Соратник Петра Великого. История жизни и деятельности Томы Кантакузино в письмах и документах

Среди наиболее важных пунктов, вызвавших бурную дискуссию совета, было обсуждение письма господаря Валахии Константина Брынковяну, доставленное Г. Кастриотом. В нем сообщалось о готовности турецкого султана начать переговоры с царем, не прибегая к военным действиям[108].

В настоящее время в кругах историков, исследующих данную проблему, факт попытки османского двора урегулировать конфликт с Россией мирным путем не вызывает сомнений[109]. Однако в тот период выжидательная позиция и двойственная политика валашского господаря, затягивание выполненения взятых им прежде обязательств о присоединении своих войск к армии Петра I для совместного выступления против Порты, а также неисполнение договоренностей о поставках в русский лагерь провианта и фуража подрывали доверие царя к валашскому господарю и его представителю.

Обсудив поступившую информацию и взвесив все за и против, военный совет отверг предложения турецкой стороны о разрешении конфликта путем мирных переговоров. После этого участники совета перешли к рассмотрению плана дальнейших военных действий кампании.

Из внесенных на обсуждение мнений предпочтение было отдано плану[110] генерала К.-Э. Ренне[111]. Суть его заключалась в том, что русским и молдавским войскам надлежало вступить в пределы Османской империи, «в области греческие», которые «готовы… возмутиться по примеру молдавского господаря» и ожидают лишь появления царских войск[112]. В тех же землях, по мнению генерала, надлежало найти необходимые запасы провианта и фуража. Предложение генерала было активно поддержано молдавским господарем Д. Кантемиром и великим спатарем Томой Кантакузино.

По «воспринятой» по этому предложению резолюции военного совета предлагалось «генерала К.-Э. Ренне с корпусом кавалерии отправить к реке Дунаю против паланки <крепости. – В.Ц.> Браилова, дабы он в тамошних местах неприятелю военную диверзию учинил»[113].

Веским аргументом в пользу предложения К.-Э. Ренне явилось сообщение Т. Кантакузино о том, что Браильская крепость, располагая относительно небольшим гарнизоном, занимает важное стратегическое положение для ведения успешной войны с османскими войсками, а также о том, что за ее стенами собраны значительные запасы провианта и фуража[114].

Занятие Браилы, убеждал он Петра I и членов совета, приведет ко всеобщему выступлению валашского народа и склонит колеблющихся бояр, в том числе господаря с его войском, к «стороне преславного царского величества»[115].

Кроме того, Т. Кантакузино сообщал о готовности присоединиться к русскому войску 18 тысяч сербов, якобы задержанных К. Брынковяну на границах Валашского княжества[116].

Приведенные Т. Кантакузино сведения о количестве сербов, готовых присоединиться к русским войскам, нам представляются достаточно далекими от истины. Во-первых, предводители сербов из империи Габсбургов в секретной корреспонденции с Петром I обещали отправить на соединение с русской армией не 18, а только 10 тысяч человек[117]. Во-вторых, продвижению сербов из пределов Габсбургской империи на соединение с русской армией препятствовал не господарь Валашского княжества, не обладавший для этих действий достаточной военной силой, а сами имперские власти[118].

Окончательное решение о командировании конного корволанта генерала К.-Э. Ренне к Браиле было принято только 29 июня[119]. Общая его численность составляла около 11 тысяч человек, среди которых значилось 5 600 человек в регулярной кавалерии и более 5 тысяч молдаван и валахов, возглавляемых Т. Кантакузино[120].

Относительно активного участия Д. Кантемира и Т. Кантакузино в заседании военного совета и обсуждении плана военной кампании свидетельствует любопытная запись в итоговом протоколе совета: выступление корпуса к Браиле хотя и «опасно было на их <т. е. Д. Кантемира, Т. Кантакузино и генерала К.-Э. Ренне. – В.Ц.> прошение соизволять, однако ж, дабы христиан желающих помочи в отчаяние не привесть, в опасный весьма путь для неимения провианту, позволено [было]»[121].

Накануне их отбытия к валашской границе Петр I «в знак высокой милости к спэтарию, и за ревность его к Великому государю пожаловал ему Его Величества персону <портрет. – В.Ц.> в алмазах, ценою в 1 тысячу рублей, да сверх того денег 1 тысячу рублей»[122].

Перед корпусом стояла задача овладеть Браильской крепостью, запастись провиантом и следовать к Галацу. Там генералу К.-Э. Ренне предстояло соединиться с главными силами и, «устроя магазейны <продовольственные и фуражные склады. – В.Ц.>, искать неприятеля»[123].

Только 30-го, а не 31 июня, как отмечено в воспоминаниях бригадира Моро де Бразе[124], корпус генерала К.-Э. Ренне «марш свой восприял в местечко Бырлад и далее… к паланке Браила»[125].

