Помоги проекту - поделись книгой:
Когда Хомейни избавился от Базаргана, Банисадр стал министром экономики и финансов. Племянник его, Ноубари, через некоторое время получил пост председателя правления крупнейшего государственного банка. Одно время он стал и министром иностранных дел – было такое безвременье, пытался освободить американских заложников, мешая Хомейни довести свою внутриполитическую игру до конца. Освободили Банисадра от бремени – кресла министра иностранных дел, в него быстренько вскочил Готбзаде, давно мечтавший именно об этом посте. Вот тогда Банисадр и решил серьезно, не жалея денег, готовиться к выборам себя в президенты. Духовенству он казался приемлемым, главное, все время ссылался на ислам.
Несомненно, сыграло роль стечение обстоятельств: в стране отсутствовали сильные политические партии и, следовательно, опытные и известные политические деятели; поэтому люди голосовали не столько за идеи, сколько за личность, физиономию, а здесь может быть очень много случайностей. Банисадр много ратовал за «свободу», вроде бы патриот – в США не жил, а главное, говорят, сможет пустить в ход экономику, а это всем очень нужно. Наконец, его физиономия хорошо всем известна, он относительно молодой, после ухода со сцены Раджави – за кого же голосовать молодежи, не за сомнительного же Готбзаде? Так что на фоне других кандидатов Банисадр выглядел относительно предпочтительнее.
Первое же выступление на массовом митинге – на кладбище Бехешти-Захра – смесь фраз: «Наша революция погибнет, если не будет экспортироваться в другие страны», «Мы приветствуем наших братьев, борющихся в Афганистане, в Палестине и на Филиппинах!»
Пополудни 4 февраля Банисадра повезли в кардиологическую больницу, где выздоравливал после сердечного приступа Хомейни. В небольшой комнате перед объективами телевизионных камер провели скромную церемонию…
Банисадр вошел в комнату робко, присел на утолок одного из двух кресел, стоявших у столика. К нему подошел сын Хомейни Ахмад – что-то сказал на ухо и отошел. Затем из другой двери появился «дед» в сопровождении врачей в белом – бледный, осунувшийся, с запавшими глазами. Медленно сел в другое кресло. Банисадр резко нагнулся, ухватил руку «деда», поцеловал. «Дед» было удивился, но реагировать не стал. Вышел Ахмад, зачитал бумажку от имени Хомейни об утверждении Банисадра президентом.
Банисадр встал и в исключительно скромной манере, потупив глаза, произнес приличествующую случаю речь: дескать, слушаюсь и повинуюсь. Затем «дед», сидя, произнес свою небольшую речь, смысл которой, однако, был весьма назидательным: хотя президент и выборный, но он не должен задирать нос. Сказано к месту и ко времени – Банисадр уже до этого торжественного акта слишком много выступал с весьма авторитарными заявлениями, пестревшими такими словами: «я как президент», «моя страна» и т. д.
«Дед» довольно быстро встал, ушел, президент остался стоять в одиночестве, глядя в закрывшуюся дверь.
Итак, день исторический, в Иране вступил в должность первый президент.
Президент рьяно взялся за дело. Ему не терпится начать командовать всем и вся. Нет правительства – он проводит различные совещания сам. Одно из первых – совещание хозяйственных деятелей. В стране все плохо, констатирует президент (и он прав). Организованная хозяйственная активность через год после революции практически на нуле. Сбежало за границу или вычищены как «ненадежные элементы» около 10 тысяч крупных хозяйственных руководителей. Все это Банисадр говорит открыто, но… но ничего не предлагает.
Президент дает указания имеющимся кое-где руководителям министерств. Никто не знает, надо ли ему подчиняться, правительства нет, но ведь есть исламский ревсовет. ИРС представил Хомейни 4 варианта решений, как быть с президентом: 1) пусть все останется пока как есть; 2) сделать Банисадра председателем ИРС; 3) ИРС распускается, и президент назначает временное правительство; 4) Банисадр создает правительство, но находится в подчинении ИРС. Каждый из вариантов имеет плюсы и минусы, своих сторонников и противников. Хомейни недоволен тем, что ИРС хочет переложить на него бремя решений. Поэтому все идет по-старому.
11 февраля, в день первой годовщины революции, затевается нечто вроде военного парада. Именно «нечто». На площади под дождем, разбрызгивая грязь, шлепают солдаты, а то и просто зеваки, куда-то едут, рыча и отфыркиваясь клубами сизого дыма, тяжелые танки, кто-то самозабвенно в одиночестве вышагивает перед «трибуной». Беспорядок полнейший. Президента буквально приволокли в толпе из 20–30 охранников. Эти охранники создавали невиданную давку вокруг центра своей толпы, там мелькали усики и лицо, застывшее в полуулыбке. Шар из человеческих тел, в центре которого был Банисадр, докатился до трибуны, вытолкнув из себя изрядно помятого президента, который лихо взял под козырек… несуществующего головного убора.
Толпа на парад не смотрела, она сгрудилась у трибуны и беспорядочно орала, глядя в объективы телевизионных камер. И на трибуне Банисадр находился как бы в толпе. Еще тогда подумалось: что это – сознательный беспорядок, чтобы принизить президента, или такое в иранских традициях?
Знаменательно и другое. Год назад моджахеды и федаи вели вооруженную борьбу на баррикадах, находясь в первых рядах. С кем они сражались насмерть? С армией, жандармерией и полицией. Кто сегодня, через год, пытается дефилировать перед президентом? Армия, жандармерия и полиция. В той же форме, в том же составе, что и год назад, когда они пытались подавить восстание народа. Сегодня на параде нет ни моджахедов, ни федаев. Это знаменательно. Они уже фактически поставлены вне закона…
В конце февраля Банисадр вновь принимал «парад». На этот раз он состоялся у стен американского посольства, захваченного «студентами». Президент взгромоздился на каменную стенку, оттуда козырял орущей толпе – все как-никак развлечение народу или, вернее, отвлечение от настоящих забот. Ведь прошло уже больше года после революции, но ни действий, ни даже планов действий в пользу народа нет. Надо народ чем-то занимать.
Банисадр дает интервью газетам – пустые слова. В одном из них был затронут тяжелый вопрос, волнующий всех тегеранцев, – об общественном транспорте, который работает из рук вон плохо, попросту говоря, не налажен. Поэтому в городе громадное число автомашин, проехать из конца в конец на автобусе или на такси – сплошная пытка. Люди ропщут. Шах обещал построить метро – ничего так и не получилось. У Банисадра есть ответ на это: надо всем ездить на велосипедах, говорит он, и больше ходить пешком. Сам он пару дней демонстративно ездил на службу в городском автобусе – для того чтобы его сфотографировали и поместили снимки в газете. А затем, конечно, перестал – в «мерседесе» с кучей охраны удобней и надежней.
Чем еще заняться президенту? Решил он победить федаев в публичном диспуте, передаваемом по телевидению. В городе только и разговоров – надо сегодня вечером смотреть телевизор. К этому подоспело и трагическое событие. В северо-восточной провинции Хоросан, где живет много туркменов, сильные персидские феодалы. Туркмены отличаются от персов не только национальными обычаями, они политически организованны, может быть, и потому, что живут компактной группой в этой провинции. Туркмены требуют проведения земельной реформы. Требование справедливое для всего Ирана. Федаи поддерживают это прогрессивное требование. В городе Гомбад-Кабусе состоялась демонстрация федаев. На них напали «хезболла» с дубинами, ножами, кастетами. Федаи дали отпор, но в результате – убитые и раненые с обеих сторон. А через несколько дней за городом были найдены тела четырех зверски убитых федаев – местных руководителей. Чьих рук дело – ни у кого сомнения не было.
…Под лучами телевизионных прожекторов Банисадр пытался держаться уверенно: то он демонстрировал свое превосходство, то обращался к федаям покровительственно, как бы показывая – я, дескать, тоже «левый», молодой, как и вы, но не заблуждаюсь, то угрожал…
В диспуте федаи вышли явными победителями. С документами в руках они опровергли инсинуации Банисадра, губернатора и пасдаров о причинах событий, а главное, о том, что федаи якобы чуть ли не сами убили своих вожаков. Они доказали, что властями и пасдарами акция против федаев была запланирована, что четыре их товарища преднамеренно, без какого-либо следствия и суда были убиты пасдарами, а газета, принадлежащая Банисадру, «Энгелаби Ислами», еще до столкновений в Гомбад-Кабусе поместила сообщение об инциденте.
Банисадр безуспешно развивал свой главный тезис: это непорядок, которого нет ни в одной другой стране, когда политическая организация имеет оружие. Однако федаи уверенно опровергли этот «аргумент»: как политическая партия «федаи иранского народа» оружия не имеет, оружие у народа, у его лучших представителей – которые не могут его сложить, пока не кончилась революция.
Не помогла Банисадру и горячность. «Я проведу всенародный референдум, – кипятился он, – о сдаче федаями оружия!» В общем, Банисадр провалился, и весь город смеялся над ним.
Раздосадованный Банисадр выступил перед пасдарами: федаи – это враги, «я их не боюсь», правильно сделали, что казнили четырех федаев в Гомбад-Кабусе, только вот надо было оформить все это дело «судом». Через несколько дней он организовал демонстрацию «базара» в свою поддержку против федаев. Демонстрация оказалась жиденькой.
Воспользовался он митингом по случаю годовщины смерти Моссадыка. Какой контраст по сравнению с прошлым, 1979 годом! Тогда на митинге были сотни тысяч, сейчас набралось едва ли несколько тысяч. Тогда имя Моссадыка сразу же после революции использовалось в попытке единения различных слоев иранского общества, хотя не всем им был приемлем Моссадык. Тогда на митинге выступали и Телегани, и федаи, и моджахеды, и Базарган. О Банисадре никто и понятия не имел. Сейчас на платформе Банисадр. Тогда главной темой была победа революции и необходимость ее закрепления. Сейчас только что избранный президент ни с того ни с сего поливал грязью Советский Союз! Себя, конечно, он назвал «сподвижником» Моссадыка, хотя он во время Моссадыка был еще совсем мальчишка. До того разошелся президент (наверно, и потому, что слушали его очень плохо), что чуть не объявил войну «другой сверхдержаве» – не посмотрим, говорит, что цвет у нее красный…
С очередной антисоветской речью Банисадр выступил и на митинге по случаю наступления иранского нового года Ноуруза. По этому же поводу был устроен «садам», поздравление президента дипкорпусом, – традиция старая, шахских времен. Только теперь дело обстояло иначе.
Прибыли главы дипломатических миссий в дом, где ранее помещались административные службы премьер-министра. Долго ждали в густо накуренной комнате, затем повели нас в другую небольшую залу, где уже светили прожектора и стояли телевизионные камеры, а посему было жарко и душно. Шеф протокола бегал, суетился: «Ваши превосходительства, пожалуйста, по старшинству, прошу вас, по старшинству…» А «их превосходительства» за долгие месяцы революции уже отвыкли от этих быстрых построений по «старшинству», т. е. по времени пребывания во главе миссии в Иране, безбожно путались, обижая тех ревнивых и чувствительных послов, кто хорошо помнил свое место. Мне было легко, я уже был шестой по старшинству. Дуайеном был посол ЧССР Владимир Полачек.
Банисадр появился в голубой рубашечке без галстука. Полачек произнес традиционную приветственную речь по-английски, не зная которого, президент ничего не понял, так как никто не удосужился ему перевести.
Банисадр произнес ясно неподготовленную речь, главной темой которой были призыв к поддержке национально-освободительных движений и борьбе со «сверхдержавами». Вразумлял он дипломатов на персидском языке, а посему большинство ничего не поняло. Потом пошел по длинной линии послов здороваться, а в конце вернулся к моему месту, забегали фотографы, защелкали затворы аппаратов – сфотографировались. Дипкорпус, повидавший на своем веку многих деятелей, явно не принимал всерьез Банисадра в качестве президента. Никому не хотелось подходить к нему и побеседовать, как это обычно водится при встречах дипломатов с государственными деятелями. Банисадр стоял практически в одиночестве у стола со сладостями, а затем и ушел. Послы бурно поспешили вослед домой.
Когда в следующем, 1981 году Банисадр, выступая на митинге по случаю второй годовщины революции, понес уже совсем неприкрытую антисоветчину, слушавшие его едва не смели трибуну – не столько из-за чувства протеста, сколько потому, что надоели всем этим антисоветские речи с нелепыми выдумками. Качались микрофоны перед носом Банисадра, он ловил их рукой, но речь продолжал, как будто ничего не происходит, упрямо. В тот день опять была организована встреча дипкорпуса с президентом. На этот раз мы сидели в зале в креслах. Вошел Банисадр, не зная, что делать, пошел по рядам здороваться. Потом сел за столик впереди кресел и произнес речь. На сей раз содержание было другое: помогайте нам в войне с Ираком, а потом мы посмотрим, кто как себя вел во время этой войны, и сделаем соответствующие выводы. Закончил. Шеф протокола спросил, какие вопросы будут к президенту. В зале царило молчание. Протокольщик в недоумении еще раз попросил задавать вопросы. Никто не хотел этого делать. Наступила небольшая пауза. «Что мне делать?» – спросил Банисадр у шефа протокола. Тот ответил: «Вы можете покинуть зал». Президент встал и ушел. Со вздохом облегчения послы поспешили домой.
Я подошел к его ближайшим помощникам, Санджаби (сын известного деятели «Национального фронта» Керима Санджаби) и Форхангу, спросил: почему вы начиняете президента антисоветскими анекдотами и глупыми историями? Оба стали клясться, что они это не делают, – Банисадр сам любит читать антисоветские писания французских ренегатов….
Об уровне развития Банисадра говорил и такой факт: выступая на спешно собранном, хотя и с большим опозданием, собрании по случаю 2000-й годовщины со дня рождения Авиценны, Банисадр с серьезным видом утверждал перед аудиторией, что Авиценна знаменит только потому, что был ярым проповедником ислама!..
Встречи с Банисадром
По долгу службы мне приходилось, конечно, не раз встречаться и беседовать с Банисадром. О первой встрече, когда он еще был «никто» на иранской политической сцене, уже упоминалось.
Должен сказать, что принимал он советского посла после запроса о встрече весьма быстро и оперативно. И в этом, и в манере держаться во время разговора Банисадр разительно отличался от того президента, который на митингах поносил Советский Союз. Более того, в беседах у него чувствовалась какая-то заинтересованность, любопытство поговорить с собеседником явно из другого, непривычного ему мира.
Он пытался держать себя, так сказать, в официальных рамках, не позволял себе ни выпадов в адрес нашей страны, ни неуместных выражений, был скорее деловит, но не безразлично деловит, а выступал как лицо, заинтересованное в хороших отношениях с Советским Союзом.
В июне 1980 года поехал к президенту, который расположился в бывшем служебном помещении премьер-министра, пока не закончится реконструкция под резиденцию президента громадного здания бывшего офицерского клуба. Сидя в ожидании в комнате с какими-то еще посетителями, мы увидели, как дверь распахнулась и, шелестя своими халатами, вошел не кто иной, как Халхалиль – глава исламских трибуналов, первый, кто встретил нас при посещении Хомейни в Тегеране сразу после революции. Он ласково прижал нас к своему животу, выразив сожаление, что мы не знаем азербайджанский (?!) язык, стал говорить о своих родственниках в Советском Союзе, о намерении обязательно посетить их осенью. Затем он расшумелся на секретарей Банисадра, почему «сафир шурави» (советский посол) сидит в этой комнате, почему посла не угощают чаем и что-то еще тому подобное.
Забегали «чаеносы», нас пригласили в другую приемную, где секретари Банисадра – совсем «светсткие» люди, бывшие при шахе на дипломатической службе, – попросили извинения за задержку: президент записывается на телевидение – интервью, вернее, беседа о… диалектическом материализме. Он скоро кончает, пейте, пожалуйста, чай. Халхалиль, победоносно оглядев секретарей, кивнул нам головой и удалился животом вперед. Вскоре в двери, куда вышел гроза «либералов», появился один из их вождей – Форухар. Вернее говоря, сначала появились торчащие вперед усы, а затем уже сам Форухар. Секретари ему сказали, что президент «очень занят», да вот и «сафир шурави» ждет возможности поговорить с президентом. Усы, недовольно топорщась, удалились.
Поскольку время явно затягивалось, Тагави, один из секретарей Банисадра, выскочил из-за стола, пошел к президенту. Вернувшись, спросил нас, обедали ли мы. На часах было 12.30, мы ответили, что, конечно, нет, еще рано. Тогда Тагави спросил, по поручению Банисадра, не согласились бы мы пообедать вместе с президентом. Мы ответили, поблагодарив, что согласны, если, конечно, президент не опасается, что мы испортим ему аппетит своим разговором.
Затем мы прошли через служебный кабинет, где телевизионщики сматывали провода и убирали аппаратуру, прямо в столовую позади кабинета. Банисадр ждал нас там.
Обед был чисто по-ирански: рис, баклажаны в коричневом соусе, кислое молоко, чурек и холодная вода. Завязался разговор. Я рассказал ему, что недавно был в Москве, о добрых настроениях советских людей в отношении Ирана, о недоумении, почему в Иране развивается недружелюбие к соседу который ничего плохого Ирану не сделал, более того, симпатизирует иранской революции.
Банисадр поначалу попытался приписать всё событиям в Афганистане, забыв, что антисоветский курс уже был взят в Иране задолго до афганских событий в декабре 1979 года. Одни, дескать, опасаются переноса в Иран волнений в Афганистане, другие – наличия советских войск в Афганистане, которые-де могут угрожать Ирану; третьи утверждают, что в связи с «возрождением» ислама в Иране Советский Союз решил военной силой подавить исламское движение.
Пришлось рассказать Банисадру историю советско-афганских отношений.
С началом войны с Ираком Банисадр надел военную форму. Принимал он меня уже в помещении штаба верховного главнокомандования, в том самом кабинете, где находился последний его обитатель генерал Азхари. Крутом суетились уже военные адъютанты. Вскоре Банисадр уехал на юг, «на фронт», как он сказал, и заявил, что не вернется в Тегеран, пока враг не будет изгнан из пределов родины. Показывали его фотографии: на мотоцикле, за спиной здоровенного парня, на заднем колесе, уцепившись руками и плотно прижавшись (штанина на ноге вздернулась, обнажая голые ноги президента), «верховный главнокомандующий осматривает поле боя в двухстах метрах от противника» – так гласила надпись под фотографией. Иногда показывали по телевидению: что-то темное, неразборчивое, составленное из громоздящихся фигур солдат, снятых со спины; нагнувшись, они рассматривают что-то внизу. Голос диктора: президент на фронте беседует с бойцами. Президента не видно, он где-то внизу, в темноте, за крупными спинами солдат на переднем плане.
Однажды понадобилось срочно встретиться с президентом. Он пригласил прибыть к нему на «фронт» в г. Дизфуль на спецсамолете. Пришлось лететь. Этим же спецсамолетом, как оказалось, в Дизфуль направлялись тогдашний премьер-министр Раджаи и председатель парламента Рафсанджани, глава ИРП – Хаменаи, военный министр Факури, сын аятоллы Монтазери и еще какие-то люди в халатах и тюрбанах мулл. Собственно говоря, все высшее руководство страны.
Все они чувствовали себя неловко, обнаружив присутствие в их компании советского посла. Думаю, что Банисадр нарочно устроил такую компанию. Делать было нечего – надо лететь, и им и нам. Раджаи и Хаменаи держались особняком, здороваясь, сухо кивнули, Рафсанджани, напротив, показал расположение, затеял беседу о том, о сем. Младший Монтахери был также общителен. Конечно, в разговоре на несущественные общие темы.
Вскоре под нами показались диковинные, причудливой формы, торчащие угрожающе кверху хребты. Это были горы Загрос, отгораживающие Центральную Персию от юго-западных районов. Внизу чернели, кажется, бездонные ущелья, вился оттуда, как из ада, дымок. Мрачная и грозная картина. Эти горы – естественное препятствие для движения на Тегеран с юго-запада. Туда идет важная дорога через перевал, и ее конечный пункт – Дезфуль, куда мы летели. Горы сменились солнечной равниной с хорошо обработанными полями. Самолет снизился и мягко сел на огромной военно-воздушной базе в Дезфуле. Это была одна из бывших американских авиационных баз стратегического назначения. Сплошь бетонированные или асфальтированные поля, полосы, площадки, спрятанные в землю заправочные устройства. Надписи на английском языке. Вчера, как сообщали газеты, иракцы бомбили с самолетов базу в Дезфуле. Сегодня на некоторых полосах видны наспех заделанные ямы.
Впрочем, и встретившие самолет иранские офицеры ВВС также имеют все повадки американских военных, выучка-то американская.
На автобусе всей компанией долго едем между аккуратных коттеджей, выстроенных в свое время для американских военных. Дома утопают в зелени деревьев, необычно для Ирана чисто на улочках. И тут вспомнилось, почему же все иранское руководство направилось в Дезфуль: Банисадр назначил заседание Высшего совета обороны, председателем которого он являлся, в ответ на жалобы премьер-министра Раджаи, что президент уклоняется от исполнения своих обязанностей. Раз так – пожалуйста, прибывайте в Дезфуль к президенту на заседание.
Банисадр помещался в одном из домиков, куда вошла вся наша братия.
Через короткое время нас провели к президенту. Банисадр находился в небольшой комнате, как бы разделенной на две части. В одной у стены находилась простая кровать с солдатским одеялом и у окна – молитвенный коврик, с куском спрессованной земли из Мекки, до него молящийся прикасается лбом, когда бьет поклоны; в другой – длинный стол для заседаний, небольшой столик для разговора в более узком составе, за который усадили нас. На стенах и на стендах – громадные карты, скорее упрощенные схемы боевых действий на фронте. Обозначения расположения своих и неприятельских частей, направлений возможного удара или движения.
Хозяин был в военной форме, остался доволен нашим комплиментом, что форма ему идет. Держался уверенно и дружелюбно. Расспрашивал о нашей политике и… даже, показалось нам, что немного тянул время, чтобы продемонстрировать тем, кто в передней, что у него важное дело с советским послом.
Распрощавшись с Банисадром, вышли в приемную залу, где нас пригласили пообедать за одним столом с высшим руководством. Все расселись без какого-либо протокола. Подавали чело-кебаб – известное иранское блюдо, вроде люля-кебаба на шампурах с рисом и сырым яйцом и зеленью. Плюс чай. Голодное руководство уплетало с завидной быстротой. Им было не до разговоров с нами, да и чувствовали они себя в нашем присутствии неловко. И мы тоже.
Руководство затем пошло к Банисадру совещаться, а мы поспешили на отлетавший в Тегеран самолет. Теперь он был нагружен ранеными бойцами. Снова круги, горы, и, наконец, вырисовался хребет Эльбурс, у подножия которого – Тегеран. Но все закрыто мощнейшей черной, иссиня-черной, громадной тучей, она уже над Мехрабадским аэропортом. Садиться нельзя. Тяжелый самолет на малой высоте делает над городом крутой разворот – перекосились улицы, крыши домов, автомобили, поплыло все куда-то кверху – по машине забарабанил град и потоки воды. Летчики с трудом развернули самолет, который ураганом уже бросало из стороны в сторону, и поспешили убежать от тучи на восточную окраину города, там есть военный аэродром Дюшантапе, на той самой военно-воздушной базе, на которой началось победоносное восстание в феврале 1979 года. В кабине стало темно. Лишь изредка она освещалась вспышками молнии. Моторы, казалось, ревели на пределе. Из окна снижающегося самолета видно, как ветер гнет к земле деревья вокруг аэродрома, летит в воздухе всякий хлам, бумаги, тряпки, пыль. Самолет летит в какую-то пылевую тучу. Удар снизу, подскок, снова удар, и мы катимся по бетонке. Еле успели подрулить поближе к зданиям, как налетел догнавший нас шторм… нет, штормище, со страшной силы ветром, потоками воды. Еще пять минут – и было бы, пожалуй, поздно. Поездка была памятной.
Недели через три встретился с Банисадром уже в Тегеране; он занял под резиденцию дом, принадлежавший наследнику шаха. В отличие от других присутственных мест здесь был порядок, начиная с ворот, где стояли вежливые полицейские (а не пасдары), и до приемной. Накануне Банисадр принимал парад выпускников военной школы. Все было в лучших армейских традициях. Чувствовалось, что подтянутость, воинские ритуалы по душе не только президенту, но и всем офицерам. Устали все от бестолковщины.
Здесь у Банисадра миниатюрный кабинет, где уже стоят стационарно кино– и телекамеры. На тот случай, когда надо будет срочно давать интервью. Громадный портрет Моссадыка. За большим столом – миниатюрный президент, немного отдохнувший, в неизменной голубой рубашечке без галстука. Только вот после пребывания в районе боевых действий у него началось подрагивание какого-то мускула на лице.
На этот раз, помимо других вещей, говорили и о войне Ирана с Ираком. Банисадр высказывал здравые мысли, одобрительно отозвался о позиции Советского Союза. Он, Банисадр, оптимистично настроен относительно перспектив мира с Ираком. Иран, конечно же, согласен выполнять договор 1975 г. с Ираком о прохождении границы. Мир возможен, если Ирак займет такую же позицию, но нужны и гарантии. «Иран не может быть караван-сараем, который, кто захочет, может грабить в любое время», – говорил он. Нужен мир, «лучше на день раньше окончить войну, чем ждать блистательной победы», – сказал он в заключение. Пребывание в районе войны, видимо, оказало на него влияние. Но, как мы увидим позже, не он распоряжался в Иране судьбами людей и вопросами войны и мира.
В одной из встреч Банисадр при обмене мнениями о положении внутри страны сказал, что главная задача сейчас – освободиться от зависимости от США. Дело было весной 1981 года.
Я спросил: а разве это задача еще не решена?
Банисадр ответил, что зависимость от США в Иране, к сожалению, еще существует. Она имеется и в экономике, и в военном деле, а главное – в сознании многих людей, особенно интеллигенции. Эту интеллигенцию Банисадр назвал «мелкобуржуазной» и колеблющейся. Однако он сразу сказал, что задача одновременно состоит в том, чтобы не попасть в зависимость от кого-либо другого, например Советского Союза. Однако, если говорить о США, то здесь задача освобождения от зависимости, а с СССР дело другое – задача состоит в налаживании добрососедского сотрудничества.
Когда я заметил, что некоторые деятели без устали стараются поносить Советский Союз в своих выступлениях, Банисадр запальчиво воскликнул: «Я готов говорить о необходимости добрососедства с СССР всем и в любом месте!»
Я, конечно, поддержал это благое намерение Банисадра, но он так и не выступил с подобным заявлением ни перед кем и нигде. И никогда.
Тучи над Банисадром ввиду его разногласий с высшим духовенством по поводу назначения премьер-министра и состава правительства сгущались. Уже как вызов президенту были арестованы без его согласия назначенные им юридические советники президента. Проходили не раз «демонстрации» против Банисадра. Президент нервничал. Власть уходила из его рук. Хомейни загадочно молчал. Во всяком случае, не заступался за президента.
Последний раз я встретился с Банисадром в начале июня 1981 года. Он был довольно мрачным. Сказал, что хотя положение на фронте хорошее, но войну надо кончать и поскорее. Война выгодна лишь Соединенным Штатам, поскольку ослабляет и Иран, и Ирак. Тогда главной силой в районе Персидского залива становится Саудовская Аравия – давний ставленник США. Советские предложения по поводу обеспечения безопасности в Персидском заливе хорошие, они могут лечь в основу сотрудничества государств. Весьма интересны предложения неприсоединившихся стран об условиях прекращения военных действий. Можно уже начать разрабатывать детали. Многое можно сделать, но – тут он устало махнул рукой – положение внутри страны таково… И не продолжил мысль.
Я осторожно попробовал заговорить о внутренней обстановке. Банисадру было явно неприятно говорить на эту тему, он увернулся, сказал: чтобы рассказать точно, надо хорошо сформулировать мысли и оценки, давайте встретимся еще раз, продолжим обсуждение…
Больше встретиться не пришлось. Вскоре я уехал в отпуск в Москву, где и узнал о смещении его с поста президента и тайном побеге из Тегерана в Париж вместе с вождем моджахедов Раджави.
Парламент
Вскоре после избрания президента в марте 1980 года началось выдвижение кандидатов в первый республиканский парламент – меджлис. Он – однопалатный. Опять уйма кандидатов, желающих попасть в парламент. Уже в начале марта в Тегеране было зафиксировано 470 кандидатов на 30 мест. Партии спешат со своими списками, выделяется Исламская республиканская партия, она явно решила взять реванш за президентские выборы. Действует напористо, решительно, обливая грязью всех других кандидатов, да и силы у нее солидные – здесь и муллы, которые будут прямо говорить в проповедях, за кого надо голосовать, кто, так сказать, «Аллаху угоден»; здесь и составы избирательных комиссий, в которых, разумеется, доминирующее положение занимают муллы или «активисты»-религиозники; здесь и просто «помощники», вписывающие за неграмотного избирателя имена кандидатов в депутаты в бюллетени.
Начали не только поступать, но даже и публиковаться в печати сообщения о том, что в ряде мест решили не регистрировать кандидатов от левых организаций – «моджахедов» и «федаев». Аятолла Кяни – «руководитель Министерства внутренних дел» – заявляет, что такие действия правильные. Ведь депутаты должны будут приносить присягу на Коране. «Как же это можно, чтобы безбожники-марксисты богохульствовали со святой книгой?»
Но левые партии пока не смущаются, настойчиво выдвигают кандидатов, развешивают свои плакаты с предвыборными заявлениями-программами. Особо сильная агитация ведется в городах. Тегеран весь снова в плакатах: фотографии кандидатов, призывы-лозунги партий. Очень много на улицах моджахедов. Молодые симпатичные юноши и девушки вывешивают свои плакаты, раздают листовки. Увидев на нашей автомашине красный флажок с серпом, молотом и звездой, приветливо машут, улыбаются. Развешивают свои эмблемы: там серп, вместо молота – винтовка, а наверху пятиконечная звездочка.
«Нацфронт» надеется также взять реванш. Очень много кандидатов от этой либерально-буржуазной организации, и людей довольно известных, во всяком случае, по прошлым временам – давним и недавним.
Выборы состоялись 14 марта. Избиратели должны либо расписаться на бюллетене, либо поставить отпечаток пальца, так часто на Востоке заменяющий факсимиле.
По телевидению показывают, как голосует Хомейни со своей семьей. И ему в паспорте проставили особый штампик – проголосовал, значит. Голосовал дома, к нему явились с урной – плетеной корзиной, обшитой материей, в которой проделана дырка.
Банисадр, видимо, чувствовал, что в пику ему религиозными деятелями создается такой «парламент», который будет пытаться поставить его в подчинение. Уже в 2 часа дня он заявил, что имеется много жалоб на ход выборов: на избирательные участки приходят муллы и тут же агитируют, попросту приказывают, за кого нужно голосовать; много случаев, когда на участки приносят уже где-то заполненные бюллетени (откуда же бюллетени?); на избирательных участках находятся люди, которые сами вписывают в бюллетень за других фамилии кандидатов в депутаты…
Во время выборов были и стычки. В следующие дни появились заявления с протестами против фальсификации выборов. Известный деятель «Нацфронта» Форухар демонстративно в знак протеста отказался баллотироваться.
«Моджахеды» начали требовать отмены выборов, назначения новых ввиду массовых фальсификаций и нарушения избирательного процесса.
Банисадр выехал в небольшое местечко Лангеруд – на дороге между Тегераном и Рештом. Поводом послужило довольно любопытное событие: местные моджахеды в день выборов арестовали судью и состав местной жандармерии, чтобы они не вмешивались в выборы. В результате, как заявил в бешенстве Банисадр, не осознавая, видимо, комичности момента, депутатом от Лангеруда был выбран «коммунист».
Долго подсчитывали результаты голосования по всей стране. Появляются сведения и об избрании кое-где деятелей «Нацфронта», даже моджахедов (потом часть из них выкинут из парламента, часть уйдет сама – сейчас они радуются, все-таки в народе они имеют популярность).
25 мая первый республиканский парламент в Иране был открыт. Своей резиденцией он избрал себе новое здание бывшего сената, а не традиционное историческое здание меджлиса в старой части города.
Последний раз я был в нем в октябре 1978 года, когда шах держал свою последнюю речь. Сегодня здесь будут первые речи новых правителей страны.
Весь район сената оцеплен вооруженными отрядами, такого при шахе не было. И парадный, красивый подъезд не используется. После тщательнейших проверок послов пропускают через узкую боковую дверь. Кругом уйма вооруженной охраны. Кого и от кого? Но выражение лиц у охранников (многие с израильскими автоматами «узи») бездумно-свирепое, одним словом, решительное.
В просторном вестибюле сейчас никто не задерживается для разговоров. Прибывших подталкивают наверх – на балкон. Там с правой стороны (не в центре, как ранее) – места для послов. Человек 5–6 фотографов, не стесняясь, фотографируют каждого посла по нескольку раз, видимо, выжидая различные позы и ракурсы. Это становится противно. Ведь крайне неприятно, когда новая служба контрразведки обновляет архивы и досье старой разведки столь наглым образом. О том, что из всей службы шахского САВАКа новые власти совершенно не тронули управления, имевшие дело с иностранцами, известно хорошо всем.
Внизу в зале – места для депутатов. Они начинают собираться и рассаживаться. Очень много тюрбанов и черных шелковых накидок. Сквозь некоторые импозантные тюрбаны сверкают иногда лысины, какие-то неофициальные, домашние. Впереди за отдельным столиком – члены всемогущего Исламского ревсовета. Среди них важно развалился живописный Бехешти. Прошел сердитый, с развевающимся халатом Халхалиль, затем Хаменаи, толстый Эшраки – зять Хомейни. В отдельных креслах сидят другие тюрбаны – либо очень старые, ушедшие в себя, либо помоложе, эти оживленно дискутируют друг с другом.
Но есть депутаты и в пиджаках, большинство из них без галстуков (ныне это признак демократии, хотя и распространяется слух, что, дескать, высшее духовное руководство запретило ношение галстуков, поскольку-де они символизируют крест – другую веру!). Вид делегатов простоватый, и не только по одежде. Президента Банисадра нигде не видно.
Наконец расселись. На трибуну взошел аятолла Кяни, в качестве «руководителя» Министерства иностранных дел объявил заседание открытым.
Потом Кяни объявил о решении временно поручить руководство работой парламента совету, составленному как из самых старых депутатов – это представители «Нацфронта» Сахаби и в качестве его заместителя Базарган, так и самых молодых (были названы две фамилии, ничего нам не говорящие).
Неожиданно со своего места вскочил Халхалиль. Он выкрикнул, что ничего против Сахаби не имеет, но категорически против «контрреволюционера» Базаргана.
Кяни не смутился. Он кратко ответил, что излагает решение Исламского ревсовета. Тогда Халхалиль сказал: ну, если так, мне остается лишь подчиниться.
Итак, первая стычка в парламенте произошла на первых минутах его работы. Что же будет дальше?
Банисадра в зале все не было.
Кяни начал держать речь. Он восхвалял успехи исламской революции. Что же за успехи? За год, говорил он, народ уже пять раз голосовал: за республику, за совет по выработке конституции, за конституцию, за депутатов в парламент. Нигде ничего подобного в мире не было…
Кто-то подал Кяни записку. Он прочел ее про себя и сказал: «Да, я забыл упомянуть, что мы еще ведь выбирали президента».
Что же это аятолла Кяни забыл сказать – нечаянно или нарочно? Послы зашептались. Преобладающее мнение было, что неспроста «забыл» Кяни о таком важном моменте, как выборы президента. Уже тогда духовенство решило, что этот президент – Банисадр – их не устраивает.
Потом на трибуне появился сын Хомейни, Ахмад, он зачитал послание отца. В это время как-то бочком незаметно в зале появился президент Банисадр, сел на один из стульчиков в передних рядах, как бы показывая, что его мало беспокоит обструкция со стороны парламента и неуважение к нему.
В своем послании Хомейни ничего нового не сказал, его наказ депутатам был прост: служите народу, главное во всей деятельности – ислам; ни левых, ни правых, ни Восток, ни Запад – ислам; делайте хорошие планы и исполняйте их – это ислам и т. д. Сплошное заклинание именем ислама без каких-либо конкретных или хотя бы в общем сформулированных целей.
На трибуне Банисадр. Первое выступление президента. Оно, очевидно, должно быть программным. Ведь этого ждут все.
Банисадр громогласно объявил, что доложит парламенту об экономическом и политическом положении страны. Это хорошо. Говорит он без бумажки. Но начал он с нападок на… курдов, угрожая им всем, чем возможно. Не поймешь: то говорит, что национальный вопрос в Иране разрешен, то, что это главная проблема. Где же доклад об экономике? А, вот оно что: экономика должна быть «исламской». А что это такое – неизвестно. И еще: независимость, независимость, независимость. От всего и вся. А как ее достигнуть-то? Из «экономики» только одно заклинание: надо работать…
Внешняя политика: «ни Запад, ни Восток, а ислам». Все очень просто. И еще: усилить борьбу со сверхдержавами. Все.
Внутренняя политика: борьба с инакомыслием путем проведения «культурной революции».
Больше в речи ничего не было. Да, неважно выглядел первый президент со своей первой речью в первом парламенте на первом его заседании.
За президентом вышла группа мальчиков. Пропели кем-то недавно сочиненную странно звучащую песню: «Мы не Запад, мы не Восток, а вулкан, извергающий революционную лаву…» Этот отблеск показной революционности так и переливался в игре огней драгоценных камней в перстнях святых особ, горделиво восседавших на мягких, кожаных креслах, где еще недавно заседали шахские сановники…
Депутаты стоя приняли присягу после того, как на столик положили Коран. На этом вся церемония закончилась. Мы поплелись к выходу. В просторном фойе пасдары фотографировались вместе с улыбающимся Бехешти. Многим пришла в голову одна и та же мысль: не будет этот парламент даже подобием буржуазной демократии, он будет служить ширмой для действий духовенства…
Виражом, скоро пошли странные процессы в самом этом «парламенте». Там была создана комиссия по проверке полномочий. Своя внутренняя комиссия. Конечно же, из духовенства. Она лишала мандатов тех, кого считала неподходящими для депутатского места, не считалась с тем, что тот или иной депутат был честно выбран избирателями. Духовенство отбирало людей даже из числа ранее отобранных.
Поделиться книгой: