье, Ее шея гола не случайно, И не даром в ее разметавшись кровати, Непонятные видятся тайны. У другой не случайно расчесаны косы И надменна закрытая шея. Белым днем пусть молчат огневые вопросы. Ночью ты к ней приди пламенея. Вы не знали, не знали, что может случиться, Чистоты Вы не ждали потери. Скоро, скоро зловещий огонь загорится И закроют тяжелые двери. 1907–1908

«Ты помнишь высокое небо из звезд?..»

Ты помнишь высокое небо из звезд? Ты помнишь, ты знаешь, откуда, — Ты помнишь, как мы прочитали средь звезд Закон нашей встречи, как чудо? И шли века… С другими рядом Я шла в пыли слепых дорог, Я не смотрела на Восток И не искала в небе взглядом                Звезду, твою звезду. И шли века… Ты был далеко, — Глаза не видели от слез, — Но в сердце вместе с болью рос Завет любви, завет Востока.                Иду к тебе, иду! Не бойся земли, утонувшей в снегу, — То белый узор на невесте! И белые звезды кружатся в снегу, И звезды спустились. Мы вместе! 1908

«Ветви тонких берез так упруги и гибки…»

Ветви тонких берез так упруги и гибки В ноябре, когда лес без одежд!.. Ты к нему приходи без весенней улыбки, Без ненужных весенних надежд. Много желтых и ярко-пурпуровых пятен Создала, облетая, листва… Шорох ветра в ветвях обнаженных не внятен, И, желтея, угасла трава. Но осенние яркие перья заката Мне дороже, чем лес в серебре… Почему мое сердце бывает крылато Лишь в холодном и злом ноябре? Финляндия, 1908, октябрь.

«Ты помнишь старый сад, где ты сказал впервые…»

Ты помнишь старый сад, где ты сказал впервые Мне про любовь свою в июльский светлый день, И ветви нежных лип, и сосны молодые Бросали на песок прерывистую тень. То был лишь миг один, и скоро он промчался. Ты руку взял мою, — мы шли с тобой вдвоем, — И день, июльский день, нам нежно улыбался, И были мы одни, — ты в сердце был моем. Ты помнишь старый сад, теперь цветет он снова, Как некогда он цвел для нас в блаженном сне, — Но тех забытых слов, слов счастия былого                Ты не повторишь мне.

«Уснул печальный день; там за окном — весна…»

Уснул печальный день; там за окном — весна, Шаги ее опять раздались в тишине; Я слышу как она стучится у окна И просится ко мне. Последний нынче раз ко мне она пришла, — Моя душа больна мучительной тоской, А комнаты моей немая тишина Повисла надо мной. Она мне говорит, что я давно мертва, Что мне не возвратить минувшие года, И что в душе моей весенние слова Безгласны навсегда. И не уйдет печаль из потускневших глаз… Тревожную рукой стучит ко мне весна, — О, пусть она пришла уже в последний раз, Мне не открыть окна.

ТРИОЛЕТЫ

Мне тоскливо и грустно от света весны, И весь день мое сердце болит; Хоть пушистые вербы тонки и нежны, Мне тоскливо и грустно от света весны, И слезами усталые очи полны, И от муки мой голос дрожит, — Мне тоскливо и грустно от света весны, И весь день мое сердце болит. Ароматной, прозрачной, душистой весной Мое сердце сковала печаль; Мое сердце подернулось дымкой густой, — Ароматной, прозрачной, душистой весной, И за этою серой прозрачной фатой Не видна мне встающая даль… Ароматной, прозрачной, душистой весной Мое сердце сковала печаль. И бледны и смешны мои стали мечты При лучах золотистого дня, — Для них дали весенние слишком чисты, И бледны и смешны мои стали мечты, И увяли они, как зимою цветы, И замолкнули песни, звеня, — И бледны и смешны мои стали мечты При лучах золотистого дня.

LUMEN COELI, SANTA ROSA![49]

Иерихонская роза цветет только раз, Но не все ее видят цветенье: Ее чудо открыто для набожных глаз, Для сердец, перешедших сомненье. Когда сделал Господь человека земли Сопричастником жизни всемирной, Эту розу Волхвы в Вифлеем принесли Вместе с ладаном, златом и смирной. С той поры в декабре, когда ночь зажжена Немерцающим светом Христовым, Распускается пламенным цветом она, Но молитвенным цветом — лиловым… И с утра неотступная радость во мне: Если б чудо свершилось сегодня! Если б сердце сгорело в нетленном огне До конца, словно роза Господня!

«Когда томилась я от жажды…»

Когда томилась я от жажды, Ты воду претворил в вино, — Но чудо, бывшее однажды, Опять свершить нам не дано. Твое вино не опьяняло, Но горечь мук таилась в нем, И цвет его был цвет опала — Ты напоил меня огнем! 1909

«В очаге под грудой пепла…»

В очаге под грудой пепла Пляшут огоньки… Ты от горьких слез ослепла, Дыма и тоски. За окном холодной кухни Плачет серый лес… Пламя синее, не тухни! Близок час чудес! Старой феи, доброй крестной, Вечна ворожба — Разгадается несносной Жизни злой судьба. В замке снова блещут залы, — Принц вернется вновь! Губы — красные кораллы, А в глазах — любовь. Этой ночью — все надежды Ты сожги дотла! Утром — рваные одежды, В очаге — зола… Вместо белых коней — мыши, Мокрый, серый лес… Но сейчас — не надо, тише! Близок час чудес! 1909

«Крест на белом перекрестке…»

Крест на белом перекрестке                Сказочных дорог… Рассыпает иней блестки                У Христовых ног. Смотрит ласково Распятый                На сугроб, где белый пан Лижет, грустный и лохматый,                Язвы Божьих ран. 1909

«Тихо звезды горят. Все уснуло в снегу…»

Тихо звезды горят. Все уснуло в снегу. Спят деревья в одежде блестящей, В этот вечер тебя я забыть не могу И полна я тоскою щемящей. Не осталося грез, мне создавших весну, Они вместе с тобою далеко, Ты ушла, меня в горе оставив одну, Но в душе к тебе нету упрека. Только сердце мне давит, как камень, печаль, И давно я тоскою томима, Мне весны устаревшей мучительно жаль, Жаль мне счастья, прошедшего мимо. И в окно заглянул бледный луч серебра, Спят деревья в блестящем уборе… Позови же меня, дорогая сестра, Мне одной непосильное горе.

«Она ступает без усилья…»

Она ступает без усилья, Она неслышна, как гроза, У ней серебряные крылья И темно-серые глаза. Ее любовь неотвратима, В ее касаньях свежесть сна, И, проходя с другими мимо, Меня отметила она. Не преступлю и не забуду. Я буду неотступно ждать, Чтоб смерти, радостному чуду, Цветы сладчайшие отдать.

Г. ФОН ГЮНТЕРУ

Дымом в сердце расстелется ладан, и вручили мне обруча два. Ах, пока я жива                будет ли запрет их мной разгадан. Обручем одним из двух старинным я сковала левой кисть руки. Темные венки                суждены избранным, но безвинным. Обруч мой серебряный, зловещий, — мой второй, запретный — дам ему… Скоро ли пойму,                был ли ему слышан голос вещий. Близок ли тот день, когда мы снова наши обручи звено в звено замкнем. И когда огнем                напишу я радостное слово. Петербург, 1909.

«Увеличились у Лили шансы…»

Увеличились у Лили шансы В Академии поэтической. Ах, ведь раньше мечтой экзотической Наполнял Гумилев свои стансы. Но мелодьей теперь эротичной Зазвучали немецки романсы, — Ах, нашел он ее симпатичной. И она оценила Ганса. Не боясь, он танцует на кратере, Посылает он ей телеграммы! «Уезжайте ко мне Вы от матери!» А у матери в сердце драмы. Напоив ее «белой сиренью», Он пророчит ей яркую славу. Двадцать галстухов падают тенью. «Уезжаю сегодня в Митаву». 29 ноября 1909

ОТВЕТ НА СОНЕТ Н. ГУМИЛЕВА

Закрыли путь к некошенным лугам Темничные, незыблемые стены; Не видеть мне морских опалов пены, Не мять полей моим больным ногам. За окнами не слышать птичий гам, Как мелкий дождь все дни без перемены, Моя душа израненной гиены Тоскует по нездешним вечерам. По вечерам, когда поет Жар-птица Сиянием весь воздух распаля, Когда душа от счастия томится, Когда во мгле сквозь темные поля, Как дикая степная кобылица, От радости вздыхает вся земля… Петербург, 1909, апрель.

«В глубоких бороздах ладони…»

В глубоких бороздах ладони Читаю жизни письмена: В них путь к Мистической Короне И плоти мертвой глубина. В кольце зловещего Сатурна С моей судьбой сплелась любовь… Какой уронит жребий урна, Какой стрелой зажжется кровь. Падет ли алою росою, Земным огнем спалив уста. Иль ляжет белой полосою Под знаком Розы и Креста.

ПОРТРЕТ ГРАФИНИ С. ТОЛСТОЙ

Она задумалась. За парусом фелуки Следят ее глаза сквозь завесы ресниц. И подняты наверх сверкающие руки,                Как крылья легких птиц. Она пришла из моря, где кораллы Раскинулись на дне, как пламя от костра. И губы у нее так влажно алы,                И пеною морской пропитана чадра. И цвет ее одежд синее цвета моря, В ее чертах сокрыт его глубин родник. Она сейчас уйдет, волнам мечтою вторя,                Она пришла на миг. Коктебель 1909

СОНЕТ («Сияли облака оттенков роз и чая…»)

Графу А. Н. Толстому

Сияли облака оттенков роз и чая, Спустилась мягко шаль с усталого плеча На влажный шелк травы, склонившись у ключа, Всю нить моей мечты до боли истончая. Читала я одна, часов не замечая. А солнце пламенем последнего луча Огнисто-яркий сноп рубинов расточа, Спускалось, заревом осенний день венчая. И пела нежные и тонкие слова Мне снова каждая поблекшая страница, В тумане вечера воссоздавались лица Тех, чьих венков уж нет, но чья любовь жива…  И для меня одной звучали в старом парке Сонеты строгие Ронсара и Петрарки.

«Парк исполнен лени…»

               Парк исполнен лени, уронили тени белые сирени                в бреду.                На скамье из дерна жду тебя покорно. Пруд дробит узорно                звезду… Долго ждать не ново, ты не сдержишь слова… Все же завтра снова                приду. 1910

КАНЦОНА

Ах, лик вернейшего из рыцарей Амура Не создали мне ни певцы Прованса, Ни Франции бароны, И голос трубадура Не рассказал в мелодии романса Кто Бога стрел всех строже чтил законы, Кто знал любви уклоны. Ах, все почти грешили перед Богом, Прося его о многом, Ища наград своей любви за что-то… Но был один — он, страстью пламенея, Сам создал сновиденья, Он никогда не ведал искушенья. И лик любви — есть образ Дон Кихота, И лик мечты — есть образ Дульцинеи. 1910

МОЕЙ ОДНОЙ

Л. П. Брюлловой

Есть два креста, то два креста печали, Из семигранных горных хрусталей. Один из них и ярче и алей, А на другом лучи алеть устали. Один из них в оправе темной стали, И в серебре другой. О, если можешь, слей Два голоса в душе твоих смелей, Пока еще они не отзвучали. Пусть бледные лучи приимут страсть, И алый блеск коснется белых лилий, Пусть на пути твоем не будет вех. Когда берем, как тяжкий подвиг, грех, Мы от него отымем этим власть, Мы два креста в один чудесно слили. 2 ноября 1910

«Оделся Ахен весь зелеными ветвями…»

Л. П. Брюлловой

Оделся Ахен весь зелеными ветвями. Для милой Франции окончена печаль; Сегодня отдала ей голубые даль Любимых сыновей, не сломленных врагами. Суровые идут, закованные в сталь, Бароны Франции блестящими рядами, И помнят их сердца за медными щитами И пьяный бред побед, и грустный Ронсеваль. Средь радостной толпы у светлого дворца Стоит красавица у мраморного входа, То гордость Франции — задумчивая Ода. Но алый сок гранат сбежал с ее лица, Упала на песок зеленая гирлянда… Меж перов Франции нет рыцаря Роланда. 1910

ВСТРЕЧА

«Кто ты Дева?» — Зверь и птица. «Как зовут тебя?» — Узнай. Ходит ночью Ледяница,                С нею белый горностай. «Ты куда идешь?» — В туманы. «Ты откуда?» — Я с земли. И метелей караваны                Вьюгу к югу унесли. «Ты зачем пришла?» — Хотела. «Что несешь с собой?» — Любовь. Гибко, радостно и смело                Поднялись метели вновь. «Где страна твоя?» — На юге. «Кто велел прийти?» — Сама. И свистят, как змеи, вьюги.                В ноги стелется зима. «Что ж ты хочешь?» — Снов и снега. «Ты надолго ль?» — Навсегда. Над снегами блещет Вега.                Льдисто белая звезда.