Отправляя корпус К.-Э. Ренне к границам Валашского княжества, русское командование руководствовалось прежним планом. Армии необходимо было двигаться к Фальчи и занять ее до прихода туда турок, тем самым не допустив их переправы на правый берег Прута. В то же время генералу К.-Э. Ренне надлежало, взяв Браилу, совместно с ожидаемыми валашскими и сербскими войсками ударить в тыл турецкой армии[126]. Однако последующие события внесли существенные коррективы в утвержденный русским командованием план кампании.

Особое значение придавалось склонению «к стороне российского монарха» колеблющегося господаря Валахии. В противном случае ставился вопрос о замене его более лояльным к России и решительным в действиях человеком. Таковым, по мнению царской администрации, являлся перешедший на сторону Петра I бывший валашский великий спатарь. Ярким подтверждением сказанному служит письмо П. П. Шафирова, адресованное генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину от 30 июня 1711 г. из лагеря на реке Прут. Шафиров пишет: «… ежели господарь тамошний <К. Брынковяну. – В.Ц.>, как выше объявлено противен тому явитца <т. е. не присоединится к царскому войску. – В.Ц.>, то велено ему <Томе Кантакузино. – В.Ц.> позволение дать народу обрать <т. е. избрать. – В.Ц.> вместо его <К. Брынковяну. – В.Ц.> иного господаря»[127].

Марш корпуса вглубь Молдавии и Валахии начался 2 июля, после переправы через Прут[128]. Продвижение его было достаточно быстрым, поскольку уже на третий день связь с ним едва поддерживалась, а с началом военных действий на Пруте и вовсе прервалась[129]. Однако высокий темп марша отнюдь не значит, что он был легким. Уже в первых донесениях к царю К.-Э. Ренне рапортовал о том, что «нынешний марш в фураже зело нужен <нуждается. – В.Ц.>, ибо вся трава потравлена [саранчой]», а также о наличии множества «безводных мест» по пути следования[130].

Двигаясь «с поспешанием на Браилу», корпус прошел через селения Хушь, Бырлад и 8 июля остановился в местечке Фокшаны[131]. Здесь полки пополнили фуражные и продовольственные запасы, приобретя у местных жителей 104 меры пшеницы, ржи и ячменя, а также «хлеба и вина волосского на 58 рублей, 26 алтын и 4 деньги»[132].

На следующий день, находясь в деревне Распопы, генерал выдал Томе Кантакузино 1 000 рублей для раздачи жалования офицерам и рядовым новосформированных в пути хоронгвей, «а именно: на сербскую одну и на две волосские – полковнику одному, ротмистрам – трем, поручикам – трем, хорунжим – трем, рядовым – 180 человекам»[133]. Таким образом, в марше к Браиле к корпусу генерала К.-Э. Ренне присоедились еще три легкоконные хоронгви численностью 193 человека, набранные Т. Кантакузино.

Продолжая движение на юг, корпус 10 июля достиг Максименского монастыря, где, помимо отдыха и пищи, получил ценные сведения о Браильской крепости и системе ее укреплений, а также данные о составе и численности ее гарнизона, возглавляемого Дауд-пашой[134]. Дополнительную информацию как о защитниках крепости, так и о неприятельском войске сообщали языки, захваченные разведывательными партиями молдавских полков[135].

Оценив обстановку, генерал К.-Э. Ренне принял решение выступить на следующий день к Браиле, оставив багаж и обозы под защитой монастыря. Около 11 часов дня войска приблизились к крепости, после чего генерал отдал приказ молдавской кавалерии атаковать неприятеля, засевшего в палисаде. При поддержке конно-гренадерского и Сибирского драгунского полков, легкоконные части, руководимые Т. Кантакузино, стремительным ударом выбили турок из палисадов и заставили их отступить под крепостные стены[136].

На протяжении следующего дня шло интенсивное приготовление к штурму. С наступлением темноты спешившиеся кавалерийские полки русской армии совместно с молдавскими, валашскими и сербскими легкоконными хоронгвами начали атаку вражеских укреплений. В течение всей ночи шел кровопролитный бой, в результате которого неприятель был выбит из окопов.

Преследуемые с флангов драгунскими полками под командованием генерал-майора Луки Чирикова и полковника Соловцова, а также легкоконными хоронгвами Т. Кантакузино, турки «обратились в побег», едва успев укрыться за крепостными стенами[137].

Утром 14 июля трехтысячный гарнизон Браильской крепости, не возобновляя военных действий, принял условия капитуляции[138]. Ее защитникам (за исключением коменданта) вместе с женщинами и детьми разрешалось, сложив оружие и боеприпасы, беспрепятственно покинуть крепость и перебраться на другую стороны реки.

Согласно реляции генерала К.-Э. Ренне, направленной царю после взятия Браилы, при штурме крепости неприятель потерял убитыми и раненными более 800 человек. Потери русских составили 100 убитых и 300 раненых драгун[139].

К сожалению, в реляции К.-Э. Ренне не были упомянуты потери, понесенные молдавскими, валашскими и сербскими полками и хоронгвами под началом Т. Кантакузино. Однако, поскольку они участвовали во всех авангардных боях, а во время штурма Браилы шли бок о бок с русскими полками, их потери могли быть не меньшими, если не большими.

Ярким контрастом вышеприведенным фактам выступает утверждение известного румынского историка Н. Йорги о том, что после того как корпус генерала К.-Э. Ренне подошел к Браильской крепости и окружил ее, «напуганные турки по доброй воле сдали крепость на условиях свободного и беспрепятственного выхода из нее гарнизона, женщин и детей, и переправы их на другой берег Дуная»[140].

Взятие Браилы стало одним из ярчайших эпизодов всей Прутской кампании, однако воспользоваться одержанным успехом русскому командованию уже не представлялось возможным. Ни генерал К.-Э. Ренне, ни его соратники не знали, что на реке Прут еще за два дня до штурма и капитуляции турецкой крепости между Россией и Османской империей был заключен договор о мире.

Только 17 июля в Браилу прибыл царский посыльный с сообщением о прекращении военных действий и указом полкам оставить крепость, вернуть отобранные вещи и оружие ее защитникам, а самим «немедля выступить» на соединение с главной армией[141].

Известие о поражении русских войск на Пруте и заключенном мирном договоре с Мехметом Балтаджа-пашой застало Т. Кантакузино в родовом имении, куда он прибыл сразу же после капитуляции Браилы.

Опасаясь мести и преследования со стороны турецких властей, а в еще большей степени – от своего кузена, валашского господаря, он вынужден был покинуть семью и дом и тайно бежать за пределы княжества. Единственным местом пристанища ему могла служить Россия, куда он, минуя Трансильванию и Польшу, и направился.

В отличие от Австрии и Польши, мест традиционной миграции опальных или преследуемых властями молдавских и валашских бояр, только в пределах Российского государства он мог рассчитывать на безопасность, кое-какую материальную определенность и соответствующее его рангу социальное положение.

Томе Кантакузино было доподлинно известно, что 29 июля 1711 г. в лагере при Могилеве Петр I подписал указ о пожаловании ему чина генерала-майора от кавалерии[142]. Принимая во внимание тот факт, что во всей русской армии в описываемое время в таком звании состояло около 20 человек[143], несложно представить, каким уважением в обществе пользовался его обладатель.

Бегство Т. Кантакузино в Россию без семьи, в одиночку, имеет и другую причину. Обладая в Валашском княжестве «многочисленными имениями – домами, селами, пастбищами, пашенными угодьями»[144], он отнюдь не намеревался расставаться с ними. Еще до своего отъезда из княжества он передал оставшуюся в родовом поместье жену с имуществом и владениями под опеку ближайших родственников, всесильных бояр Константина и Михая Кантакузиных. Тем самым он до лучших времен обеспечил безопасность и сохранность собственности[145].

Скрываясь от преследований валашского господаря, избегая оживленных торговых дорог, Тома тайно пробирался к границам России. Уже в первых числах января 1712 г. он находился во Львове, откуда возобновил переписку с российским внешнеполитическим ведомством[146]. Лишь к началу февраля 1712 г. Т. Кантакузино достиг рубежей России и прибыл в Москву[147].

На защите южных рубежей России

Приезд Т. Кантакузино в первопрестольную столицу российского государства совпал с новой волной военно-политического противостояния с Блистательной Портой.

К концу 1711 г., несмотря на усилия сторонников сохранения мира обеих стран, отношения между Османской империей и Россией грозили перерасти в новый военный конфликт. Подстрекаемый «наносами» непримиримых противников России – крымского хана Девлет-Гирея, шведского короля Карла XII и графа Дезальера, французского посла при Порте, а также неудовлетворенный ходом выполнения условий мирного договора, султан Ахмед III хатти-шерифом, приказом, имеющим силу закона, от 9 декабря 1711 г. разорвал Прутский мир и объявил войну России.

В сложившейся обстановке в русской армии вновь, как и накануне в предыдущей кампании, остро возросла потребность в легкоконных частях. Понимая это, фельдмаршал Б. П. Шереметев в своем письме от 2 января 1712 г. к канцлеру Г. И. Головкину отмечал, что «при армии… весьма надлежит быть нерегулярных довольному числу, того ради, ежели татары разделясь на разные купы <группы. – В.Ц.> в нашу землю пойдут, тогда регулярные, хотя и армия в достояние произведено будет, никакой противности татарам учинить не смогут»[148]. Эту же мысль фельдмаршал повторил и в донесении на имя царя.

Рассуждая о тактике ведения предстоящей войны с Османской империей, Б. П. Шереметев отводил действиям кавалерии решающее значение, недвусмысленно заявляя, что в случае отсутствия или «недостаточного количества легкой конницы… при татарской офенсиве <нападении. – В.Ц.> может край всероссийский паче чаяния быти разорен, ибо турки будут атаковать крепости или регулярный корпус… а татаре впадут в Украйну и далее наступать будут»[149].

На 15 марта 1712 г. в корпусе генерал-фельдмаршала Б. П. Шереметева, расквартированного в Киевской губернии, помимо волошских полков, сербских рот и донских казаков состояли французский конный полк Шериера, венгерский гусарский – полковника Роппа и польский гусарский – полковника Церциева, общей численностью 446 человек[150].

Приняв во внимание рассуждения Б. П. Шереметева, Петр I направил в Сенат указ, которым предписывал «для нынешней и будущей войны учрежденные команды волохов, сербов и казаков… в добром состоянии содержать»[151].

Вскоре после этого фельдмаршал обратился к царю с предложением увеличить число легкоконных формирований из числа балкано-дунайских переселенцев для усиления обороны юго-западных рубежей страны.

В связи с этим он ходатайствовал перед Посольским приказом о принятии вновь на службу полковника Г. Иваненко «с тремя стами волохами»[152]. Ходатайство было удовлетворено, и уже в феврале 1712 г. Г. Иваненко «с его волохи в службу царского величества был принят… с определением жалования от Сенату выдавать»[153].

Одновременно с восстановлением упомянутого полка среди членов Военной коллегии интенсивно обсуждался вопрос о создании сводного молдавско-сербского легкоконного корпуса под командованием генерал-майора Томы Кантакузино[154]. Эта идея была положительно воспринята и членами Правительствующего сената, откуда вскоре «к генералу-маеору [Т.] Кантакузину писано… особо с приятным напоминанием, дабы в привлечении оных к службе… приложил свое старание, каким образом возможно»[155].

К реализации плана призыва в российскую службу военно-служилых людей православного вероисповедания из пределов Священной Римской и Османской империй активно подключился граф С. Л. Владиславлевич-Рагузинский. В своем донесении на имя канцлера графа Г. И. Головкина он предлагал: «Не писать ли послу Матвееву при цесарском дворе обретающемся, дабы мог при дворе цесарском выходить <выхлопотать. – В.Ц.> указ Петроварадинскому и Седмиградскому генералу о пропуске вольных людей, которые добровольно пожелают прийти в службу великого государя, наипаче из турецких подданных»[156].

Однако с подписанием нового русско-турецкого мирного договора, последовавшим 5 апреля 1712 г., необходимость в формировании корпуса отпала. Более того, налаживание мирных отношений с Османской империей привело к дальнейшему сокращению дорогостоящих легкоконных полков.

Уже в первых числах августа 1712 г. из-за недостатка денег Петр I предписал фельдмаршалу Б. П. Шереметеву наполовину сократить численность молдавских формирований, оставив при армии только один полк в количестве 250 человек[157]. Этим же указом велено было отпустить «в свои домы на Дон» все донские казачьи полки[158].

Тем не менее, вопреки распоряжениям монарха, фельдмаршал удержал при своем корпусе волосскую хоронгвь, мотивируя свои действия военной необходимостью[159].

Несмотря на веские доводы и многочисленные обращения к Петру I, ему всё же пришлось подчиниться воле царя. В корреспонденции к Петру от 10 октября 1712 г. Б. П. Шереметев сообщал: «Донские казаки и половина рядовых волохов, французы, гусары <речь идет о венгерской и польской гусарских ротах, нанятых на русскую службу на период военных действий с турками. – В.Ц.>; венгерская пехотная рота, по указу вашего величества отпущены[160], хотя о том прежде сего доносил, чтобы оных задержать, но мне их довольствовать стало нечем, весьма обеднели и обесконели, а заслуженного им жалования не дано, и вновь не дают»[161].

К октябрю того же года в числе молдавских формирований осталось только 176 человек. Однако и они, как свидетельствует рапорт Б. П. Шереметева на имя царя, «в скором времени также были отпущены в свое отечество»[162].

Единственным оставили на русской службе в корпусе фельдмаршала молдавский легкоконный полк. По повелению царя командование над ним было возложено на полковника Филиппа Апостола-Кигеча[163]. Поскольку в его состав были зачислены почти все обер– и унтер-офицеры упраздненных полков и хоронгвей[164], в том числе из команды Т. Кантакузино, это формирование вполне может быть отнесено к первым кадрированным частям русской армии.

Русское правительство, вынужденное из-за скудости финансовых возможностей сокращать до минимума численность легкоконных полков из выходцев балкано-дунайских стран, тем не менее не оставляло без внимания возвращавшихся на родину молдаван, валахов, сербов и др.

Особым распоряжением Петр I потребовал от Сената и Посольского приказа произвести обязательную выплату «отпускаемым ими заслуженного жалования, чтоб они благодарны были и могли до своих краев прибыти»[165].

Сохранение в составе русской армии молдавских и сербских офицеров является, на наш взгляд, абсолютно логичным и обоснованным шагом. Предоставляя им службу, русское правительство, естественно, действовало из прагматических соображений, руководствуясь в первую очередь военно-политическими интересами страны.

Не исключая в будущем возможность новых столкновений с Османской империей, российский монарх и его сподвижники намеревались использовать молдаван и сербов в качестве центрообразующих элементов новых формирований, когда «могли б те офицеры их волохов к войску затягать»[166].

Наряду с молдавским легкоконным полком при армии были оставлены и четыре сербские роты численностью 239 человек[167]. Во главе каждой находился капитан. Архивные документы позволяют назвать имена их командиров: Марк Веришанин, Василий Булукбаш, Михайла Брашовян и Хорват Руж[168].

Согласно документальным свидетельствам того периода, этнический состав упомянутых полков и рот, вопреки их наименованиям, был далеко не однородным, поскольку в первых, помимо молдаван, состояли сербы, украинцы, валахи[169], а в составе вторых встречались молдаване, македонцы, венгры и др.[170]

Вышеприведенные сведения полностью противоречат мнению российского историка В. М. Хевролиной о том, что «после окончания военных действий иностранные добровольческие формирования (венгерские, молдавские) были распущены», в то время как «сербские роты еще длительный срок оставались в составе корпуса <Б.П. Шереметева. – В.Ц.>»[171].

Вслед за сокращением полков 25 октября 1712 г. последовало распоряжение канцлера Г. И. Головкина о приписании, согласно указу Петра I, к легкоконному полку Ф. Апостола-Кигеча валашского отряда полковника Гине, бывшего в составе корпуса Т. Кантакузино и прибывшего в Россию после взятия Браильской крепости[172].

По сведениям царского комиссара генерал-майора Л. Чирикова, «учинившего 17 декабря 1712 генеральную капитуляцию» с переформированными легкоконными командами, общая численность молдаван, сербов и валахов в русском войске составила 526 человек, которым полагалось выдавать годового жалования 16 044 рубля[173].

Восстановив с султанским двором в апреле 1712 г. заключенный на Пруте мир, российское правительство не было, однако, гарантировано от повторного его разрыва и нового столкновения с Портой. В связи с этим сохранялись и упрочивались тайные связи и корреспонденция с церковно-религиозными, политическими и военными деятелями Сербии, Черногории, Молдавского и Валашского княжеств[174], чтобы в дальнейшем использовать их как союзников в борьбе с Османской империей.

В то же время весьма важная роль отводилась офицерскому корпусу молдавского полка и сербских рот, с помощью которых осуществлялась связь с прорусскими силами в балкано-дунайских землях[175]. В случае возобновления войны предполагалось при их содействии осуществлять призыв в русскую армию молдаван, валахов, сербов и др.[176] Правомерность такой политики полностью подтвердили события конца 1712 – начала 1713 гг.

После повторного заключения мирного договора весной 1712 г. русские войска окончательно покинули территорию Речи Посполитой, силой эвакуировав из Правобережной Украины местных жителей и казаков. Этим не замедлили воспользоваться Карл XII и Станислав Лещинский.

Шведский король подкупом пытался переманить на свою сторону коронные польские войска, в то же время Я. Гудзиньский, сторонник С. Лещинского, пройдя с пятитысячным отрядом через Молдавское княжество в Польшу, развернул там антирусскую агитацию в пользу шведской короны[177].

Предпочитая контроль над польскими коммуникациями новому конфликту с Портой, Петр I, предварительно оповестив шляхту о том, что султанский двор не имеет права считать преследование «станиславчиков» поводом к разрыву мирного договора, вернул часть своих полков в Померанию, где совместно с коронными посполитыми войсками разбил наголову отряд Я. Гудзиньского[178].

Вопреки надеждам царя, султан Ахмед III воспринял известие из Померании как факт нарушения условий мирного договора и вновь, уже в третий раз, объявил России войну. В отличие от предыдущих разрывов Прутского договора, нынешний был осложнен новыми притязаниями Порты, требовавшей от русского двора немедленного вывода всех войск из Речи Посполитой, а заодно и уступки всей Украины[179].

Наряду с использованием средств дипломатического характера, направленных на мирное урегулирование конфликта, русское правительство приступило к интенсивным военным приготовлениям[180]. Уделяя особое внимание количественному и качественному росту регулярного войска, оно вновь, как и в предыдущие годы, возвращается к опыту создания новых легкоконных полков.

В конце 1712 г. повелением Петра I генерал-майору Т. Кантакузино было поручено формирование кавалерийского корпуса численностью 800 человек, укомплектованного из ранее выехавших из Молдавского и Валашского княжеств военно-служилых людей[181].

Тома Кантакузино успешно справился с поручением командования, набрав за счет собственных средств к началу 1713 г. несколько легкоконных команд численностью 280 человек, которых разместил в окрестностях Киева[182].

Необходимость увеличить легкоконные части значительно возросла зимой 1713 г., во время нападения на Украину крупных отрядов крымских и белогородских татар. Воспользовавшись тем, что основные силы русских войск находились на территории Смоленщины, около 30 тыс. крымских татар вторглись первоначально в пределы Речи Посполитой, после чего беспрепятственно достигли Василькова, Триполья и Киева, «многие разорения и пустоту учиняя»[183].

Для оказания сопротивления неприятелю последовало распоряжение Правительствующего сената, которым «велено было Василию Танскому призывать на службу волохов», ранее служивших в волошских хоронгвах[184]. К сожалению, для этих целей русское правительство не могло использовать донские казачьи полки, поскольку «в разные месяцы и числа 1713 г. кубанская орда Нураддин-мурзы со всем многолюдством… войною ходила в русские города, и уездов и деревень их казаков и городков разорила немало, и в полон побрали многое число»[185].

Полковник Василий Танский энергично приступил к выполнению задания. В результате к апрелю-маю 1713 г. ему удалось призвать несколько сот человек.

Вновь был поднят вопрос о призыве в Россию военно-служилых людей из-за рубежа. Об этом говорил в своем письме к царю фельдмаршал Б. П. Шереметев: «А господа сенатори в двух письмах своих февраля от 4 да от 20 чисел <1713 г. – В.Ц.> ко мне предлагали, дабы в службу Вашего Величества призывать сербов и волохов, а денег, что потребно, взять от комисарства, а особыми указы х комиссарству не предложили. И я для призыву в тое службу употребил по их письмам генерала-маеора [Т.] Кантакузина, чтоб было с прежними сербов в 700, волохов – 300, итого 1000 человек…»[186].

Наряду с распоряжением генерал-майору Т. Кантакузино о наборе сводного легкоконного полка, фельдмаршал «послал указ к обер-крикс-комисару [В.Я.] Новосильцеву, чтоб к [Т.] Кантакузину отпущено было денег на призыв 5000 рублев… Да они господа сенатори, в том же письме объявили призвать в службу Вашего Величества для турецкой войны сербов от 5 до 10 тысяч человек с совету о том с Кантакузиным. И оной Кантакузин ответствует, что он старание рад иметь, только ежели б для оных заранее имел указ, то б лутче было. А в нынешние числа, которые и пожелают итить, только мочно ль будет пройтить, а проходу туда и сюда 3 месяца, и опасно, ежели неприятель наступит к здешним странам, то оным будет помеха немалая, с которой стороны могут прибыть. Чего я Вашему Величеству ныне доношением не мог оставить, а о призыве их трудимся…»[187] Однако отсутствие необходимых средств на содержание этих формирований не позволило приступить к воплощению задуманного.

Несмотря на численное превосходство неприятеля и «небытность тогда при Киеве войск <регулярных. – В.Ц.>», новосформированный полк В. Танского совместно с полками Ф. Апостола-Кигеча, Г. Иваненко и легкоконными хоронгвами корпуса Т. Кантакузино «неоднократно были посылаемы в партии за оные татары для поиску и взятию языков»[188]. Тем не менее в отсутствие регулярных частей русского войска они не могли воспрепятствовать татарам вернуться восвояси с захваченной добычей.

Вскоре после описанных событий, 13 июня 1713 г., затянувшийся русско-турецкий конфликт завершился третьим, на этот раз последним, возобновлением мирного договора, подписанного на Пруте.

После восстановления мирных отношений с Портой молдавские формирования продолжили службу в русском войске. Более того, опасаясь повторного нападения татарских орд на южные рубежи страны, русское правительство отдало полковнику Василию Танскому приказ, «чтобы продолжил набор волохов… ради оборонения пограничных заднепрских мест»[189]. Однако вскоре, по мере нормализации отношений с османским двором, последовало распоряжение об отмене набора.

Осенью того же года началось новое сокращение иноземных частей. Полностью был распущен корпус Т. Кантакузино[190], а из четырехсотенного состава полка В. Танского сохранилось «только меньшее число»[191]. Оставшимся на службе молдавским полкам и хоронгвам поручалось «провожание грамот и посольских обозов от Рашкова до Киева»[192]. Вместе с тем им в обязанность вменялось «непрестанно зимним и летним путем службу управлять… и курьеров от двора его царского величества и фельдмаршала Б. П. Шереметева с письмами к полномочным послам <П.П. Шафирову и П. А. Толстому. – В.Ц.> от Киева до Бендер и от Бендер до Киева провожать… и порубежный караул держать»[193].

Следует отметить, что характер и условия этой службы были крайне сложны и опасны, поскольку служащим приходилось подолгу находиться «в пути в пустых местах… и неимеючи чем прокормиться, для того, что чрез всю зиму квартир не имели и жалования не получали»[194]. Помимо того, выполняя задания в качестве сопровождающих дипломатическую почту, они «непрестанно подвергались нападениям людей шведского короля и воеводы киевского <Станислава Понятовского. – В.Ц.>»[195].

Сокращение численности легкоконных частей первоначально не коснулось полков Ф. Апостола-Кигеча и Г. Иваненко. Однако по мере улучшения русско-турецких отношений и снижения активности русской дипломатии в Дунайских княжествах и на Балканах, их численный состав претерпел значительные изменения. В результате по приговору Правительствующего сената от 11 июня 1714 г. «и оные волохи были отпущены во отечество их»[196]. При этом следует заметить, что определение «отправлены во отечество их» не вполне соответствовало действительности, т. к. получив абшиды (увольнительные паспорта), подавляющее большинство офицеров и рядовых из состава полков не выехали к себе на родину, а изъявили желание поселиться в городах и местечках Великой и Малой России[197].

Указом от 9 февраля 1715 г. Петр I определил «волосскому полковнику Ф. Апостолу-Кигечу с товариществом его… быть в губернии Киевской и отвесть им там житья и контентования <содержания. – В.Ц.> в слободских полках Киевской губернии, какое местечко или знатное село»[198]. Вместе с этим Ф. Апостолу-Кигечу объявлялось царское соизволение о «выдаче им <волохам. – В.Ц.> на завод <т. е. на обустройство. – В.Ц.> денег и хлеба» по усмотрению киевского губернатора князя Д. М. Голицына[199]. По-видимому, тогда же у Петра I зародился план создания на южных и юго-западных рубежах страны военных поселений из числа балкано-дунайских переселенцев по примеру австрийских граничар.

Об этом свидетельствует и указ Петра I от 31 января 1715 г., который предусматривал возможность дальнейшего привлечения выходцев с Балкан в русскую армию: «При сем объявить им, мунтяном, волохом и сербом, его царского величества соизволение, что для лучшего им, офицером, впредь удовольствования и пожитку даны будут тамо из порожних мест земли, на которых могут они поселить людей из своих народов. И для того б таких людей к себе призывали и писали, и послали для того в свой край нарочно, над которыми людьми будут они, ежели в военное время случай позовет, иметь команду, а в протчее мирное время от них пожиток»[200].

Наряду с этим указом конкретное поручение было дано командиру молдавского легкоконного полка Ф. Апостолу-Кигечу, которому предписывалось «селить на порожних землях людей из своих народов… и для того б, чтоб таких людей к себе из тех краев призывал нарочно… и над которыми людьми имел команду»[201]. Однако условия, сложившиеся к тому времени как внутри страны, так и за ее пределами, не позволили приступить к осуществлению петровского замысла.

Установление долгожданного мира на южных рубежах Российского государства позволило Петру I сконцентрировать все силы страны на решении стратегической задачи – окончательном разгроме шведских войск в Померании и упрочении военно-политического присутствия на Балтике. Вместе с тем без внимания царя не осталась безопасность южных земель, подверженных опустошительным набегам крымских татар. Для их защиты и пресечения военных вторжений на Украину в 1713 г. Петр I приступил к созданию поселенных полков ландмилиции по типу тех, что существовали в Австрии[202].

В соответствии с указом царя от 29 декабря 1712 г. члены Правительствующего сената рапортовали ему о том, что «ради помянутой ж Турецкой войны по вашему Всемилостивейшему Государевому указу… в лантмилец повелено набирать не испустя времени в двух губерниях Киевской и в Азовской из драгун, из солдат, из стрельцов, ис казаков, ис пушкарей и из отставных тех же чинов по пяти тысяч, итого 10 тысяч человек…»[203]

Воплощать в жизнь этот замысел монарха поручили генералу К.-Э. Ренне и генерал-майору Т. Кантакузино. Тогда же под команду последнего были переданы пять драгунских полков, расквартированных на Украине. Кроме того, ему велено было стать шефом Тобольского драгунского полка[204].

На протяжении шести лет кавалерийские части вверенной Кантакузино команды охраняли южную границу страны, «переходя с места на место», посылались в передовые дозоры, собирали информацию о событиях и происшествиях в сопредельных странах, в особенности же о политическом и военном положении в Османской империи[205].

Имеющиеся в нашем распоряжении документы дают основание утверждать, что Т. Кантакузино вел обширную и интенсивную переписку со своими информаторами из Молдавии, Валахии, Трансильвании и Речи Посполитой. Немаловажную ценность для российского правительства представляла его корреспонденция с родственниками из ближайшего окружения валашского господаря[206].

Несмотря на горькое чувство обманутого доверия, которое испытал царь и его соратники по отношению к К. Брынковяну после трагических событий 1711 г., в Москве тем не менее «за благо рассудили» сохранить и продолжить тайные связи с валашским двором. Поддерживать эти связи было поручено Т. Кантакузино, который вплоть до смещения К. Брынковяну с княжеского трона поддерживал с ним и его ближайшим советником Константином Кантакузино секретную переписку[207].

После принятия Т. Кантакузино на российскую службу ему был определен годовой оклад в 3200 рублей[208]. Кроме того, по указу Петра I ему были обещаны дом в Москве и недвижимое имение в Малороссии из числа владений, принадлежавших ранее полковой старшине, перешедшей на сторону Мазепы в 1708 г.[209] Однако ни члены Правительствующего сената, ни украинский гетман И. И. Скоропадский, кому было поручено «подыскать здесь на Украине село, в котором было сто дворов»[210], не торопились исполнять повеление царя.

Тяготы полковой пограничной службы, частые переезды с места на место, а также отсутствие семьи откладывали на второй план решение бытовых вопросов. Получив в конце 1714 г. личное письмо от гетмана, в котором сообщалось, что «таковые села все уже розданы… и больше не осталось», Т. Кантакузино «простирался <старался. – В.Ц.> не докучать» царю и своим покровителям Г. П. Головкину и А. Д. Меншикову «за случившимся препятием возвращения жены»[211].

Однако к весне 1716 г. обстоятельства коренным образом изменились. После низложения с валашского престола и ареста Стефана Кантакузино[212], двоюродного брата Томы, начались гонения на всё семейство Кантакузино. Оставшаяся под покровительством своих родственников графиня Мария вынуждена была спасаться бегством в соседнюю Трансильванию.

Относительно ее бедственного положения, а также своих материальных трудностей Тома Кантакузино сообщал в письме канцлеру Г. Головкину: «Между которым временем жена моя под сохранение десницы Вышняго Бога из Мултянской земли ушла в Седмиградскую землю, толко сама душою, оставя там всё имение наше. И по отъезде жены моея оставшие все маетности и пожитки и все имение наше и протчих всех Кантакузиных от нынешнего господаря Николая Скерлета[213] конфискованы и другим все розданы. А ныне я имею намерение, чтоб жену свою суды препроводить, чего для уже и отправил нарочно людей своих, токмо не имею здесь жадного подлинного места, где б по прибытии помянутой <жены. – В.Ц.> содержаться. А на пред сего по указу Царского Величества. повелено было мне дать в Малой России село, а на Москве двор, которые и по се число не имею.

А от отчизны своей ничего не сподивився в прибытке себе, кроме милости всемилостивейшего монарха, что здесь получаю. Чего для всепокорно прошу вашего графского сиятельства, дабы из богатого милосердия своего видя необходимую мою нужду, сиятельство ваше исходатайствовал у Царского Величества прежде обешанное мне…»[214]

Обеспокоенный тревожными известиями из Трансильвании, Тома Кантакузино обратился за помощью к Г. И. Головкину, руководителю Коллегии иностранных дел, прося его содействия в переправке семьи с помощью российских дипломатических миссий в Австрии и Речи Посполитой. «Понеже… в помянутой Трансильвании по известию оттуду вижу якобы в страхе прибывают и тамошние обыватели от нападения татар, а паче от ребелий <восстаний, смут. – В.Ц.> сумих венгеров: где уже якобы некоторыя фамилии <семьи. – В.Ц.> и отходят выше в Цесарский край. Того ради, как вышеупоминаю, в размышлению обретаюсь, ибо там жены моея до долнего <дальнейшего. – В.Ц.> времени быть невозможно, а чрез Польшу препроводить, за нынешним их междуусобием, такожде страшно. На что у вашего графского сиятельства, яко у милосердого отца, лучшего способу и наставления требую милостивым ходатайством чрез тамо обретаюшихся кореспондентов Его Царского Величества, что к споможению учинить, и аше за благо признано будет, хотя и всемилостивейшему монарху моему явить, аше ни, паки на милосердие вашего графского сиятельства склоняюсь и покорно прошу в сей моей крайней нужде милосердие отеческое показать, коим бы местом суды припроводить было. Ежели через Польшу, то прошу милостивым своим писанием предложить князю Григорию Федоровичу Долгорукову и его милости господину Дашкову, дабы чрез их милость коего споможения в свободном проезде жена моя получить могла»[215].

На фоне таких письменных обращений графа к главе внешнеполитического ведомства России совершенно необоснованным выглядит сообщение Н. Йорги о том, что в 1717 г. Т. Кантакузино по поручению царя отправился в Трансильванию, где его ожидала супруга, изгнанная из Валахии князем К. Брынковяну[216].

Если вопрос о безопасном переезде Марии Кантакузино из Трансильвании в Россию решался относительно благополучно, то проблема выделения обещанной недвижимости разрешалась с большими трудностями. Более того, ситуация усугублялась тем, что, еще не получив обещанных «маетностей» в России, он лишился своих родовых имений в Валахии.

Назначенный взамен свергнутого князя Стефана Кантакузино новый валашский господарь Николай Маврокордат конфисковал в казну «всю недвижимость клана Кантакузиных, после чего роздал их владения своим ближним боярам Иордаке Крецулескулу, бану Манолакию и другим»[217].

Потеряв свои владения в Валахии и не получив ничего из обещанного в России, Т. Кантакузино вынужден был обращаться с многочисленными челобитными на имя царя, Правительствующего сената, писать просительные письма в адрес своих высоких покровителей и друзей, с тем чтобы получить причитающееся ему движимое и недвижимое имущество.