Помоги проекту - поделись книгой:
— Куда же он уехал? — Русинов едва сдерживал волнение.
— Не сказал, — вздохнула Ольга Аркадьевна. — Когда появился — сразу предупредил, чтобы ни о чём не спрашивала. Мы и не спрашивали. Догадывались… Он так сильно постарел, похудел. От прежнего половина осталась. Сказал, что приехал за дочерью. А Лариса его совсем не помнила и всё у меня спрашивала — это правда мой папа?.. Я потом так жалела, что отпустила Ларису, да как было не отпустить? И ни одного письма! Думала, после войны напишут. Нет… Потом, когда Сталин умер, думала, когда Хрущёв пришёл… Видно, в живых нет. Так бы-то написали, приехали…
— Искать не пытались? — воспользовавшись паузой, спросил Русинов.
— Как не пыталась? — затосковала она. — В пятьдесят девятом году подала на всесоюзный розыск по линии растерявшихся в войну родственников. Год ждала — ничего… Потом в шестьдесят шестом заболела и дала объявление через газету. Помните, печатали списки «Отзовитесь!» и рубрика была — «Эхо войны»? В центральных газетах пять раз печатали… И приехал ко мне один молодой человек. Ласковый такой, вежливый. Я сразу поняла, откуда он. И давай меня выспрашивать, что мне известно про брата, про племянницу. Да ничего, говорю, не известно, потому и на розыск подала. А он и спрашивает: как это мы могли растеряться с Ларисой, когда из Чувашии выехали вместе и под бомбёжки не попадали? Чаще-то терялись, когда ехали в эвакуацию… Мне солгать пришлось. Говорю: Лариса на фронт хотела, а её не брали. И когда ехали в Новгород, на какой-то станции остановились рядом с военным эшелоном. Она будто бы за водой побежала, а сама, наверное, в этот эшелон попросилась. Или солдаты затащили… Тогда бывало всякое… Молодой человек ушёл, а я после него уж больше не искала, боялась.
— Думаете, он был из КГБ? — поинтересовался Русинов.
— Я не думаю, я знаю, — уверенно заявила Ольга Аркадьевна.
— Удостоверение показывал?
— Нет, мне и показывать не надо. Я человека и так вижу. Насмотрелась на них…
— А сам Андрей Аркадьевич хоть что-нибудь рассказывал? Не молчал же он всё время!
— Не молчал… — проронила она. — Мне Ларису жалко было отдавать. На моих руках выросла, как дочь… Я Андрюше и говорю, мол, ей же учиться надо и замуж пора. А уедет с тобой — что там станет делать? Если сам скрываешься, то и ей придётся… У Андрея только характер старый остался, смеётся: я, говорит, и выучу её, и работу найду, и замуж выдам! Такого жениха присмотрел!.. Потом он с Ларисой долго разговаривал, один на один. Не знаю, что наговорил, но она загорелась, засобиралась с отцом. Когда я их провожала — расплакалась…
Ольга Аркадьевна вытерла платочком слёзы и вдруг подняла на Русинова глаза, полные восхищения.
— Он мне одну вещицу подарил! На память! Это, говорит, тебе утешительница: когда затоскуешь — возьми в руку и зажми в кулак, и сразу станет хорошо. Игрушка такая… Я, дура, эту игрушку из рук не выпускала, когда Лариса уехала, — она снова оживилась. — А ещё знаете что сказал? Ей-Богу, как вспомню, мне так странно становится! Не переживай, говорит, сестрёнка, война кончится весной сорок пятого года. И начнётся снова только через сорок лет. Число «сорок», говорит, число роковое… И предупредил, чтоб никому об этом не рассказывала.
— «Сорок» значит «со роком», — задумчиво проговорил Русинов. — Он был прав… А откуда он знал — не сказал?
— Нет, не сказал, — вздохнула Ольга Аркадьевна. — Я же не спросила. Он же любил болтать, думала, успокаивает меня, чтобы за Ларису не переживала. Когда война кончилась — вспомнила. Угадал ведь! И когда эта перестройка началась — опять вспомнила… Только и слышу — там война, там война! Погляжу кругом — вроде мир, а люди гибнут… Что было не спросить, когда новая война кончится? Наверное, Андрюша знал. Когда человек живёт в опасности, между жизнью и смертью, ему многое открывается. Он ведь явился-то к нам как с того света. И если бы не игрушка эта… А так достану её, посмотрю — нет, не приснилось!
— Покажете мне игрушку? — попросил Русинов.
— Покажу, — пообещала она и повела его в свой утешительный дом.
Русинов долго рассматривал маленькую — помещалась в ладони — нефритовую обезьянку и ощущал, будто прикасается к иному миру. Она была выточена руками большого мастера, и ещё тогда, не зная подлинного возраста этой вещицы, он понял, что игрушка-утешительница явилась на свет откуда-нибудь из кургана или городища. Скорее всего, это был домашний либо путевой божок, но не детская забава. Он мысленно перебирал все знакомые культуры и культуры, в которых бы обезьяна почиталась как кумир, и не мог вспомнить. Возможно, в каких-нибудь мелких африканских культурах и существовал такой бог, но откуда же она появилась у Андрея Петухова?
— Возьмите её себе, — неожиданно сказала Ольга Аркадьевна. — Я теперь здесь живу, утешилась… Только у меня просьба к вам: если что узнаете об Андрее или Ларисе — сообщите мне. Лариса, может быть, и жива ещё… Хотя у меня подозрение есть. Их могли арестовать в сорок четвёртом, по дороге…
Русинов пообещал, что непременно выполнит её просьбу: нефритовая обезьянка согревала ладонь и в самом деле утешала…
Он счистил с божка слабообожженную глину. Отёр пыль и спрятал в карманчик с замком-«молнией», где хранился кристалл КХ-45. Время было около полуночи, а он не находил себе места. Дождавшись, когда в избе погаснет свет, он вошёл во двор и, прежде чем выключить станцию, постоял, в надежде, что Ольга выйдет и попросит его об этом. Она не вышла…
Перед рассветом Русинов всё-таки заснул и сразу же увидел сон, будто ему подарили молодого, с большими рогами быка. И надо его вести куда-то далеко, через деревню, а верёвка короткая — не ухватиться. Он кое-как повёл его по улице, залитой множеством мелких светлых луж, — будто только что прошёл летний дождь. И вдруг бык сорвался и побежал к другому, точно такому же, — назревала драка. Тогда Русинов запрыгал через лужи, чтобы не намочить босых ног, встал между быками и попытался ухватить своего за повод. Однако чужой разогнался и вонзил рога ему в спину…
Русинов проснулся от боли и сразу же увидел перед собой Ольгу. Яркое утреннее солнце, вывалившись из-за хребта, пронизывало сетчатые стенки палатки тончайшими лучами. Он с трудом пошевелил головой: боль, словно огненная спица, прокалывала основание черепа и позвоночник между лопаток. Вчерашние земельные работы не прошли даром…
— Я подумала, вы обманули меня, — сказала Ольга. — Переворачивайтесь на живот, сделаю массаж.
— При острой боли нельзя, — проговорил он.
— Можно, — заявила она и помогла ему перевернуться. Руки у Ольги были шершавыми и властными. Она села на Русинова верхом, заставила его максимально прижать подбородок к груди и сильными движениями снизу вверх размяла шею, затем простучала её рёбрами ладоней и перебралась к лопаткам.
— Невралгия, да ещё и застарелая, — сказала она. — Спать нужно только на досках, а у вас тут перина…
Её ворчание отчего-то было приятным, успокаивало боль и наполняло утро предощущением счастья.
— Сегодня в обед я вас распну на «голгофе», так и быть…
— А дядя Коля?
— У дяди Коли будет перерыв… Полежите так, я мазь принесу!
Ольга принесла какую-то мазь в широкогорлом флаконе, намазала её на свои ладони и стала медленно и бережно втирать в кожу на позвоночнике. И настроение у неё стало мягче, и голос нежнее…
— Это вытяжка из грязей Мацесты, — пояснила она. — Теперь жуткий дефицит… Цените!
— Ценю, — пробормотал он, прикрывая глаза и слушая её руки.
— Откуда же вы Авегу знаете, Александр Алексеевич? — неожиданно спросила Ольга.
— Мой пациент был, в клинике, — сдержанно объяснил он.
— В какой клинике?
— По моему профилю…
— Тогда ясно, — не сразу проронила она. — Теперь вставайте! Позавтракаем, и мне пора к пациенту.
— Да, пора! — Он сел, пошевелил шеей, руками — боль отступила, но ослабла подвижность позвонков. — Мне сегодня надо в Ныроб съездить…
— В Ныроб? — удивилась Ольга. — А как же «голгофа»?
— Я до обеда обернусь! — заверил он. — И делайте со мной что хотите.
— Нет уж, пока Пётр Григорьевич не приедет — не уезжайте, — то ли попросила, то ли потребовала она. — Я боюсь остаться одна!
— А со мной — не боитесь? — засмеялся Русинов.
— Лучше уж с вами, чем одной…
— Но вчера вечером напугались!
— Я не напугалась! — с иронией заявила Ольга. — Показалось, что вы… какой-то странный человек. Вы себе на уме, вам трудно доверять. И не знаешь, что ожидать. Признайтесь, вы ведь скрытный человек?
— Вы правы, Ольга, — серьёзно сказал Русинов. — Жизнь заставляет. Но и вы тоже… скажем, не очень открытая и простая.
— Я глупая как пробка! — возразила она. — А язык мой — враг…
— О чём это вы?
— Одевайтесь! — приказала Ольга и вышла из палатки. На столе он увидел заботливо приготовленный завтрак, причём не по-деревенски, как было у Петра Григорьевича, а всё — сыр, масло и обжаренная колбаса с яйцами — в отдельных тарелках, с ножами и вилками.
— А дядя Коля? — спросил Русинов.
— Дядя Коля уже завтракает! — объяснила она. — Говорит, сегодня уснул часа на два.
— Поздравляю!.. У него отложение солей?
— Да, и сопутствующие…
— У Авеги тоже было отложение солей, — между прочим заметил он.
Ольга положила вилку и, глядя Русинову в глаза, неожиданно предложила:
— Давайте так, Александр Алексеевич: вы о нём не спрашивали, а я вам ничего не говорила.
— Почему? — изумился он.
— Долго объяснять… У отца были неприятности… И вообще, забудьте об этом человеке, — она ещё не умела хитрить и скрывать своих чувств, хотя очень старалась. — Есть такое поверье: кто думает об Авеге, тот обязательно пострадает… Ну, тоже будут неприятности… Договорились?
Она действительно вчера проговорилась и теперь хотела исправить свою оплошность. Он расценил это по-своему — скорее всего, отцом ей было запрещено говорить об Авеге.
— По рукам! — Он подал ей ладонь. — Пусть это будет нашей тайной!
— Намёк ясен! — улыбнулась она. — Только я вас совсем не знаю. Вы для меня — тьма…
— Ну уж — тьма! — нарочито возмутился он. — Можно сказать, пуд соли съели!
Ольга лукаво сощурилась — не зря ей такое имя дали!
— Вы что? Решили за мной поухаживать? Приехали весело провести отпуск, порыбачить, отдохнуть и покрутить роман с молодой докторшей? Как на курорте, правда? Полный комплект удовольствий!
— Вы меня насквозь видите, — признался Русинов. — И на три метра под землю… Хотел вас обмануть! Втереться в доверие, обольстить, пообещать золотые горы, а потом — исчезнуть.
— Папа вас из-под земли достанет!
— Только папа меня и удерживает, — вздохнул он и спохватился: — Оль, я вам не надоел ещё со своими переводами?
— Вот это как раз мне интересно!
— Как «роман» переводится, знаете?
— С какого?
— Опять с русского!
— Конечно, не знаю!
Русинов тут же оседлал любимого конька:
— В древности это слово звучало «рамана». «Ра» — это солнце, «мана» — звать, манить, притягивать. Буквально получается — «манящая, как солнце»! Красиво, правда? Или «солнцем манящая»!
Когда Ольга ушла, Русинов выключил в машине все приборы, включённые ночью, и достал с верхнего багажника лом: «удочка» была тяжеловатая, но серьёзная.
Он готов был, как тот шофёр лесовоза, кричать в этот день — горы сверну!
А валуны на дне раскопа лежали мёртво, и гравий, спрессованный и заизвесткованный тысячелетиями — по «подошве» морены стекали осадковые воды, — напоминал бетон. Лом звенел и дребезжал в руках, излечивая невралгию. Часа за три он с трудом расшевелил верхние камни и скатил их в реку. Под ними оказались валуны ещё тяжелее, но ниже их лом уже не встречал преград и не скрежетал, тупо и беззвучно ударяясь о твёрдую землю. Щели между валунами медленно заполнялись мутной водой…
Русинов выкорчевал из вязкого, серого суглинка плоский камень, отвалил его в сторону и сделал лопатой русло для водооттока: берега реки были сухими, ключи питали её, струясь под морёной. Второй валун взялся легче, и когда дно раскопа освободилось, он убрал верхний слой перемешанной с гравием земли и ещё глубже прорыл канаву. Морена кончилась. Это слово переводилось точно и просто — мёртвая земля…
Но и та, доледниковая земля, на которой жили арии и по которой бродили мамонты, тоже казалась мёртвой. Закрытая от света и солнца, она ослепла; под тяжестью камня, под чужой солоноватой плотью разрушалась её плодоносная благодать; и теперь она была серая, невзрачная и безжизненная, как пустыня. Земля обратилась в прах, и то, что накапливала в себе многими тысячелетиями, тоже превратилось в вязкий, белёсый суглинок. Присутствие на ней любой формы жизни — растений, животных, человека, всякий их след — перегной, кость, разбитый сосуд — всё смешалось, растворилось, ушло в небытие.
Всё-таки он решил продолжать раскопки, двигаясь вдоль берегового откоса на восток, где моренные отложения достигали всего двух метров. Он зачистил восточную стенку обнажения — доледниковая поверхность земли была почти ровной и не имела уклона в сторону реки: по-видимому, её современное русло образовалось во время таяния ледника. Поэтому, кроме раскопок, следовало тщательно обследовать речку вниз по течению — камни со следами человеческих рук могли быть разнесены на многие десятки километров. Русинов начал вскрывать намеченный участок и вдруг услышал над головой голос пчеловода:
— Да, рыбак-рыбачок, тебе и бульдозера не надо! — Он сидел на валуне, торчащем из берегового склона. Эта его привычка подходить неслышно и говорить неожиданно громко заставила вздрогнуть Русинова, погруженного в свои размышления.
— Молодец! — без всякой иронии, откровенно похвалил Пётр Григорьевич. — Это же надо — столько земли переворочал!
Русинов воткнул лопату и выбрался из раскопа. Пчеловод неторопливо спустился к нему, на ходу осматривая пробитую в берегу щель и качая головой.
— Какая ярость должна в человеке гореть, чтоб землю так рыть! — восхитился он и вдруг мгновенно забыл о яме. — Пошли! Я что пришёл-то! Пошли скорей!
— На обед, так ещё рано… — начал было Русинов, но Пётр Григорьевич возбуждённо потянул за рукав:
— Какой обед? Идём, что-то покажу! Увидишь — про обед забудешь!
Его глаз с расширенным чёрным зрачком ликовал.
Русинов и не подозревал, что на пасеке, пока он ковырялся в раскопе, гостей увеличилось втрое. Возле избы лежала куча огромных рюкзаков с притороченными к ним палатками и спальными мешками, а отдельно, в чехлах, треноги и какие-то приборы. Шесть человек с лопатами в руках что-то копали метрах в ста от пасеки, наверное расчищали площадку для лагеря. После прошлой ночи, когда в этом глухом углу они остались вдвоём с Ольгой — дядю Колю можно было не считать, — он ощутил свободу и какой-то радостный, выжидательный покой. Теперь даже появление шести человек показалось Русинову многолюдьем, московской толчеёй. И сразу куда-то пропало очарование тишины, пустынного места; незнакомые, чужие люди отнимали у него то равновесие души, что установилось уже за эти несколько дней на пасеке. Судя по вещам, приехали какие-нибудь альпинисты или геологи, а это значит, по вечерам, когда начинают петь ночные птицы, будешь слушать ор, гам, гитарный дребезг. По крайней мере, с неделю, пока не устанут либо не затоскуют и не научатся слушать тишину.
Эту новую команду гостей, похоже, привёз откуда-то Пётр Григорьевич и теперь ликовал от обилия народа.
— Ох, сейчас как весело будет! На целый месяц приехали!
Чтобы не показывать своих чувств, Русинов ушёл к бане, где возле чана дежурила Ольга. Видимо, она тоже была не в восторге. Дядя Коля лежал распятый и заваленный парящей пихтовой лапкой.
— Вам ещё рано, — заметив любопытство Русинова, сказала она. — Сеанс будет после обеда.
— Меня зачем-то Пётр Григорьевич притащил, — сознался он и отошёл от чана — не подпускала и близко! — Я там мирно ловил рыбу… Только клюнуло, а он — пошли!
— Не оправдывайтесь!
— Оля, не знаете, что за представление будет? — спросил Русинов и сел с ней рядом на скамеечку возле бани. — Говорит, покажу что-то, — не показывает…
— Известно что! — усмехнулась она. — Опять будут учить летать.
— Летать? — изумился он. — На дельтаплане, что ли?
— Да… Третий год пошёл. — Она вздохнула. — В позапрошлом году был вывих шейных позвонков, в прошлом году — руку сломал, лучевую кость… Что нынче будет?
— Это что за люди?
Поделиться книгой: