Помоги проекту - поделись книгой:
Он снова сел на крыльцо, и дети тут же облепили его со всех сторон. Русинов распрощался и пошёл с учительского двора.
По дороге он раздумывал, читать записку Михаила Николаевича или нет. Слишком уж много приходилось делать того, чему противилась душа — подглядывать, забираться под чужие замки, окольным путём выпытывать что-то у людей, провоцировать молодую девушку, пользуясь её откровенностью. А хотелось вот так, как этот учитель, сидеть босым на крылечке и чтобы по тебе ползали ребятишки, чтобы было сухо, тепло и уютно в дождливую погоду.
И всё-таки он на ходу пошарил рукой в ботинках, достал тетрадный листок и стал читать. Потом резко остановил машину и уже спокойно, внимательно прочитал записку. «Пётр Григорьевич! Спасибо за мёд. Попробовать не успел, но вижу — вербный. Последний раз я его пробовал ровно девять лет назад. Только ты его поскорее продай, а то засахарится, ничем не возьмёшь. А на медовуху он не годится, бывает даже отравление, как от падевого мёда. Потом заезжай! Миша».
Михаил Николаевич либо был великий гурман и знаток медов, что на первый взгляд никак не совмещалось с босым учителем и кучей ребятишек на крыльце, либо он попросту в иносказательной форме дал распоряжение Петру Григорьевичу. Русинов помимо своей воли (или уже закомплексовался на подозрительности?) читал следующее: «Спасибо, что прислал своего гостя. Поговорить не удалось, но я его узнал. Видел его девять лет назад. Немедленно от него избавься, не дай ему тут осесть и утвердиться. Для нашего дела он не годится и даже опасен. Избавишься — заезжай». А иначе с чего бы учитель начал учить пчеловода обращению с вербным мёдом? Только зачем он послал те дурацкие заскорузлые ботинки? Пётр Григорьевич от нищеты не страдал. Правда, если их пропитать дёгтем или кремом, размягчить кожу, то ещё можно поносить, и в горах они удобные…
Русинов полежал на руле, с унылой сосредоточенностью глядя на дождь за стеклом, утёр лицо ладонями. Примерно вот с таких мыслей у человека начинает развиваться шизофрения с ориентацией на манию преследования. Скоро начнёт казаться, что везде установлены подслушивающие устройства, что весь окружающий мир интересуется его персоной и замышляет коварство. Даже рыба не ловится потому, что подходит к берегу, когда он бросает удочку, и наблюдает за ним. Он горько усмехнулся над собой, сбросил ботинки на пол за капот двигателя и включил передачу.
На пасеку он вернулся к полудню. Солнце не появилось, но в небе посветлело, хотя из-за хребта валили и валили тяжёлые, холодные тучи. Пётр Григорьевич поглядывал в небо и вздыхал. Русинов вручил ему ботинки с запиской и заметил, как тот на мгновение насторожился, словно хотел спросить — а это что? Однако тут же нашёлся и засмеялся:
— Надо же! Целые! А я и забыл про них!
— Там записка есть, — сказал Русинов. Пчеловод достал записку, бегло прочёл и сунул в карман.
— Ну, иди, пока «голгофа» свободная, — сказал он, кивая на баню, и погрозил пальцем: — Да гляди! А то привяжем и снять забудем!
И пошёл в избу, помахивая связанными за шнурки ботинками.
В бане топилась печь, и Варга отдыхал после сеанса. Топчан оказался в предбаннике, отскобленный и вымытый, — похоже, приготовленный для него.
— Готовы к смертным мукам? — спросила деловито Ольга.
— Готов, — неуверенно сказал он. — А вы разве не будете варить меня в котле?
— Нет, пока не буду. Если провинитесь… — Она указала на топчан: — Снимайте брюки, рубашку и ложитесь! Вам и без котла достанется.
Ей нравилось быть строгой, хотя при её порывистом, немного взбалмошном характере это выглядело неестественно. Русинов разделся и лёг.
— Сейчас где болит? — спросила Ольга, надевая на него шлем.
— Нигде, размялся.
— А утром.
— Шея и поясница, — объяснил он. — И ещё лодыжка правая.
Она стала надевать на него ботинки с вкрученными в каблуки крючками.
— Я бы сам, — проронил он, однако Ольга отрезала:
— Лежите! Я вас лишаю самостоятельности. Сейчас будет больно, терпите. И перевернитесь на живот!
Ольга заправила тросики в блоки и стала навешивать груз — траки от тракторных гусениц. Сначала сильно потянуло шею и что-то хрустнуло в позвонках. Русинов инстинктивно напряг мышцы, но тут же получил шлепок.
— Расслабьтесь!
Груз, навешиваемый на ноги, потянул его на разрыв. Русинов стиснул зубы: не стонать же в её присутствии! А она всё цепляла и цепляла траки — килограммов по сто на каждую ногу. Это была действительно голгофа, и Варга терпел её по нескольку раз в день, причём ещё находясь в жаркой, распаренной хвое.
— Сейчас боль пройдёт и будет только жжение, — сообщила она. — Как почувствуете — скажете.
Он перетерпливал боль, дыша тихо, через нос. Его притягивало к топчану, так что невозможно было пошевелиться. Руками он ухватился за передние ножки — так было легче. Ольга протёрла позвоночник эфиром, холодок слегка оттянул остроту боли. Через несколько минут он неожиданно начал потеть и в самом деле ощутил жжение во всех суставах.
— Почувствовал, — сдавленно проговорил он.
— Хорошо! — весело сказала она и подвесила к шлему и ногам ещё по одному траку. — Сейчас суставы начинают открываться, чувствуете?
— А вы потом их закроете? — попытался пошутить Русинов.
— Посмотрим, — неопределённо проронила Ольга. — У вас, похоже, ущемление тройничного и блуждающего нервов.
— Жить буду?
— Ваша жизнь теперь в моих руках, — с долей злорадства сказала она. — Что захочу, то и сделаю.
— Согласен, — выдавил он, говорить мешал ремень шлема, сдавливающий нижнюю челюсть.
— Что это вы сквозь зубы стали со мной разговаривать? Неужели так ненавидите?
— Садистка…
Она засмеялась и достала с полки чёрную бутыль с притёртой пробкой, приготовила старую алюминиевую миску.
— Придётся оправдывать ваши надежды! Испытания для настоящих мужчин. Сейчас проверим ваши нервы. — Ольга склонилась к его лицу — голова лежала чуть на боку. — Искры из глаз не летят?
— Звёзды…
— Значит, у вас звёздная болезнь. — Она стала бережно обмазывать какой-то грязью, похожей на суглинок — мёртвую землю доледниковой эпохи. — Извините, мне придётся оголить всё, что ниже спины. Терпите.
— Меня только в детстве пороли, — пробубнил Русинов и вдруг подумал, что впервые в жизни находится в полном беспомощном состоянии. С ним действительно можно было делать всё что угодно. Вымазали грязью, сейчас ещё обваляют в пуху и отпустят…
— Пороть — это очень грубо, — сказала Ольга. — Я вас огнём буду пытать. Раствор схватится, и начнём.
Он принял это за шутку — иначе и быть не могло! Однако костоправша, манипулируя перед лицом, налила из чёрной бутылки в миску какой-то летучей, похожей на спирт или ацетон жидкости. Резкий незнакомый запах ударил в нос. Ольга натянула резиновые перчатки и ватным тампоном стала смачивать этой жидкостью подсыхающую на спине грязь.
— Ну и зараза, — процедил Русинов.
— Кто — зараза? — спросила она.
— Ваша жидкость…
— Зато как горит — посмотрите! — восхищённо проговорила она и подожгла спичкой остатки жидкости в миске. Огня почти не было видно, а лицо обжигал сильный жар. Ольга оставила миску на топчане и приказала:
— Смотрите на огонь!
Он и так смотрел, потому что больше смотреть было некуда. Едва заметное голубоватое пламя, охватив всю миску, сжималось в тонкий и высокий протуберанец.
— Смотрите только на огонь! — ещё раз предупредила Ольга, стоя где-то сзади.
Он рассмотрел, что горит не сама жидкость, а её испарение: между миской и пламенем был просвет. Ему хотелось обернуться и глянуть, что там делает над ним невидимая Ольга, но, распятый, сумел лишь чуть шевельнуть головой внутри шлема.
— Лежать! — напряжённым и властным голосом приказала она.
И тут Русинов понял, что огонь горит и на его спине! Ольга не шутила: сильный жар палил затылок, касался бёдер и доставал икры ног. Спину и все суставы начинало коробить, тянуть, словно его облепили банками, расслабленные мышцы отрывало от костей. Но потом он ощутил, что всё тело — кости, суставы и мягкие ткани — теряет чувствительность, чужеет, а глаза начинают закрываться и дрёма медленно заволакивает сознание.
— Не спать! — крикнула она резким, незнакомым голосом, хотя никак не могла видеть его лица и глаз. Русинов внутренне встрепенулся, расширил глаза. Он понял, что подчиняется её воле и делает это помимо своего желания, потому что нестерпимо хотелось спать.
— Смотрите на огонь!
На спине полыхал пожар, и стены предбанника озарялись голубым мерцающим светом. «Валькирия! — воскликнул про себя Русинов. — Она Валькирия! Карна!»
— Лежите спокойно, — проговорила она. — Я выжгла все ваши недуги.
Огонь начал меркнуть, мигая, как догорающая свеча. Затем и вовсе угас, в предбаннике снова воцарился полумрак. Только ещё небольшой язычок тлел в миске перед глазами, однако и он скоро оторвался и растворился в воздухе. Ольга присела в изголовье, взяла его безвольную руку, положила себе на плечо и стала измерять давление. Он смотрел в её чистое, белевшее в сумерках лицо, обрамлённое тугой белой косынкой, и пытался поймать взгляд.
— Нормально, — наконец сказала она и подняла глаза. — Сейчас будем разгружаться. Без единого ожога обошлось… Себе вот только запястье опалила.
Ольга сняла по одному траку с каждой растяжки и смочила водой пересохшие губы. И вдруг улыбнулась лукаво:
— Признайтесь, страшно было? Страшно! Все мужчины боятся огня и боли.
Русинов не мог говорить, и не только из-за ремня, сжимающего челюсть: во рту и гортани шуршало от сухости. Она поняла и стала рыться в своей сумке, заглянула на полки.
— Груша куда-то по девалась… Ладно, я вас как птенчика напою.
Достала тонкую прозрачную трубку для переливания крови, вставила её Русинову между коренных зубов и, набрав в рот воды, влила ему. Он с удовольствием глотал струйку воды и хотел крикнуть — ещё, ещё! Ольга дала ему лишь три глотка и неожиданно возмутилась:
— Ну хватит! Понравилось!.. Встанете — напьётесь сами.
Он улыбнулся на её строгость и закрыл глаза. Ольга сняла ещё по одному траку и начала осторожно сшелушивать с него засохшую глиняную корочку. Затем принесла из бани ведро тёплой воды и мочалку, смыла с него грязь, окатила холодной и накрыла простынёй. Русинов почувствовал, что растянутое тело начинает постепенно срастаться по мере того, как снимается груз. И когда его освободили от шлема и ботинок, он хотел вскочить, однако эта Валькирия-костоправша разрешила лишь перевернуться на спину. Он дотянулся до её руки, и тут, как назло, в предбаннике очутился Пётр Григорьевич.
— Не сгорел рыбачок-то наш? — спросил он, усаживаясь рядом с топчаном. — Натерпелся страху?
— В таких руках не страшно, — сказал Русинов. — Вот бы остаться при ней да научиться… На любую чёрную работу согласен.
— Ноу-хау! — заявила Ольга. — Конкуренты мне не нужны!
— Вот видишь! — развёл руками пчеловод. — Это, брат, рынок… Тебе теперь беречься надо недели две-три. Верно?
— Может, и побольше, — откликнулась Ольга, расставляя свои причиндалы по местам. — А потом можно и штангу поднимать.
— Слыхал? — Пётр Григорьевич поёрзал. — А ты ямы роешь, как экскаватор, валуны корчуешь… Яма-то твоя вся завалилась! Зря копал.
— Как — завалилась? — не поверил Русинов. — Когда?
— Сегодня, — посожалел пчеловод. — Дождь пошёл, ну и… Напрасный труд! Ты что искал-то, рыбачок? Камушки?
— Камушки, — признался Русинов, предчувствуя, что наступает важный момент. Заметил, как Ольга, занимаясь своими делами, прислушивается к разговору.
— Могу тебе дать, — вдруг предложил Пётр Григорьевич и похлопал его по груди. — Место покажу. Тебя какие интересуют? Зелёные?
— Строительные, обтёсанные… Всех цветов!
Он понял, о чём речь, потому что похмыкал, не находя слов, поёрзал на скамейке. Значит, где-то видел такие камни!
— Тут близко нету таких, — наконец сообщил пчеловод. — И ты зря землю рыл. Много что есть, а какие тебе надо, не видел.
— А далеко есть?
— Далеко всё есть, — многозначительно проговорил Пётр Григорьевич. — Я когда место себе искал, вот так же лазил везде, глядел. Пять раз через хребет ходил — туда-сюда… С одной котомкой да удочкой. Поймаю рыбку — съем, не поймаю — так лягу спать. Вот ты, как медведь, зимовал в берлоге? Не зимовал. А я в пещере одну зиму пересидел… — Он ударил себя по коленкам. — Это тебе на Колву надо ехать, в верховья. Там место одно есть, называется Кошгара.
— Кошгара? — Русинов привстал. — Знаю, слышал!
— От кого слышал? — отчего-то насторожился пчеловод.
— От людей.
— Люди тебе наговорят, — отмахнулся он. — Точно никто не знает… Это же тебе не деревня, а лес да горы. Ни дорог, ни указателей. Место так называется. Там, говорят, тёсаные камни прямо в речке лежат, из берегов весной вываливаются. Не знаю, правда, нет, но раньше будто даже целые стены видели, прямо из воды поднимаются и стоят. Вот как, брат! Целый подземный город. Не знаю, сейчас осталось что, нет. Река весной уж больно страшная. Вода на двадцать метров поднимается. В моей вон всего на семь, и то как бурлит.
— Растолкуй, как найти! — загорелся Русинов. — Что же ты раньше молчал?
— А ты бы спросил сразу! Ходишь, копаешь… ко мне вот пришли «снежные человеки», я им сразу и подсказал, где искать. Теперь вон каждый год ходят, любуются на них…
— Григорьич, дорогой! — Он потряс пчеловода за руку.
— Как я растолкую, если ни разу там не был? — обескуражился тот. — По чужим-то россказням разве поймёшь? Наговорю тебе, и будешь плутать, — Он склонился к уху Русинова, зашептал, указывая на Ольгу: — Её папаша знает. Он все те края прошёл и родом оттуда. Только он человек больно серьёзный и вашего брата не любит. В милиции работает.
Русинову стало горячо, словно на его спине вновь запалили огонь. Друг Авеги знал, наверное, не только, где это место — Кошгара…
— Сделаем вот что, — вдруг решил Пётр Григорьевич. — Через недельку Ольгу надо домой отправлять…
— Через неделю рано, — перебила его Ольга. — Когда закончу — тогда и поеду.
— Я же не гоню тебя, — стал оправдываться пчеловод. — Думал, ты за неделю управишься. Это я к тому, чтобы тебя рыбачок наш домой отвёз.
Пётр Григорьевич упорно не называл его по имени, как, впрочем, и всех остальных, кроме Ольги. Он придумывал прозвище и тем самым как бы подчёркивал случайность знакомства. Встретились, поговорили, даже пожили под одной крышей, а потом разошлись без всяких обязательств.
— Ничего, я и на лесовозах доберусь, — промолвила Ольга.
— Ему-то по пути будет, — заверил пчеловод. — Заодно познакомится с твоим отцом. Может, сговорятся.
— О чём это они сговорятся? — подозрительно спросила она.
Пётр Григорьевич подмигнул Русинову.
— Ну, мало ли о чём! Дело мужское. Ты же, рыбачок, вроде холостой? А тут вон какой товар пропадает!
— Не обращайте внимания, — спокойно сказала Ольга, укладывая Русинова на топчан. — Он меня не первый раз сватает. В прошлом году за «снежного человека»…
Поделиться книгой: