Помоги проекту - поделись книгой:
Вскоре вспыхнули волнения у туркмен, затем у белуджей…
Одним словом, отсутствие правильной и справедливой национальной программы давало узнать себя с первых дней революции.
Это способствовало вползанию страны в хаос и анархию. Положение складывалось серьезное.
Анархия
После того памятного дня, когда Базарган как премьер нового революционного правительства, неловко и вроде бы сконфуженно, озираясь по сторонам, вошел в сопровождении вооруженных парней в здание премьер-министра, что символизировало установление нового государственного строя в Иране, как-то сразу и не почувствовалось установление порядка в стране, т. е. власти.
Дни проходили за днями, все ожидали каких-либо решительных действий, хотя бы декретов нового правительства, меняющих обстановку, но, увы, ничего этого не было. И стало ясно, что нет целеустремленных действий и нет твердой власти потому, что нет передовой партии и вожаков, которые вели бы за собой народ и опирались на него, поэтому нет и идеи переустройства общества.
С элементами анархии, которые, в общем-то, наверно, неизбежны при революции, решительной борьбы не велось.
Началось сведение счетов с остатками прежнего режима, вернее говоря, с лицами, занимавшими более или менее видные посты при шахе, в основном с военными. Заработали «исламские» суды-трибуналы над не успевшими сбежать генералами и офицерами. Кто назначал этих судей – не известно. Иногда в трибуналах при допросах мелькала фигура Язди – «исламского Робеспьера».
Суды были скорыми. Защиты не полагается. Главное обвинение – «служение дьяволу и разложение». Приговоры однотипны – расстрел. Через полчаса после вынесения приговора. Чтобы даром не кормить.
И фотографии. До расстрела – со связанными руками, сидят под черной классной доской, на которой начертаны подходящие изречения из Корана. На груди табличка с надписями обвинений. Часто головы забинтованы или в синяках – следы допросов.
Затем снимки расстрела во дворе, до восхода солнца, при свете электрических ламп или автомобильных фар: фигуры с завязанными глазами у столбов, у многих подогнулись колени. Пасдары тщательно целятся, стреляют с 10–15 шагов.
Затем снимки крупным планом лиц, уже мертвых, расстрелянных, трупы на столах в морге, вдвигаются, выдвигаются на каталках в морозильные шкафы. Вооруженные бородачи смотрят гордо в объективы фотоаппаратов, а то иногда и испуганно на дело рук своих.
Фото крупные, каждый день. На целые полосы газеты. Печатаются как бы с удовольствием.
Фотографий судей нет. Ни одного.
Это – в Тегеране. То же происходило и по всей стране. Кто вершил суды? Не известно.
Волна террора захлестнула страну. Дошли слухи о возмущениях до Хомейни – слишком много самоуправства. Он объявил: ревтрибуналы прекращают свои действия, отныне будут судить нормальные суды.
6 апреля Базарган со всем составом правительства выехал в Кум к имаму – требовал вмешательства: дайте возможность функционировать правительству, надо прекратить своевольничанье, беззаконие. Хомейни вроде бы согласился: раз назначено правительство, ему надо дать возможность действовать.
У каждой революции есть свои жестокие, неизбежные жестокие нормы. На то она и революция. Но моральная высота тех, кто встает у власти в результате революции, определяется и степенью великодушия к своим противникам, тем, кто не представляет опасности для революции. Неладные дела творились в Иране. Почему-то позволили сбежать за границу всем бывшим премьерам: Амузгару, Шарифу-Имаму, генералу Азхари, наконец Бахтияру, тому последнему премьеру шахского режима, который залил кровью улицы Тегерана. Впрочем, в Иране все знали и открыто об этом говорили, что Бахтияра, своего товарища по партии, спас Базарган – позволил ему тайно покинуть Иран. Родилась шутка: Бахтияр спасся через Базаргана (Базарган – это также и название пункта на границе с Турцией).
Куда смотрит стрелка компаса?
Определения внешнеполитического курса нового Ирана, естественно, более всего ожидали иностранные дипломаты в Иране. Бедняков на окраинах этот вопрос, пожалуй, меньше всего интересовал. Дипкорпус хотя за время революции и поредел, но ненамного. Испытанные в различных переделках на перекрестках международных дорог, привыкшие не показывать эмоции на своих непроницаемых лицах и мало чему удивляться, иностранные дипломаты стремились по любым, даже небольшим признакам определить, на какой румб международного компаса будет править новое руководство Ирана.
Поначалу западные дипломаты со вздохом горечи было решили: раз революция – значит дело пойдет влево внутри страны и вовне ее. Значит, пойдет Иран ближе к Советскому Союзу. И слухи распространяли о левом, чуть ли не прокоммунистическом окружении Хомейни в Париже. И нет-нет, а ловили мы, советские дипломаты, завистливые взгляды своих коллег по дипкорпусу – дескать, как вам будет хорошо. Лозунги «Смерть США!», «Долой США!» и тому подобное во время демонстраций и митингов не предвещали хорошей перспективы и для отношений Ирана с западными странами – союзниками США.
Когда был замечен лозунг «Долой Советский Союз!», глаза некоторых наших западных коллег наполнились умилением и нескрываемой радостью: «Ага, дело не так уже плохо!» Ну а когда после некоторого перерыва в Иран начали вновь прибывать различные американские «советники», «специалисты», то оснований для беспокойства у западных стран оставалось меньше, хотя и чувствовали они себя в Иране неуютно.
Уже через пару недель после революции иранская печать поместила сообщение о том, что президент Картер предлагает Ирану развитие всяческих связей по всем направлениям, включая связи по военной линии (!). Предлагает так, как будто не было и революции, носившей явно антиимпериалистический и антиамериканский характер.
Контрастом этому служило почти одновременное сообщение в печати о захвате моджахедами с боем американских шпионских станций на побережье Каспийского моря. Эти станции, собирающие с помощью секретнейшей электронной аппаратуры разведывательные данные о Советском Союзе, продолжали спокойно функционировать все время правления Бахтияра, да и правительство Базаргана никак не препятствовало их деятельности. Собираемые станциями данные передавались автоматически на американский спутник связи. Так иранская территория продолжала использоваться агрессивными империалистическими силами, борьба с которыми была провозглашена одной из целей иранской революции!
Моджахеды четыре дня вели бои с охраной станций, пока она не пала. Американцы даже срочно прислали в Тегеран свой самолет для вывоза секретной аппаратуры и людей.
Тем не менее в конце мая вновь появилось сообщение о том, что эти разведывательные станции, оказывается, продолжают свою работу против Советского Союза с согласия иранского правительства! Два корреспондента «Интернешнл геральд трибюн» посетили станции, описали их, указав, что обслуживает их лейтенант Джавахери, учившийся в США на ракетчика, станции работают в автоматическом режиме; у него приказ – поддерживать работу станций, пока правительство США (?!) не скажет, что делать, и т. д. Обеспокоен он лишь тем, как бы станции не попали в руки… русских.
Позднее, в июне 1979 г., США, как мне сообщили Язди и Амир-Энтезам, обратились к Ирану с просьбой о возобновлении работы этих разведывательных станций с целью якобы проверки, выполняет ли Советский Союз соглашение ОСВ-2 (!), только что заключенное в Вене. Иранцы ответили, что, исходя из положения Ирана как страны, вступившей в «движение неприсоединения», и учитывая «дружественные отношения» с СССР, такое согласие американцам не может быть дано. Если же США обратятся к СССР и тот даст согласие (?!), то Иран может рассмотреть обращение США. Позднее эта не совсем твердая позиция иранского правительства была снята мощной волной антиамериканского движения.
После победы революции левые круги были явно недовольны медлительностью «революционного» правительства в определении курса в отношении США, бывших тесным союзником или хозяином шаха, свергнутого народом. Ничего не было слышно о судьбе ирано-американских военных соглашений, опутавших Иран и тесно привязавших его к военной колеснице американцев, о гигантской трате средств на закупки вооружений в США, т. е. о фактическом финансировании Ираном военно-промышленного комплекса США, о тысячах американских «советников» в Иране и т. д.
Иногда Язди говорил вынужденно что-то невнятное: дескать, надо разобраться, что к чему, – соглашений много, как бы не нанести убытков самим себе. Было видно, что вопреки родившимся в гуще масс, совершивших революцию, требованиям принципиальных изменений характера отношений с США правительство не решается идти на это, ничего не делает или не имеет каких-либо планов.
Базарган принимал без задержки, был вежлив, учтив, но постоянно заводил разговор намеками о каком-то советском «вмешательстве» в иранские дела. Как бы заранее создавал неблагоприятный фон для беседы. Какое вмешательство? Базарган отвечал: да-да, конечно, мы верим вашим заявлениям о невмешательстве, но вот, мол, говорят… И далее следует один вымысел за другим: то переходят границу какие-то вооруженные люди из Азербайджана или из Туркмении…
Спрашиваю: скажите, пожалуйста, где, когда?..
Базарган не отвечает, переходит на другое: в Курдистане действуют коммунисты, может быть, они связаны с Москвой?
Терпеливо даем разъяснения Базаргану, хотя прекрасно знаем, что и сам Базарган понимает, что все его примеры вмешательства – выдумки, но он говорит о них, говорит… Зачем?
Если на беседе присутствовал Язди, то он непременно настаивал на том, чтобы в Советском Союзе открыто критиковали иранское левое движение, поскольку оно, дескать, мешает иранскому народу составить правильное представление о Советском Союзе.
Иногда Базарган откровенно дремал в кресле, предоставляя возможность говорить своим заместителям. Хитрил, как Моссадык в свое время, или действительно уставал?
Странно, что Базарган и его компания во время встреч ни разу не обмолвились словом о Хомейни – ни хорошим, ни плохим. Говорили о делах, о стране так, как если бы не существовало Хомейни. Они не рисовались, просто вели себя естественно. Хомейни для них был явно не вождь, они прикрывались его спиной. Иногда даже позволяли себе отпускать шуточки по поводу «исламской республики».
Естественно, что уже при первых контактах с правительством пришлось поставить много практических вопросов, возникших в ходе торгово-экономических связей, никто в стране решений по этим вопросам не принимал. Власть как бы пропала. Базарган только обещал «рассмотреть» или, еще хуже, «поручить рассмотреть». Кому? Не известно.
Попробовали поставить перед правительством вопрос о перспективах наших торгово-экономических связей, которые были весьма интенсивными. С этой целью в Иран в мае 1979 г. прибыл председатель ГКЭС Скачков С.А. Ничего из этого не вышло. Правительство явно саботировало переговоры, т. е. попросту ничего не говорило, не отвечало, кроме стереотипного заявления: мы все это изучим. А МИД Ирана, которым руководил в то время Язди, дал понять, что визы на паспортах гостей могут быть и не продлены.
Это был – не скрою, к нашему искреннему удивлению – явный, преднамеренный саботаж отношений с Советским Союзом. Впрочем, и отражением общей политики правительства Базаргана – вести саботаж всего и вся, доказывая тем самым неспособность духовенства править государством. Саботировалось все: организация работы промышленности, банков, транспорта – все… кроме связей Ирана с западными странами. И это было заметно всякому.
В Ахвазе на стройке ТЭС «Рамин» все время было неспокойно, кто-то подогревал рабочих против советских специалистов. А иранцев там было занято более 3,5 тысячи человек. В условиях массовой безработицы люди держались за рабочее место, но иранская государственная компания «Таванир» упорно под разными надуманными предлогами не платила за выполненные работы, рабочие не получали зарплату, а их негодование кто-то за спиной искусно направлял против «шурави»: дескать, их вина, что денег не платят.
В Министерстве по делам нефти, где мы предложили советские танкеры для перевозки нефти и нефтепродуктов, поскольку Иран подвергался экономическому бойкоту, вышколенные нефтяные чиновники «из старых времен» высокопарно рассуждали о международных условиях торговли, и все их рассуждения сводились к тому, что им советские танкеры не нужны.
Министерство труда повело кампанию на искусственное сокращение числа советских специалистов как раз с ключевых постов, а без них начавшиеся стройки явно не могли продолжаться.
26 апреля 1979 г. у стен посольства состоялась первая организованная антисоветская демонстрация, которую власти изобразили как шествие «афганцев», протестующих против апрельской революции 1978 года!
В Абадане муллы читают проповеди: в Советском Союзе всех стариков расстреливают, все жены общие, народившихся детей отбирают от родителей для воспитания в специальных колониях…
Явно из кругов правительства распространяется едкий слушок о советско-американском сговоре во время подписания соглашения об ОСВ-2 в Вене относительно «судьбы Ирана». С серьезным видом спрашивают меня об этой фальшивке, состряпанной ЦРУ, и Базарган, и Амир-Энтезам, и Язди. А может быть, они сами ее сочинили и пустили в ход?
Опять к осени поползли служи о переходах с оружием людей в Иран из Советского Азербайджана и Туркменистана.
Стараются и англичане. В так называемом «конфиденциальном сообщении» – приложении к лондонскому журналу «Экономист» – появляется «достоверное сообщение»: ООП вместе с СССР готовится свергнуть Хомейни, и в числе действующих лиц этого вымышленного «заговора» называются Арафат, представитель ООП в Тегеране Хани-эль-Хасан и советские послы в Бейруте и Тегеране…
Обстановка становится все более неблагоприятной. Острие недовольства искусственно поворачивается властями против Советского Союза, советских людей, работающих в Иране. Мы уже эвакуировали всех жен с детьми, многих специалистов. И все же колония довольно велика – более 2,5 тыс. человек, на 90 % – это технические специалисты на местах, без которых встанут стройки, прекратится работа Исфаханского металлургического завода, рудников, шахт, некоторых заводов.
Отношения с простыми иранцами отличные – ни одного недружественного акта. Темная антисоветская волна, клубясь, ползет сверху. Нашим товарищам мы еще и еще раз советуем: выдержку проявляйте, выдержку, мы ведем сотрудничество с иранским народом на его пользу…
Свет и тени
Недружественная позиция правительства Базаргана очень скоро проявилась в отношении к Советско-иранскому договору о дружбе, заключенному еще в 1921 году.
По этому договору, который был первым для Ирана равноправным договором, Советская России, как уже упоминалось, передала Ирану громадные материальные ценности, принадлежавшие России в Иране, – банки, промышленные и торговые предприятия, дороги, телеграф, порты, все концессии и т. д. Договор одновременно свидетельствовал о дружбе иранского и советского народов. Заботясь о равной безопасности обоих соседних государств, он имел статьи (5 и 6), которые, действуя в интересах обеих стран, ограждали Иран от посягательств третьих стран, не давали возможность использовать его территорию во враждебных для Советского Союза целях. Эти статьи договора особо злили тех, кто хотел командовать Ираном еще в давние времена, служили объектом извращенных толкований и нападок на Советский Союз. Именно потому, что они самым существенным образом обеспечивали независимость самого Ирана, не позволяли третьим, враждебным силам манипулировать Ираном в чуждых его народу интересах.
Первая ласточка, как мне кажется, появилась уже в конце мая в газете «Кейхан», когда министром иностранных дел был Язди. Его почерк был виден сразу. В статье все было изображено шиворот-навыворот. В ней Язди дошел даже до утверждений, что Иран вступил в Багдадский пакт, а затем в СЕНТО именно ввиду того, что имел договор 1921 года с Советским Союзом! И соглашение об американо-иранском военном сотрудничестве в 1958 году было заключено Ираном, поскольку Иран имел договор с Советским Союзом! Трудно было придумать более извращенное толкование событий, причин и следствий. Но становилось умному человеку ясно и другое: именно договор 1921 года был препятствием внешним силам в их попытках полностью подчинить себе Иран в антисоветских целях.
Эта статья явилась ответом на неоднократно задававшийся в Иране вопрос: почему же так получилось – прошло более двух месяцев после революции, которая носила такой ярко выраженный антиимпериалистический, антиамериканский характер, а военные договоры с США, которыми шах опутал Иран, не порваны? Язди начал давать ответ весьма оригинальным способом – надо уничтожить договор с Советским Союзом.
Неудивительно, что другие газеты (тогда еще можно было печатать различные мнения) резко выступили против Язди и К°. Газета «Пейгаме Эмруз» поместила, например, статью «Господа! Вы забываете про контрреволюцию!». В ней говорилось, что иранская контрреволюция с любыми союзниками извне не решится на открытое выступление именно ввиду наличия договора 1921 года с Советским Союзом, «который, – открыто заявляла газета, – вызывает такую неприязнь у министра иностранных дел». Даже адмирал Мадани, перешедший на сторону революции, выступал против аннулирования договора.
Язди, видимо, решил сыграть коварную роль. Когда стало ясно, что нельзя избежать аннулирования военных договоров с американцами, он и ему подобные (сам додумался или подсказали из Вашингтона – не известно) сделали связку, усиленно представляя, вопреки логике, что судьбы договоров с американцами и статей 5 и 6 советско-иранского договора должны быть связаны. В июне он заявил об этом газетчикам, чем опять вызвал волну протестов, что несколько приостановило возню вокруг советско-иранского договора. Да и в самом иранском МИДе находились здравые голоса: зачем Ирану наносить самому себе урон, разрывая договор с СССР, станет ли Иран в результате таких односторонних действий сильнее или слабее?
…Однажды, когда я зашел в иранскую парикмахерскую, там была небольшая очередь, пришлось подождать. Через некоторое время сидевший напротив нас молодой человек, извинившись, обратился к нам с вопросом: русские ли мы? Мой товарищ хорошо знал персидский язык, и мы немного поговорили о том о сем с юношей. Оказалось, он из трудовой семьи, учащийся последнего класса гимназии, готовится поступать в университет, когда его вновь откроют. Мы спросили, как молодежь относится к революции. Он ответил, что за небольшим исключением все в восторге, ждут больших перемен в жизни к лучшему для бедных слоев – установления справедливости. Выяснилось также, что среди молодежи много политических течений, поэтому часто возникают ожесточенные споры.
Мы спросили:
– Ну, например, о чем вы сейчас спорите?
– О том, нужно ли аннулировать статьи 5 и 6 ирано-советского договора о дружбе 1921 года.
– Вот как? Ну и какие же мнения есть на этот счет?
– Одни говорят – надо сохранить, другие – аннулировать.
– А ты какой точки зрения придерживаешься?
– Я говорю так: если Советский Союз – враждебное нам государство, статьи 5 и 6 надо ликвидировать; если Советский Союз – дружественная нам страна, то статьи договора надо сохранить, они обеспечат нашу безопасность. А вы как думаете?
Я ответил:
– Не буду вмешиваться в ваши внутренние споры, но скажу одно: Советский Союз – дружественная Ирану страна.
6 ноября было объявлено о заявлении иранского правительства относительно того, что ст. 5 и 6 советско-иранского договора 1921 г. считаются утратившими силу. Одновременно было заявлено об аннулировании ирано-американского военного соглашения 1959 года. А ноту нам прислали только 13 ноября, датированную 11 ноября.
Верна ли версия о том, что решение относительно советско-иранского договора было принято без ведома Исламского революционного совета, – установить трудно. Но оформление решения было сделано под шумок, в гуще других событий, привлекших громадное внимание страны и своего мира, – захват посольства США и взятие американского персонала заложниками.
Прежде чем перейти к событиям, имевшим место после этой так называемой «второй революции», следует закончить рассказ о делах, касающихся советско-иранских отношений до 1 января 1980 года, – не потому, что это новогодняя дата, а потому, что с начала ноября 1979 г. до начала января 1980 г. было несколько событий, врезавшихся в память не только своей необычностью, но и отражавших различные стороны того, что составляло отношение к Советскому Союзу.
Итак, 4 ноября после нескольких часов драки с американской охраной посольство США в Тегеране было полностью захвачено иранцами, а весь его персонал взят в заложники. Случай необычный, не рядовой. На этом мы остановимся более детально позднее.
5 ноября было оккупировано пасдарами английское посольство – напротив нас. Говорят – для охраны, чтобы его не захватили. Кто? Английское правительство заявило протест, между прочим, многозначительно указав, что Бахтияра нет в Англии, он в Париже.
В городе – на улицах – демонстрации, демонстрации одна за другой. Создается атмосфера допустимости, чуть ли не «законности» действий, направленных на захват иностранных посольств, сочиняются дикие небылицы о их деятельности. Опять всем нашим товарищам даем тревожный сигнал. Кто знает, какие планы вынашиваются против советского посольства?
Полицейские, охраняющие наше посольство, рекомендуют спустить с цепи наших овчарок, чтобы бегали по саду, вдоль стен, не только ночью, но и днем.
А приближается 7 ноября – день 64-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, наш праздник, первый праздник здесь после революции.
МИД Ирана уверяет, что «все будет в порядке», хотя правительства и нет… Будут посольство охранять и полицейские, и пасдары.
Решили проводить прием. В саду подсвеченный разноцветными прожекторами забил высоченный фонтан. Все товарищи на своих местах. Настежь ворота в сад, настежь двери на улицу… Решили проводить «во всем параде», хотя на сердце немного щемит от сознания того, сколько наших товарищей обеспечивает сейчас безопасность посольства. Отменять прием было нельзя – получился бы недружественный жест, да еще после уверений МИДа, которые, конечно, мало чего стоят, но все же…
Прием превзошел наши ожидания. Было более тысячи гостей, и главное – подавляющее большинство из них иранцы, не иностранцы, как это обычно бывает на приемах в других посольствах.
Много молодежи, симпатичной, также бородатой, но с открытыми улыбками. Большинство иранцев – люди для нас новые. И это тоже хорошо – новое послереволюционное поколение. Много интеллигенции, писателей, деятелей новых политических партий. И неожиданно много военных во главе в начальником штаба верховного главнокомандования, командующих родами войск…
Иностранные послы, отвыкшие от больших сборищ за долгие революционные тревожные месяцы, где все было в опаску, как-то заземленно, обыденно, – в изумлении. Они также благодарят нас за блестящий прием и за… смелость. Он всем нужен как демонстрация живучести дипкорпуса. «От вас исходит сила и уверенность, вы – великая страна», – говорят и иранцы, и иностранцы. Устал, конечно, сильно от тысяч рукопожатий, но внутри ликование и радость – мы не ошиблись в своих расчетах.
И другое событие. 10 ноября Общество культурных связей с Советским Союзом проводит торжественное заседание, посвященное годовщине Великого Октября. Руководство общества, учитывая обстановку в стране, пригласило советского посла сделать доклад. Первое после революции открытое выступление советского посла. Нужны правильные слова.
Довольно большой зал ИОКСа, рассчитанный на 600 мест, забит до отказа. Служащие ИОКСа, которые впускали людей, говорят, что прошло уже более тысячи человек. Стоят у всех стен, в проходах, впереди сидят прямо на полу. Картина весьма живописная. В основном это учащаяся и рабочая молодежь, большинство из них впервые могут открыто выразить симпатии нашему государству, нашему народу. А люди все прибывают, пришлось держать двери на улицу открытыми, там также бушует толпа, поставили динамики для трансляции. Охраны – никакой. Полный революционный энтузиазм и сознательность – вот наша опора сегодня.
Первым выступил председатель правления ИОКСа Масуд Ансари. Говорил по-персидски и по-русски. Сказал очень тепло: я почти всю жизнь прожил в России и счастлив этим; в России вырос новый человек – советский (шурави), который ставит целью своей жизни не материальные блага для себя, а счастье всех людей… Приняли его выступление горячо.
…Еле прошел через сидящих на полу к сцене, поднялся на нее и долго не мог начать выступление, шквал аплодисментов и выкрики сотрясали зал.
Свой доклад я построил на рассказе об Октябрьской революции, о проблемах, которые возникли у нас после революции и как они решались. Это была как бы перекличка времен. Я затрагивал те же проблемы, которые стояли перед иранским народом после его революции. И, видимо, поэтому доклад часто прерывался взрывом аплодисментов. Отирая потихоньку пот со лба, в эти невольные паузы я думал: это одобрение и восхищение тем, что сделал советский народ, это и как бы одобрение пути, по которому надо идти иранскому народу.
Долго хлопали по окончании доклада, хотя он и оказался длинным. Старики – ветераны общества – пожимали руки, говорили: день исторический, такого в этих стенах за все 35 лет существования общества не было. Протискивались студенты, молодежь – пожать руку, сказать что-то хорошее, попросить автограф, просто поздравить. Расходились очень долго. Наша машина черепашьим ходом еле протискивалась через покидавшую сад толпу, из которой опять неслись приветственные крики, поздравления на персидском и русском языках.
Да, такой вечер не забудешь никогда.
Внутренние события в Иране в оставшееся до конца 1979 года время были практически полностью связаны с захватом американского посольства. Вокруг возможных действий США, вариантов решения вопроса с заложниками шли ожесточенные дебаты. Под шумок этой взволнованной кампании началось выдвижение кандидатов в президенты республики. Продолжалась внутренняя борьба за власть. Готбзаде, оттеснив Язди, занял место министра иностранных дел. Главы правительства так и не было. Делами вершил таинственный Исламский революционный совет. Обстановка в стране была весьма нервозная. Американцы грозили военным вторжением, применением санкций, экономической блокадой. С ними солидаризировались все их союзники из западных стран. По стране ползли тяжкие сенсационные слухи о приготовлениях контрреволюции, о готовящихся, почти неминуемых вооруженных выступлениях из-за рубежа и внутри страны.
В эти дни как-то инстинктивно многие иранцы – от высших руководителей до рядовых – обращали взоры к Советскому Союзу. Мы это явственно чувствовали – проявление какой-то надежды прорывалось даже сквозь завесу недружелюбия, которую упорно создавали деятели типа Бехешти, Готбзаде и Язди.
И действительно, ровное и справедливое, принципиальное и дружественное поведение Советского Союза во время наиболее острого – первого – периода кризиса в ирано-американских отношениях неизмеримо высоко поднимали авторитет нашей страны в глазах иранского народа да и у части более трезво мыслящих деятелей… Так мы чувствовали. И понимали, что враги наши и Ирана постараются предпринять что-либо такое, что должно омрачить наши отношения самым серьезным образом.
31 декабря к нам поступили сообщения о готовящемся налете на посольство. Немедленно пытался связаться по телефону с Готбзаде или его первым заместителем Харрази. Оба явно уклонились от разговоров, их нигде нельзя было найти. Позвонил Генеральному политическому директору Эттесаму и немедленно поехал к нему. Рассказал об имеющихся тревожных сведениях, упомянул о беседе с Готбзаде в Куме 28 декабря (после моей беседы с Хомейни), когда Готбзаде клялся, что безопасность посольства и вообще всех советских людей будет, безусловно, обеспечена. Главное – не допустить провокации против Советского Союза, против советско-иранских отношений и, следовательно, против самого Ирана.
Эттесам вздохнул, поднял глаза к потолку: в стране слишком много разных центров власти, делают что хотят, но о моем обращении обещал информировать Готбзаде и передать просьбу об информации Хомейни.
Встречу нового года в посольстве в своем кругу, к которой так долго готовились, пришлось отменить. Товарищи заняли места в соответствии с расписанием усиленной охраны.
Ночь прошла спокойно, наступило солнечное утро, и хотя какая-то тревожная тишина висела над городом, настроение было спокойное – казалось, ничего не должно случиться. Об этом и говорил контрольный осмотр территории посольства – все на своих местах, шутят, поздравляют с Новым годом. Казалось, можно было и передохнуть. Если бы не сообщение в газетах: сегодня в 10 часов утра состоится демонстрация «афганцев» к советскому посольству. МИД на наши звонки отвечает успокоительно: мы все предусмотрели…
Глянул на часы: 11.40. И как по команде откуда-то из-за забора мощный рев и беспорядочные выстрелы. Что – все так неожиданно? По посольскому парку зазвучал предупредительный – прерывистый – сигнал сирены: это угроза нападения. Женщины и дети быстро убрались в отведенные помещения, посты – и внутренние, и наружные – заняли места.
Мне докладывают: перед воротами посольства мощная толпа – человек около 3 тысяч. Комитетчики и пасдары физического сопротивления не оказывают, лишь стреляют в воздух.
Немедленно связались с МИДом по телефону, там говорят – никого нет. Даю указание связаться с премьер-министром и канцелярией Хомейни. В канцелярии премьер-министра никого нет, но из канцелярии Хомейни из Кума отвечают. Передаем сообщение о попытке нападения на посольство, требуем немедленного вмешательства аятоллы. Говорить по телефону становится трудно, ничего не слышно, так как сирены тревоги включены на полную мощность. Они воют непрерывно, стрельба становится беспрерывной, как из пулеметов. Это уже сигнал о прорыве нападающих на территорию посольства.
Видны пасдары, убегающие от натиска толпы в глубь сада, к служебному зданию, за ними поток, перевалившийся через решетчатые ворота. С флагштока лихорадочно снимают советский флаг, жгут его. Один из тех, кто залез на ворота, рвет куски флага зубами, в восторге рычит…
В дверь служебного здания ломится толпа, слышны глухие удары. Принимаем последние необходимые меры. Звоню по телефону послу ГДР, сообщаю о нападении, прошу немедленно через Берлин передать в Москву.
…Шум и стрельба в саду не прекращаются. Кажется, еще мгновение – и нападающие ворвутся в здание.
Но вот слышны множество гудков, и еще более частыми стали выстрелы. Сейчас они гремят со всех сторон. Докладывают: на нескольких грузовиках к охране прибыло мощное подкрепление. Их командир заявляет: у него прямое указание Хомейни не допустить захвата советского посольства, в крайнем случае – стрелять по нападающим. Прошу передать настойчивую просьбу: ни в коем случае. Последствия будут непредсказуемыми… Не сейчас, потом.
Поделиться книгой: