Помоги проекту - поделись книгой:
– Новый костюм пошел бы вам на пользу, сир, ваша правда.
– А вы не дурак, милорд.
– Хотелось бы думать.
– И вы сразу уяснили себе, что я не из простолюдинов и не из торговцев.
– В Альбионе есть люди определенного нрава, подражающие беднякам. Никогда не знаешь…
Квайр кивает. Прочищает глотку. Между тем по галерее движется костлявый кривозубый злодей в гетрах, отороченных кроличьими шкурками, в подбитом ватой изорванном дублете и картузе из лошадиной шкуры, надвинутом на уши. У злодея имеется отобранный у стражника меч; с меча частично и неумело отскребли ржавь. Походка злодея нетверда не столько вследствие выпитого, сколько, видимо, из-за некоего естественного недомогания. Кожа его синеет, указывая на то, что он только что вышел из ночи, однако глаза горят.
– Капитан Квайр?
Как если бы его вызвали на поединок, как если бы он предвкушал какое-то эпикурейское злодейство.
– Лудли. Ты вовремя, будешь моим свидетелем. Перед тобой – лорд Ибрам Багдадский.
Лудли кланяется, опершись немытой рукой о столешницу. Лорд Ибрам неуверенно переводит взгляд с него на Квайра.
– Лорд Ибрам, чтоб ты знал, мастер Лудли, только что нанес мне оскорбление.
Мавр наконец оживляется.
– Капитан Квайр, сие инсинуация! – Он не может встать, ибо его останавливает стол. Не может уйти, не протолкнувшись меж Квайром и Лудли, со всей очевидностью привычным сообщником капитана. – Значит, быть распре, – говорит он, отдергивая рукав с правой руки. – Предумышленной, не так ли?
Капитан Квайр говорит холоднее прежнего:
– Он предложил мне шпионить за самой Королевой. Он утверждает, что юный сир Ланцалот Чайн открыл ему потребные для сего средства.
– Ах! – восклицает лорд Ибрам. – Вы всё знаете. Я в ловушке. Славно. – Он изготавливается оттолкнуть стол, но Квайр крепко его держит. – Я признаю, что пытался убедить вас стать соглядатаем, капитан Квайр, и что попытка была глупа – вы уже профессионал, ясно как день. Однако я уверен, что вы еще и отменный дипломат и поймете: будь я пленен, либо пытаем, либо умерщвлен, последствия не заставят себя ждать. Мой дядя – зять эмира Марокко. Узы родства связывают меня и с лордом Шаарьяром, послом в Альбионе, вскоре он явится сюда. Ну а я ухожу, признав, что рассудок мой помутился.
Только теперь он пытается встать. Он позволяет накидке спасть, дабы подчеркнуть свою небезоружность. Он совершил очередную ошибку, ибо Квайр кратко и победительно усмехается.
– Но вы, лорд Ибрам, кроме прочего, меня оскорбили.
Лорд Ибрам кланяется.
– В таком случае приношу извинения.
– Не пойдет. Я верноподданный Королевы. Вряд ли у нее наберется множество слуг вернее капитана Квайра. Надеюсь, сир, вы не трус.
– Трус? О! Нет, я не из трусливых.
– Тогда дозвольте…
– Что? Сатисфакции? Здесь? Вы желаете скандала, да, капитан Квайр? – Сощурив темное око, мавр натягивает блещущую самоцветами перчатку, после чего его ладонь падает на разукрашенный эфес ятагана. – Вы с вашим сообщником надеетесь меня убить?
– Я призову мастера Лудли в секунданты и предоставлю вам возможность найти такового себе. Мы сразимся в каком-либо укромном месте, если вам того хочется.
– Вы намерены биться честно, капитан Квайр?
– Я же сказал вам, лорд Ибрам. Вы меня оскорбили. Вы оскорбили мою Королеву.
– Нет, сего я не делал.
– Вы опорочили ее имя измышлениями.
– Я говорил про обычные слухи. – Сарацин осознаёт, что поступился гордостью, и прикусывает губу, когда капитан Квайр вновь усмехается ему в лицо.
– Недостойно, а уж великому лорду и подавно, верить таким сплетням. Ну а распространять пересуды черни – уж точно бесчестно.
– Сие я признаю. – Мавр ведет плечами. – Славно, я буду биться. Мне должно отыскать секунданта из отребья? Нет ли здесь джентльмена, коего можно призвать?
– Один лишь мастер Уэлдрейк. Желаете узнать, сколько нектара он потребил? – Квайр остается недвижно сидеть за столом. Лудли отступает, дабы лорд Ибрам мог пройти. Капитан ступает по галерее в направлении коридора, в коем исчез Уэлдрейк, но мавр его удерживает. – Бедняга ни на что не способен.
– Что ж, довольствуйтесь одним из сих, – Квайр кивает на контингент внизу. – За звонкую монету сойдет любой.
Мавр перегибается через перила.
– Мне требуется секундант для дуэли. Крона тому, кто пойдет со мной. – Он показывает серебряную монету.
Лиходей в коже, недавно ходивший драться на улицу, успел вернуться, предположительно через иной вход. У него багровая рожа с парой длинных шрамов на лбу и кровоподтек на лысом черепе; ему рассекли ухо, и он приложил к нему губку.
– Я пойду. Лучше свидетелем, чем участником.
Квайр улыбается.
– Что сталось с твоим противником?
– Сбежал, сир. Но кое-что после себя оставил. – Буян шарит по ближнему столу и показывает отрезанный нос. – Я его откусил. Он хотел его вернуть, найти цирюльника и пришить на место. Я честно его выиграл и отдавать отказался. – Загоготав, он мечет нос в огонь, но тот, недолетев, подрумянивается на изразце.
Лорд Ибрам обращается к капитану Квайру:
– Вы же знаете, каков я? Сир Ланцалот соблаговолил сказать вам?
– Что вы отменно владеете мечом?
– То бишь вы полагаете себя лучшим фехтовальщиком?
Квайр не соблаговоляет ответить.
Отряд покидает таверну с черного входа и продвигается вдоль реки к ожидающей до сей поры карете. Именно она доставила Квайра и Ибрама в «Морскую Конягу». Дрожа, все карабкаются внутрь, и Квайр инструктирует возницу, как добраться до полей Уайт-Холла. Он единожды смотрит за окно на широкую черную реку. На нее падает снег. Мстится, что он медлительнее обычного. Сквозь белую пелену Квайр видит еле намеченный силуэт, огни немаленького корабля, слышит плеск буксирных весел, что тянут судно в док Чаринг-Кросса. Квайр глядит на пасмурного мавра, чей гнев явно обращен, прежде всего, внутрь, подмигивает Лудли, кривозубо скалящемуся в ответ, но не переводит взгляд на солдата с покрасневшей губкой, а тот, явно отрабатывая серебро, старательно вовлекает лорда Ибрама в дружеский разговор.
Карета грохочет по мерзлым рытвинам и поглощается тьмой.
На борту корабля, идущего столь поздно и с такими трудностями вверх по Темзе, сир Томашин Ффинн упирает одну ногу из плоти и вторую из резной кости в тимберсы своего мостика, дивясь тому, что выдох не замерзает перед глазами. Он надеется, что рассветет прежде, чем корабль очутится в доке, ибо не доверяет ведущим его буксирщикам. Огней вокруг не так уж и много, видимые – заглушены ненастьем.
Снегопад погребает весь корабль, арсенал, такелаж, фальшборты и палубы. Ложится на шляпу Тома Ффинна, его плечи; угрожает скользнуть между сапогом и чулком и обледенить оставшуюся ногу, так что и ее придется отнять (другую он отморозил в знаменитом путешествии за полярный круг).
Том Ффинн возвращается после морского разбоя – он называет его сбором пошлины – в Мексиканском море. Он надеялся прибыть к Йольскому Празднеству, затем к Новогоднему Маскераду, но, пропустив то и другое, пребывает ныне в скверном настроении. Все-таки он радостно взирает на свой Лондон, на далекий огромный сверкающий дворец, и даже благодарит парня, что принес с камбуза оловянный кубок горячего рома. Делает глоток, и металл обжигает скрытые бородой губы; Ффинн мычит, и притоптывает, и прикрикивает резким фальцетом на буксирщиков, когда ему сдается, что корабль идет слишком близко к нависающим набережным. Малорослый, корпулентный, багроволицый и помаргивающий сир Томашин обладает при всей своей внешности одним из наиболее проницательных умов в Альбионе. Адмирал в двадцать шесть, он плавал с военным флотом Короля Герна в прежние дни триумфа и грабежа и именно при Герне был прозван Гадом Томом Ффинном – в эпоху, гадами изобиловавшую. Однако его любовь к Королеве ничуть не слабее любви лорда Монфалькона, еще одного из немногих, переживших правление Герна с некоторой честью, и одного из немногих, сохранивших должности при Глориане. Пусть дядя Тома Ффинна бросил к ногам Герна Маврские Калифаты, однако сохранил их, привил им почти тотальную зависимость от Альбиона в том, что касается защищенности и выживания, сам Том Ффинн. Два бунта на огромном континенте Девствии также подавлены Ффинном, удостоверившим тем мощь своей страны; равно и в Катае, в Индии, во всех азийских царствах и на африкских берегах Том Ффинн сражался с абсолютной свирепостью, дабы подтвердить господство Альбиона над землями, сделавшимися ныне протекторатами Глорианы, кои она добросовестно оберегает, возбраняя насилие и взыскуя справедливости для всех, за кого считает себя в ответе. Непостижимые дни для Ффинна, что проникся некогда благоразумным доверием к страху как лучшему инструменту для поддержания Порядка во вселенной; полагал весь новый Закон ненужными издержками, расточительным промыслом, коим, более того, злоупотребляли те же, кому он назначен содействовать; и, однако же, сир Томашин научился уважать пожелания своего Матриарха, неохотно практикует бездеятельность там, где Королева особо воспрещает его телодвижения, и пробавляется исследовательскими путешествиями, включающими скромное попутное пиратство, да и то лишь в случае, если обираемые суда не могут похвастать протекцией наивеликодушнейшей из монархов. Трюмы парусника Ффинна «Тристрам и Исольда» в настоящее время полны: наполовину – сокровищами какого-то западноиндского императора, чьи города Том Ффинн навестил, странствуя по широкой реке, заманившей его на сотни миль в глубь материка, и наполовину – тканями и слитками, что реквизированы у двух иберийских каравелл после длившейся пять часов стычки у берега Калифорнии, западнейшей из девствийских провинций. Том Ффинн намерен вручить сей груз Королеве, но лелеет небеспричинную надежду на то, что Королева позволит распределить большую долю меж офицерами и матросами «Тристрама и Исольды». Ему не терпится получить аудиенцию и по другой причине: он везет весть, коя, он знает, заинтересует Монфалькона и, быть может, обеспокоит Королеву.
Ффинн осознаёт, что заря воцарилась незаметно, настолько густ снегопад. Постепенно горизонт бледнеет, являя дворец, подобный гигантской альпийской вершине, полузавьюженный Лондон, Темзу, лед на коей образуется даже сейчас, когда по ней идет корабль.
Мир бел и безмолвен. Том Ффинн кончает притоптывать, дабы в изумлении узреть столицу Альбиона в сей День Новогодия, начинающий тринадцатый год мирного правления Глорианы, – если верить старому доктору Ди, королевскому астрологу, наиболее значительный и в ее жизни, и в истории Державы.
Том Ффинн делает мощный, возвышенный выдох. Он схлопывает рукавицы и стряхивает с черной бороды крохотные сосульки, мыча от радости при виде родного порта во всем его гордом, мерзлом великолепии; во всем его скоротечном спокойствии.
Глава Вторая,
Возлежа на белых простынях, в просторном кремовом ночном платье со вшитой серебряной тесьмой – волосы убраны под чепец из льняного полотна, бледные руки украшены лишь двумя парными платиновыми кольцами с жемчугом, – Королева Глориана отбросила выцветший шелковый полог, воспряла и устремилась к окну. На заснеженных лужайках павлины-альбиносы прохаживались вдоль резных тисовых изгородей, казавшихся сим утром мраморными. Редкие хлопья еще падали, укрывая темные следы птиц, однако млечное небо светлело на глазах, и в нем даже обозначилась слабейшая лазурь. Глориана обернулась к юной фрейлине, Мэри Жакотт, стоявшей подле подноса, содержащего завтрак и донельзя груженного серебром.
– Вы весьма хороши нынче утром, Мэри. Прекрасный цвет лица. Подобающий женщине. Но, как я погляжу, вы устали.
В подтверждение леди Мэри зевнула.
– Праздничанье…
– Боюсь, я покинула Маскерад чуть раньше, чем следовало. Вашему отцу понравилось? А вашим братьям и сестрам? Насладились ли они? Увеселители? Они были забавны?
Она задавала множество вопросов, дабы не получить ни единого ответа.
– То была совершенная ночь, Ваше Величество.
Усевшись за изящный столик, Глориана стала приподнимать крышки, чтобы выбрать почки и сладкие железы.
– Холодные погоды. Мэри, вы хорошо питаетесь?
Когда госпожа принялась поглощать пищу, Мэри Жакотт чуть пошатнулась, и Глориана, заметив сие, повела вилкой.
– Возвернитесь ко сну на час или два. Мне вы не понадобитесь. Но сначала подкиньте дров в огонь и подайте горностаевую мантию. Се новое платье, да? Алый бархат вам идет. Разве только лиф тесноват.
Леди Мэри, склонившаяся над огнем, зарделась.
– Я намеревалась расширить его, мадам. – На мгновение она покинула комнату, вернулась с горностаем, одела им широкие плечи повелительницы. – Благодарю, мадам. Два часа?
Глориана улыбнулась, прикончила почки и приступила к сельди – решительно, пока та не охолодала.
– Не ходите к кавалерам и не пускайте их к себе, Мэри, просто поспите. Тогда вы сможете выполнить все ваши обязанности.
– Я так и поступлю, мадам. – Реверанс, и леди Мэри выскользнула из аскетических покоев Королевы.
Глориана нашла, что сельдь ей не по вкусу, и, прервав трапезу, резко встала. Благодарная за непредвиденное уединение, она подошла к зерцалу на стене за дверью. Изучила длинное, совершенное лицо, его изящные косточки. В больших зелено-голубых очах тлела слабая, беспристрастная пытливость. Чепец придавал чертам Глорианы сухости. Она сняла его, высвобождая каштановые локоны, тут же рассыпавшиеся по щекам ее и плечам ее; расшнуровала платье, сбросила горностая и осталась нага, нежна, сияюща. Ее рост достигал шести дюймов сверх шести футов, однако фигура была идеальна, а кожа безупречна, пускай в свое время на ней, как на дубе влюбленных, вырезали дюжину или более инициалов; с девичества ее испытывали почти всеми видами плетей и орудий, истязали огнем, надрезывали, били, царапали – сначала собственный отец или те, кто, служа ему, тщились проучить ее либо покарать ее; затем любовники, что, надеялась она, взнесут ее к единственно важному опыту, коего ей не удавалось вкусить. Она погладила свои бока, не нарциссизма ради, но отвлеченно, вопрошая себя, отчего столь чувствительная плоть, возбуждавшаяся столь искусными способами, отказывалась даровать избавление, коим дарила большинство тех, кому Глориана ее одалживала. Краткий вздох, и платье надето вновь, меха облекли плечи ровно в тот миг, когда надобно откликнуться: «Войдите», – на стук в дверь, и в покоях появилась ее ближайшая подруга, ее Личный Секретарь, ее наперсница, Уна, графиня Скайская. Графиню объяла парчовая марлотта – высокий воротник, короткие рукава с буфами, – полностью скрывавшая шею и оттенявшая лицо в форме сердца, распахнутая и являющая взору юбку-кринолин, червленую и золотую. Серые глаза Уны, умные и теплые, всмотрелись в Глориану – лаконичный вопрос с уже известным ответом, – прежде чем подруги обнялись.
– Гермесом прошу, впредь не посылай ко мне эдаких врачей! – Королева смеялась. – Они всю ночь кололи меня своими крошечными орудиями и столь мне наскучили, Уна, что я забылась крепким сном. Когда я проснулась, их уже не было. Ты пошлешь им от меня какой-нибудь подарок? За их старания.
Графиня Скайская кивнула, всячески разделяя осмотрительность подруги. Пройдя из опочивальни в смежный покой, она отперла маленький секретер и извлекла из него книжку для заметок, откликнулась:
– Италийцы? Сколько?
– Три мальчика и две девочки.
– Подарки столь же ценные?
– Так будет честно.
Уна возвратилась.
– Только что приплыл Том Ффинн. «Тристрам и Исольда» встала в док Черинг-Кросса не далее как три часа назад, и он жаждет тебя увидеть.
– Один?
– Или с лордом Монфальконом. Возможно, в одиннадцать, когда собирается твой Тайный Совет?..
– Выведай у него что-нибудь о природе его нетерпения. Мне не хотелось бы обидеть верного адмирала.
– Он верен тебе одной, – согласилась Уна. – Старики, вскормленные твоим отцом, ценят тебя не в пример более молодежи, ибо помнят…
– Вестимо. – Глориана сделалась холодна. Она не жаловала воспоминаний об отце и сравнений с ним, ибо любила сие чудовище все сильнее по мере того, как он старел и дряхлел, и, в конце концов, научилась ему сочувствовать, понимая, что он слишком ослаб для ноши, кою она едва могла взвалить на себя. – Кому сегодня назначено?
– Ты желала аудиенции для доктора Ди. Она условлена после встречи Тайного Совета. Затем никаких встреч до обеда (с двенадцати до двух) с послом Катая и послом Бенгалия.
– Они оспаривают какие-нибудь границы?
– Лорд Монфалькон подготовил бумаги и решения. Он поведает о них сим утром.
– После обеда?
– Твои дети и их воспитательницы. До четырех. В пять – церемония в Палате Аудиенций.
– Иноземные сановники, да?
– Традиционные дары и заверения Дня Новогодия. В шесть мэр и олдермены: дары и заверения. В семь ты согласилась рассмотреть дело о новых постройках Серого ордена. В восемь ужин: лорды Канзас и Вашингтон.
– Ах, мои романтичные девствийцы! Жду ужина с нетерпением.
– После ужина – лишь одна встреча. Аудиенции просит сир Танкред Бельдебрис.
– Новая метода рыцарственных дерзаний?
– Думаю, что-то личное.
– Великолепно. – Глориана, смеясь, вошла в гардеробную и воззвенела колокольчиком для служанок. – Я буду счастлива пожаловать бедного Воителя по меньшей мере одной милостью; он бесконечно жаждет угодить мне, но знает толк лишь в битве да гимнастике. Ведаешь ли ты хоть что-то касательно его просьбы?
– Я бы решила, что он испросит твоего позволения взять в жены Мэри Жакотт.
– О, с радостью, с радостью. Обожаю обоих. И пожалую его любой милостью, дабы отвлечь от благородного сосредоточения! – Явились фрейлины. Милые девушки, всякая побывала в любовницах Королевы и обрела в итоге должность: не могла же Глориана прогнать тех, кто старался усладить ее и не желал свободы. – Итак, день относительно беспечен.
– Зависит от новостей Тома Ффинна. Он может принести весть о войнах – в Западных Индиях.
Поделиться книгой: