Помоги проекту - поделись книгой:
В конце августа, коль раз в четыре года случится урожайный год, надо ехать на шишко-бойный промысел. С собой берут запас продуктов, мешки, валики — устройство для перемалывания шишки, веялки-решета, все в лодку и на неделю в кедровники. С болотного кедра шишку бьют бойком или
Сбитую шишку затаривают в мешки, несут в лагерь и там перемалывают на валиках в труху. Затем отсеивают орех через калиброванные решета, отвеивают легкую шелуху на ветру, затем копают ямы, разводят там костер, насыпают на железные решета, калят на слабом огне и сдают государству. А для себя еще и подкоптят на дыму из кедровой хвои и черемухи. Как вечер, так все за стол, поставят тазик с орехом и щелкать да беседы вести. Или насыплешь пару карманов полушубка да в клуб…
С шишкобойного промысла приезжаешь насквозь пропахший и промазанный кедровой серой, чудный аромат которой пропадает лишь после третьей бани. А волосы так не расчесать, стричься приходится.
В октябре начинается осенний сезон, причем сразу на несколько видов дичи: к этому времени почти поспела ондатра, белка и уже пора бить боровую дичь — глухарь, тетерев, рябчик. Промысловик с раннего утра бежит с собаками по борам, поскольку белка выходит на кормежку, глухарь — собирать камешки на песчаные высыпки по дорогам и рябок хорошо идет на манок — начинается ложный гон. Тут уж что попадет, поэтому, бывает, к обеду рюкзак уже отяжелел: в удачный год с парой собак мой отец добывал в день до тридцати белок (шкурки с них снимают сразу же, чтобы не носить лишнее), по двадцать-тридцать рябчиков, а если еще пара глухарей? Прийти домой нужно засветло, чтобы успеть еще на озера, где расставлены капканы на ондатру по кормовым площадкам или столикам.
Этого заселенного в Западной Сибири американского зверька к шестидесятому развелось неимоверное количество, отчего полностью исчезла водяная крыса — кормовая база одна и та же. Доходило до того, что ондатра из-за перенаселения уходила жить в реки с довольно быстрым течением. И как следствие случился мор от туляремии, после чего поголовье резко убавилось, а точнее, выровнялось. В хорошие годы наши охотники тогда добывали в сезон (до прочного ледостава) до восьмисот штук каждый. Отлов достаточно примитивный, без всяких особых хитростей, капканы ставят на травянистых прибрежных или плавучих кочках, корягах, куда ондатра выходит на кормежку, или проволочные морды в протоки между озер, в редких случаях, возле нор и хаток. Такую охоту можно было бы поручить и мальчишкам, что мы и делали, но «производственный процесс» связан с вертким обласом, частым перетаском его из водоема в водоем и ледяной октябрьской водой, когда по утрам уже забереги — руки вечно в цыпках и коростах. Ондатру ловят всегда поздно, поскольку она по-настоящему становится бездефектной только к ледоставу, а в октябре она еще с подполью, но зимой взять ее трудно. По этой причине одно время разрешали даже весеннюю охоту на ондатру. Когда озера замерзнут, ее ловят так: возле «сырых» выходов из нор, а их хорошо заметно на льду, еще не занесенном снегом, — замерзают белые пузыри воздуха, долбят майны и опускают капканы, при этом потаску оставляют наверху. Но такой лов малопродуктивен, хотя шкурка к этому времени становится белой и чистой. Шкурки снимают обычно в избушке уже ночью, натягивают на специальное правило (пялы), мездрят, когда подсохнет, обезжиривают сухими осиновыми опилками и сушат, пока она не захрустит, как оберточная бумага.
А с шести утра ружье на плечо и снова в бор.
И это благо, охотник в осенний сезон работает от темна до темна. Неизвестно, что будет зимой, но задел сделан, план перевыполнен и уже пора готовить приваду для ловли капканами. Между делом, пока рыщут по озерам, ставят сети и ловят рыбу на приваду — карась, щука, окунь, отбирают разбитых выстрелом, некондиционных рябчиков, тушки белок и от великой нужды — ондатр. Все закладывают в ямы и квасят, чтобы появился резкий запах падали. На Севере и в Восточной Сибири, в труднодоступных местах, где мало боровой дичи и рыбы и где за охотником нет надзора, делают проще: на приваду бьют лося или оленей и также зарывают в землю. В короткий период, когда начинается переход от осени к зиме и зверь словно замирает, промысловик наведывается домой на недельку — отдохнуть, отоспаться, подкормиться и вынести добытую пушнину. Заодно поросенка забить, телушку, поскольку в охотничьих семьях не очень-то любят дичину. А заготовители держат нос по ветру, уже тут как тут, едут на телегах по тряской мерзлой дороге, по мелкому снегу — надо поспеть, пока охотник не сбагрил налево пушнину — ондатровые шапки в моду вошли. Опять водка, гармошка, пляски, опять клешня вместо руки, подающая не деньги, а справку о сданной пушнине, и опять батя наутро тихонько матерится и ворчит бабушка…
Потом мы всей семьей сидим за столом, делаем пельмени, морозим их и складываем в мешок — это отцу на охоту. И не те мелкие, к коим мы уже привыкли, а настоящие, когда кружки теста режут самоварной конфоркой, а мясо накладывают столовой ложкой. Думаю, пельмени в Сибири изобрели промысловики, поскольку не нужно с собой брать ни хлеба, ни картошки, ни лука и приправ — все есть в этом чудном продукте. И главное, они не портятся, не мнутся, весят немного, сытные и не приедаются, как магазинные.
А приготовить — двадцать минут…
Зимний ловчий сезон начинается обычно с ходовой охоты из-под собаки, когда еще снег не завалил буреломник и можно ходить без лыж. В основном промышляют так соболя, попутно местную белку, поскольку миграционная к тому времени уходит, и как ни странно — норку и колонка, которые почему-то по мелкому снегу лезут на ивовый кустарник в пределах уреза воды уже замерзших озер и рек. Это как бы прелюдия к основному промыслу, эдакое музыкальное вступление, аллегро веселой удачи, везения. Именно ее особенно любят штатники, поскольку есть поверье, что как походишь пешим с ружьем, так и на лыжах. Когда собака начинает тонуть в снегу и быстро выдыхается, начинается самая основная, добычливая охота в зимний период ловушками — капканами, кулемками, плашками и пастями.
У промысловика в тайге непременно две, а то и более пар лыж. Это великое изобретение северных народов иногда бывает спасением от гибели. Можете себе представить, что будет, если вы в десятке километров, не имея набитой путиковой быстрицы, сломали лыжу? На одной добрести как-то можно, а если обе, а снег по пояс? Нужно оказаться в такой ситуации, чтобы прочувствовать эти острые ощущения — представить себе трудно. В старые времена в Сибири существовало наказание за пакостничество на охотничьем участке: застигнутого на чужой ловушке негодяя не били — попросту рубили в щепки лыжи и отпускали. Выберешься — значит, боженька тебя пощадил, а нет — туда и дорога. Дядя Гоша Таурин (Барма) однажды поленился спуститься с речного крутого берега пешим, скатился, угодил обеими лыжами в ледяной торос, скрытый под снегом, и разломал их в лучину. А до избушки — семнадцать верст, на дворе же метельный февраль. Дойти пешим нереально, через три километра выбьешься из сил, заснешь и замерзнешь. Спасло то, что Барма все время носил с собой нож (даже спал с ним) и небольшой промысловый топорик. Он выбрал прямослойную сырую осину, свалил ее, кое-как, с помощью деревянных клиньев расколол, отодрал две дра-нички, распарил концы в костре, загнул носки, кое-как зафиксировал их, и на этом приволокся домой уже ночью.
Профессионалы не признают покупных лыж: даже самые прочные, многослойные и клееные, они всегда тяжелы и часто при фронтальных ударах расклеиваются и щербатятся носки — на сезон не хватает. Обычно лыжи, как голицы, так и подбитые камусом, делают сами, загодя и сразу несколько пар. Березовые очень прочные, ноские, однако такие же тяжелые, как казенные, и за день ходьбы ноги от них отваливаются. Сосновые обладают хорошей скользкостью, но хрупкие, так же как легкие еловые. Самая лучшая древесина для этой цели горькая осина — и что только из неё не делают!
Толстое, растущее на высоком месте и прямослойное дерево валят весной с началом сокохода, отпиливают чурку от комля, без сучков и гнили, по нужной длине (обычно широкие и короткие, но в зависимости от веса охотника), после чего раскалывают на четыре части по центру. Никогда не берут сердцевинную часть, поскольку она обязательно расколется вдоль, древесина должна быть одинаково белой по всей ширине. С каждой части клиньями отдирают по одной заготовке толщиной до двух сантиметров, подсушивают в тени, после чего выстругивают с обеих сторон, чтобы плоскость была идеально ровной, и придают нужную форму. Затем высушивают до конца (два-три месяца на чердаке), еще раз выстругивают, если вдруг повело в «пропеллер». Ни в коем случае нельзя сушить под гнетом: при намокании их снова изведет. Лишь после этого опять возвращают на чердак и выдерживают год. Осина к тому времени «привыкает» к колебаниям влажности, твердеет и становится как костяная — гвоздь в нее заколотить невозможно, гнется. Потом снимают, распаривают в воде концы, загибают с помощью специального правила и возвращают на чердак еще минимум на полгода. Только тогда уже окончательно выстругивают (толщина — сантиметр), устанавливают крепления, пропитывают и мажут воском с помощью горячего утюга с обеих сторон, и можно вставать.
Если не ходить по насту, не кататься сдуру с горок и не прыгать через колодник — на пять сезонов обеспечен.
Итак, пеший поиск дичи закончился вместе с глубоким снегом, охотник встал на лыжи и начал бить путик, поправлять хатки — незамысловатое строение в виде грота. Делают ее чаще всего под самым толстым в округе деревом, желательно на возвышенности — такие места любят посещать соболи, норки, колонки и горностаи, и там чаще всего встречаются сбежки — перекрестье путей зверька. Строят хатки из сучьев, коры, обломков дерева и так, чтобы оставался один-единственный вход, куда и устанавливают замаскированный капкан или черкан, а вглубь помещают приваду. Капкан снабжен вертлюгом, цепочкой или метровым куском отожженной стальной проволоки и потаской — прочной привязанной палкой. Попадая в капкан, зверек уносит его, бывает, достаточно далеко, если открытое место, но чаще зацепляется в ближайших кустах. Черкан даже не привязывают, поскольку он бьет зверя поперек туловища, сокращая его мучения до секунд, чем и хорош, — увы, ловля — дело жестокое, и, глядя на шубку своей жены, забывать этого не следует.
Кроме того, на соболя, например, зверька очень сильного и чуткого к посторонним запахам, устанавливают кулемки и пасти. Делают их летом, на тех местах, где зимой были подмечены сбежки — перекрестки, и тоже обычно на высоких местах, чтобы не задувало снегом. Преимуществом является то, что самодельная ловушка не имеет в конструкции металла и не отпугивает зверька незнакомыми запахами. А новые промасленные капканы вываривают в хвойной, с добавлением осиновой и ивовой коры ванне и потом уже берут только в матерчатых рукавицах, которые всегда держат в начале путика, дабы не напитались домашними ароматами. И все-таки не удается избавиться от стойкого запаха железа, даже если спущенные капканы на лето оставляют в лесу, вблизи от хатки. Теоретики охоты советуют использовать для маскировки пропитанные хвойным экстрактом столовые салфетки, которыми накрывается настороженная ловушка, но толку от этого мало: бумага покрывается намерзшим снегом, в результате капкан не срабатывает, или ее попросту сдувает ветер.
Отохотившись всю жизнь, мой батя года за три до смерти изобрел новый, оригинальный способ ловли норок, без хаток, привады и прочих ухищрений, основанный, как ни странно, на этимологии названия зверька. Результат оказался потрясающим: из десятка выставленных ловушек девять приносят удачу. Поведал только мне и брату Тимофею, но строго наказал молчать. На вопрос почему, сказал определенно:
— А выдавят всю норку за один сезон.
Уже начиналась перестройка и первоначальное накопление капитала…
Второй «мертвый» сезон, когда зверек словно замирает в своих убежищах и практически не следит, начинается с середины января, и многие охотники на этот срок поднимают капканы, снимают и подвешивают приваду и уходят домой повидаться с родными, пополнить запасы, вынести добычу и просто отдохнуть. Заготовители об этом прекрасно знают и наезжают, теперь на санях, но промысловики начинают зажимать пушнину, поскольку сезон не окончен, а похвастайся удачей, так тебе могут и план поднять, который уже не выполнишь, и пусть худую, однако премию не получишь. Но и прожженные скупщики не лыком шиты: на сей раз у них в клешне не бумажка — деньги за сданную осенью пушнину, и теперь зимнюю принимают хоть и с заниженным, но прямым расчетом. И тут трудно удержаться, и от греха подальше мама с бабушкой прятали особо ценных соболей, чтоб отец не расслабился и не отдал. Пошумит, пошумит, а потом только спасибо скажет.
В феврале охотники снова взваливали на горб мешок с пельменями, становились на лыжи, и теперь уже до марта не жди. Перед гоном зверек оживал, ходил широко, терял осторожность, и иногда две заключительные недели охоты восполняли неудачу начала сезона. Однако это самый трудный период, потому что начинаются метели, заносит лыжню, замерзают засыпанные капканы, которые каждый день нужно переставлять. И особенно яро попадают в них оголодавшие за зиму, крикливые сойки да кедровки. Но уже чувствуется приближение весны, скорого тепла, оживления. Глядишь, а там встанет наст и надо идти на ток, чтобы послушать глухариный гимн солнцу…
Кроме штатных охотников профессиональной ловлей в зимний сезон занимались те, кто в теплое время года связан с работой в тайге — маршрутные рабочие в геолого-разведочных экспедициях, парашютисты-пожарники и лесники. Летом они высматривали самые заповедные, нетронутые и недоступные из-за отдаленности и никем не обловленные места, при случае рубили там избушки, оставляли кое-какой припас — сухари, консервы, соль, после чего заключали договор с местным райпотребсоюзом или зверопромхозом, договаривались с вертолетчиками (расчет соболями) и улетали до той поры, пока не встанет наст. В основном охотились они в невероятно захламленных шелкопрядниках — высохшей после нашествия сибирского шелкопряда кедрово-еловой тайге, буреломной и уже не раз горевшей. Там черт ногу сломит, но именно такие места любит соболь. Толя Сергиенко занимался этим каждую зиму и добывал — не поверите, до полутора сотен соболей в сезон. Больше половины брал из-под собак — Мухи и Шайтана, самых лучших, какие только бывают на свете. Летом он сам не ел, кормил их тушенкой и охранял день и ночь, поскольку раз десять их пытались украсть. И воровали, так что нам пришлось однажды гнаться за вооруженными ворами и простреливать им подвесной мотор. Благодаря своим собакам Толя мог бы лето не работать, а жить в свое удовольствие, однако был он обыкновенным советским бичом — ни дома, ни семьи, но не бомжом и бродягой, поскольку любил тайгу и считал ее своим жильем. Отохотившись, уже по насту, он выходил из тайги, покрывая расстояние в двести пятьдесят километров. Шел налегке, в рюкзаке только пушнина, небольшой запас пряников, сбереженных для этого случая, чая и сахара. Лыжи берег и нес на плече, шел обычно по ночам, как подморозит, ориентируясь по звездам и еще неизвестно по каким ему ведомым приметам и так до растепления наста. Стрельнет по пути рябчика, сварит и съест — вот и вся пища. Днем спал у костра на солнышке, обнявшись с собаками, и с холодком опять вставал и в путь. И так пять-шесть ночей, без карты и компаса: и в самом деле тайга была ему родным домом. Сдавал соболей, загуливал и начинал делать подарки всем друзьям и знакомым. Он часто и безответно влюблялся в экспедиционных женщин, которых одаривал, как невест, золотыми кольцами и сережками, а они за глаза посмеивались над ним, однако подарки принимали и намекали, мол, лучше бы соболька преподнес; он делал вид, что не понимает. Мужикам дарил радиоприемники, часы, портсигары. Придет, будто между прочим, сунет в руки, мол, я тебе тут безделицу купил, возьми на память. А ты не знаешь, что и делать — дорогой подарок, незаслуженный, и отказать нельзя, обижался, если не брали.
Может, потому и осенен был крыльями Удачи?
Если Толе сердобольные начинали говорить, мол, такие деньги заработал — не транжирь, купи дом в деревне, женись и живи, как все. Он смотрел детским синим взором, моргал и почему-то виновато опускал голову. А летом опять высмотрит место, пока маршрутам, отпросится на два дня и рубит избушку. За щенками от его собак была расписана очередь лет на тридцать вперед. Прежде чем раздавать, он беспощадно, по ему одному известным приметам выбраковывал их (чтоб не портить породу, говорил) и лишь после этого не продавал, а выменивал на мелкокалиберные винтовки, ружья, боеприпасы, которых у него в изобилии было напрятано в тайге. Однажды идем по дикой тайге, где люди сроду не бывали, а он вдруг останавливается возле неприметного дерева, сует руку в дупло и извлекает кавалерийский карабин, замотанный в промасленную ветошь. Рот разинешь, смотришь, а он хитровато улыбнется, в ствол заглянет — не заржавел, снова обернет и спрячет. И палец к губам приложит, глаз прищурит — тс!
Пожарникам лесоохраны с заброской было всегда легче: глубокой осенью их просто тайно выбрасывали из АН-2 на списанных парашютах, привязав собак на груди в специальном мешке, следом спроваживали мабуту с грузом для стабилизации. После Нового года вертолетчики в драку кидались вывозить промысловиков — разумеется, с тайной же попутной посадкой, поскольку у всех жены, дочери, и всех надо украсить драгоценным мехом…
А женщины — главные потребители пушной красоты и всех прочих драгоценностей, так что не всегда гуманное это мужское занятие существует во имя прекрасной половины человечества…
Потеха
Этим старым словом называется всё не настоящее, не всамоделишное, а предназначенное для игры, забавы — потешные суды, поединки, сражения и даже полки. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Полагаю, в скором времени ловля превратится в очень дорогое и малодоступное увлечение, как, например, теннис и гольф. Вот уже на моей памяти из занятия не очень-то благородного, принадлежащего низкому слою населения, охота постепенно выходит на иной уровень, если не царский пока еще, то княжеский, и становится даже не развлечением, а неким оригинальным угощением, когда после сытного обеда в виде сауны, продажных девочек, гладиаторских боев и дорогих вин подают вооруженный десерт.
В общем-то, думаю, этот процесс естественный и нет в нем чего-то необычного; просто любительская охота возвращается на свое старое место, бывшее у нее прежде, и чем больше будет богатых людей, тем дороже это блюдо.
Не знаю, известно ли вам, но вот уже пятый или даже шестой год идет масштабная раздача охотничьих угодий — еще одна тихая приватизация. В разгар рыночных времен получают их далеко не по законам рынка — без тендера, аукциона, конкуренции, либо для проформы устраивают театральное представление с заведомым результатом. Берут участки современные «князья», от банкиров до известных кинорежиссеров и местной чиновничьей элиты, в аренду на сорок девять лет. Строят охотничьи базы, барские дома, чтоб не отвыкать от удобств, ставят егерскую охрану, заводят псарню, покупают технику, в государственных надзирающих органах получают лимит лицензий на отстрел животных, в зависимости от размеров нарезанного участка, и становятся полными хозяевами. Реже всего в угодьях они делают бизнес, устраивая охоты, чаще угощают нужных людей и развлекаются сами. Высокопоставленные областные чиновники, кроме того, грубо говоря, приворовывают, под видом заботы о сельском хозяйстве строят за госсчет инфраструктуру своей базы — тянут дороги в никуда, электролинии и даже делают вертолетные площадки.
Увы, свободных территорий, где можно походить с ружьем за зайчиками, на Европейской части России практически не осталось, теперь дележ идет за Уралом, где местные чиновничьи элиты уже взяли легкодоступные районы лова и постепенно внедряются в дальние, промысловые таежные области.
И что интересно, охотничьи угодья — это нечто эфемерное, всего лишь очерченное географическими границами, некий воздух, где земли принадлежат, например, колхозу или товариществу, леса и водоемы государству, жилые деревни с народом — местной администрации. То есть берется в аренду и делается частным только предмет охоты: живность, существующая или случайно залетевшая, забредшая на арендованную территорию.
В чем я точно уверен, так это в том, что об этом не знают звери, птицы и пока догадываются, но ничего не понимают местные мужики-охотники.
С одной стороны, наверное, это правильно: нужно привлекать частный капитал для охраны и воспроизводства российской фауны, которая в переходный период оказалась как бы государственная, а значит, ничья. На этой ничьей территории вред от браконьерства местных жителей был минимальным, поскольку пустеют русские деревни, где остается по полтора охотника на сельсовет; основным злом стали технически вооруженные искатели острых ощущений, которые начали добираться в самые глухие углы и безнаказанно утешаться, стреляя во все, что шевелится. По крайней мере, частный владелец угодий подобных адреналинщиков к себе не впустит, засеет кормовые площадки, привезет мороженой картошки и кукурузы кабанам, сделает солонцы лосям — короче, станет заботиться о том, что взял в аренду, — о поголовье дичи. Но даже самый рачительный и честный хозяин-барин вряд ли способен контролировать ситуацию на месте.
Новых людей он не родит и гастарбайтеров с Ярославки не привезет, а будет вынужден нанимать егерей из местных жителей, обиженных, полуголодных русских мужиков, которые по определению, кто тайно, кто явно, ненавидят успешного разбогатевшего хозяина. А кот из дому — мыши в пляс. Сделать верных холуев из них, воспитанных на идеях справедливости и равноправия, чудовищным образом совокупленных с колхозной привычкой тащить, что плохо лежит — задача
На одну такую частную базу я несколько раз приезжал на охоту и всегда заставал там новый состав егерей, причем по деловым качествам всегда хуже, чем прежний, — за неимением местных охотников приходится брать тех, кто и в лесу-то не бывал, и зверя видел на картинке в букваре. Спрашиваю, а где прошлогодние? Повыгоняли, браконьерят, пакостят, воруют, а один и вовсе отличился, хозяйскую лайку, чемпионку, занесенную во все каталоги, пинком убил — просто из ненависти, злобу выместил на собаке.
И еще одна сторона этой медали — сами новоиспеченные владельцы дорогой игрушки, называемой «частные охотугодья». Жажда приобрести ее вызвана в большей степени психологией голодного человека и продиктована не тем, что некуда вложить деньги, и не тем, что дело это прибыльное; состоятельного чиновника или скоробогатого бизнесмена тоска гложет, неудовлетворенность. Все уже есть — доходное предприятие, вилла, собственность за кордоном, личная охрана и власть, но не хватает истинно русского соуса ко всему этому, широты, купеческого размаха, экзотической утехи — эдакой псовой охоты, дворянской забавы! Потому что он вынужден всегда играть по чужим правилам, делая бизнес, а значит, душа закрепощена, нет выплеска стойкому национальному чувству
Правда, разница лишь в том, что князья-бояре всегда служили Отечеству, а нувориши — сами себе, впрочем, как и чиновники.
И вот это обстоятельство станет причиной довольно скорой продажи и перепродажи многих угодий, причем чаще себе в убыток, ибо частично будет удовлетворен голод — это раз. Второе, игры в «псовую охоту», все эти дворянские литературные забавы вскоре наскучат, даже станут обузой, поскольку не совместимы с
Местные чиновники, что обзавелись своими угодьями, после оставления госслужбы, без административного ресурса и финансирования, попросту не потянут текущих расходов на аренду, охрану, биотехнию и должное содержание охотхозяйства и базы. Эти сдадутся первыми; за ними — крупные московские чиновники и бизнесмены средней руки, которые попросту пресытятся княжескими утехами. Останутся угодья у крупных корпораций, действительно увлеченных и одержимых охотой состоятельных людей, у самого Министерства лесного хозяйства и у тех, кто изначально рассматривал ловчий промысел как бизнес, зарабатывал деньги на иностранцах и преуспел, сделав дело прибыльным. Предложение на рынке во много раз перерастет спрос, обвалятся цены, и в результате все вернется на круги своя. Как промысловая охота нерентабельна для охотника, точно так же и содержание охотугодий, если использовать их для собственных утех, а надежда заманить к себе богатеньких соотечественников и иностранцев призрачна, просто их на все частные охотхозяйства не хватит — велика Россия…
И все-таки будущее за любительской охотой, причем не только традиционной ружейной, либо с помощью ловушек, а связанной с развитием почти утраченных традиций. В конце концов, когда древнейшее это занятие становится не способом пропитания, а увлечением, спортом, добывать зверя и птицу промысловым образом
Например, в Воронежской и Волгоградской областях уже работают клубы псовой охоты, есть свои конюшни и псарни, увлеченные люди возрождают не только традиции и обычаи, но и породы лошадей, гончих и борзых собак. И это уже не только развлечение, а образ жизни, если хотите, мироощущение. Такая на первый взгляд экзотическая ловля довольно доступная, ибо кони в основном собственность клуба или арендованные, собак же охотник выращивает и натаскивает сам. Не случайно ведь в XIX веке, когда образцы охотничьего огнестрельного оружия достигли высшего развития, помещики лесостепной и степной зоны России по-прежнему занимались псовой охотой, на которую не берут ружей. Именно такая охота является поистине спортивной, способствует не только хорошей физической форме, активному, подвижному отдыху, но и стимулирует развитие коневодства и собаководства.
Только в клубе, где сбираются люди по одинаковым интересам, можно возродить благородный и настоящий княжеский способ охоты — с ловчими птицами. Вся древнерусская литература изобилует описаниями соколиной охоты, прежде всего в «Слове о полку Игореве», а образ сокола, пикирующего на добычу, который изображался в виде трезубца, входит в орнаменты и даже гербы. Например, охота с луком, арбалетом, тем паче с рогатиной на медведя, для тех, кто обожает экстрим, ставит ловца и зверя практически в равное положение и снимает этический барьер между ними.
Оружие
«Белка»
Это первое, что требуется после желания.
Я никогда не смогу забыть свое первое ружье «Белка», купленное отцом в 1961 году как подарок за хорошую учебу. В то время это был величайший праздник, когда мы поехали в торбинский орсовский магазин, где продавали все, от продуктов и хозтоваров до оружия, причем тогда без всякого милицейского разрешения. Однако выбор оказался небольшим, среди кос, вил и печных дверок стояло всего четыре ружья — две тульские курковые двустволки, ижевская одностволка и эта самая «Белка», на которую я давно положил глаз, поскольку никогда еще таких не держал в руках, а лишь видел на прилавке магазина. Конечно же, батя хотел купить мне двустволку, ружье, так сказать, на вырост, тем паче цена оказалась примерно одинаковой — двадцать девять новых рублей. Вероятно, он мыслил по-крестьянски, мол за те же деньги получаешь аж два ствола 16-го калибра, а тут — мелкокалиберка и 28. Рассматривая ружья, мы здорово измазались в пушечном сале, ибо они были в консервации, рассчитанной, поди, лет на триста, и я начинал уже канючить, чуя, что «Белки» не видать, но тут вмешалась продавщица тетя Тася.
— Если пацану ружье берешь, то это легше и короче. — с материнским знанием дела заявила она.
— Двустволка-то тяжелая и длинная. Как он носить-то станет?
И тем самым сделала меня счастливым!
Мы купили «Белку», а поскольку ремня не было, да и за плечо из-за сала не закинуть, то я понес ее в руках. И мне очень хотелось, чтоб кто-нибудь из пацанов увидел, как иду по поселку с новеньким ружьем, но навстречу никто не попался и не оценил торжества момента. Дома мы отмыли его керосином и тут обнаружили хромированный ствол, что тогда было невероятной редкостью и о чем мы читали в журнале «Охота…», зарядили патроны и стали проверять бой. Отец повесил газету на баню, отмерил сорок шагов и выстрелил навскидку.
— О, ё!.. — только и сказал он и, добавив пять шагов, пальнул еще раз. Центр газеты опять накрыло почти ровным кругом пробоин.
— Ты гляди! — изумился он и добавил еще пять шагов. — Ну повезло!
— Бать, дай я! — увивался у его ног. — Хоть разок!
В общем, пока он сам не настрелялся, в том числе и из верхнего, мелкокалиберного ствола, мне не дал. Я бабахнул в газету, после чего вычистил ружье, и отец убрал его за головку кровати, где стоял остальной арсенал.
С начала осени я побегал с ним за утками, но однажды возвращаюсь из школы — «Белки» на месте нет. Оказывается, отцу она так понравилась, что он забрал ее на осенний сезон, поскольку лучше оружия для промысла боровой дичи и белки в природе не существует и доныне. В первый же сезон мое ружье не просто окупилось, а можно было еще десяток новых приобрести. Батя лишь нахваливал его и словно забыв, чье оно, взял и на зимний сезон. Короче, «Белка» только стала считаться моей, на самом деле родитель ее из рук не выпускал, и наконец, опомнившись, что отнял подарок, позволил мне брать свою двустволку и мелкокалиберку ТОЗ-8, которая представляла из себя толстый лом с затвором. Правда, из нее-то я и научился стрелять, за сто шагов попадая в спичечный коробок, а поскольку патроны у отца были на счету, то приходилось экономить деньги и покупать — пятьдесят копеек за пачку. Я приходил в магазин, молча давал деньги, и тетя Тася так же молча подавала мне патроны. Однажды зимой на сборе сосновых шишек я заработал тринадцать рублей, которыми мог распоряжаться по своему усмотрению. Так я в тот час дунул в магазин, купил настоящую жерлицу, фонарик, а на остальное аж двенадцать пачек патронов.
Видел я свое сокровище и держал в руках лишь на весенней и осенней утиной охоте либо когда вместе с батей ходили на крупного зверя. После первого года «Белка» стала потертой, потасканной, с исцарапанным ложем, но нравилась от этого еще больше. С той поры я не люблю нового оружия, в том числе боевого: когда в армии у нас заменили автоматы и пистолеты, я долго привыкал к вороненым стволам, на стрельбище казалось, что они хуже бьют, как-то замедленно работает автоматика — в общем, то же самое, что необмятая зеленая гимнастерка, выдающая в тебе молодость.
Отец опробовал гладкий ствол «Белки» круглой пулей, однако не решался стрелять, например, по медведю, считал, слабоват заряд, а брал штучного производства двустволку 12-го калибра ИЖ-54, по тем временам слонобой. Мне тогда еще стрелять по крупному зверю в одиночку строго запрещалось, хотя я на всякий случай носил в патронташе четыре пулевых заряда. Однажды в августе поплыл на обласе за реку, чтобы поставить сети и погонять уток на многочисленных пойменных озерах. Сибирское изобретение, облас, трехметровой длины долбленая, очень верткая, но чрезвычайно легкая лодочка — вечный спутник охотника от ледохода до ледостава. Так вот, перетаскивая обласок из Чети в озеро, я оставил его и начал подкрадываться, чтоб глянуть, нет ли возле берега уток.
И вместо них увидел, что кто-то сидит в смородиновых кустах и собирает ягоду. Разумеется, дичь тут уже распугали… Я закинул ружье за плечо и хотел было вернуться к обласу, но в этот миг увидел, как из кустов на дыбки встал медведь. Он вырос мягко, неслышно, эдак метра два ростом, повертел огромной головой, снова сел, словно баба под корову, и начал чавкать. Расстояние, шагов двадцать, не больше, поэтому я тоже присел и стащил ружье. А было это много позже того, как я лазал к медведице в берлогу, и от этого кровь вскипела, но тут же остыла от мысли, что это — моя удача, мой зверь! Конечно же, я не представлял и не понимал еще всей опасности этой охоты и почему-то был уверен, что завалю зверя, как утку. «Белка» была заряжена дробью, поэтому я осторожно разломил ее, благо, что обношенная отцом, она открывалась уже почти беззвучно, перезарядил пулей и привстал, как медвежонок…
Туша зверя была скрыта густыми смородиновыми зарослями, и сквозь редкие молодые побеги я видел лишь голову — левую ее сторону. Медведь закручивал лапой ветки и не обсасывал, как говорят, а хапал ягоду вместе с листьями, делая движение мордой вверх или в сторону, после чего откровенно и громко чавкал. Часть листьев у него вываливалась, а часть он сжирал и снова греб лапой смородишник. Сквозь прорезь прицела я достаточно отчетливо видел левую лопатку — с такой дистанции промахнуться трудно, однако побоялся стрелять стоя: руки все-таки немного поваживало. Тогда я опустился на одно колено, но узрел лишь голову. В общем, так плохо и так не очень хорошо.
Не помню точно, в какую часть головы целился, скорее всего, посередине. И наверное, в момент выстрела зажмурился, поскольку не видел результата; услышал лишь, как затрещало, ворохнулись кусты и все замерло. Я был уверен, что промазал, поскольку ожидал чего-нибудь другого — рева, барахтанья, например, и даже заругался, как отец: это надо же, не попасть в медведя с пятнадцати метров! Узнают — засмеют…
И грешным делом, усомнился в своей «Белке». Может, и впрямь калибр маловат…
Все-таки перезарядил ружье, взвел курок и стал осторожно подходить к кустам по поникшей на кочках осоке. Сначала увидел объеденные, почти без листвы и ягод ветви, затем обнаружил широкий прогал, которого прежде вроде бы не было, и только потом заднюю лапу, торчащую на кочке.
Пожалуй, минут пять я таращился на голую, запачканную глиной и обрамленную шерстью, черную подошву, но сделать еще шага четыре, дабы рассмотреть зверя целиком, почему-то не отважился. Задом-задом, вернулся на огневой рубеж, где развернулся и побежал к оставленному обласу.
На мое счастье, отец оказался дома, и не один — с дядей Гошей Тауриным: сидели за столом и пили медовуху. Я старался скрыть чувства, делал хмуроватый вид бывалого медвежатника, однако батя сразу что-то заподозрил и отставил гармошку.
— Сияет как медный пятак, — определил он. — Ты это чего?
— Медведя за Четью стукнул, — сдержанно признался, хотя самого распирало.
— Обдирать надо…
Мужики поверили сразу, засобирались, обрадовались — летом со свежениной всегда трудно, а солонины и вяленины наелись. Схватили веревки, мешки, ножики и в моторную лодку, потом батя Моряка в лодку посадил — так, на всякий случай, а меня начали забирать сомнения: вдруг мне почудилась лапа? Вдруг он отлежался и убежал? Или вообще все это — игра воображения, ибо я давно уже приглядывал себе настоящую добычу, фантазировал и представлял, как все это случится — первая охота на медведя.
Подплыли к нужному месту, выпустили кобеля и сами за ним, бежим по таску к озеру, я впереди, показываю где. Моряк же не залаял, а побегал где-то по кустам и валит к нам навстречу. Выходим на берег, чуткий охотничий пес покрутился возле смородника и стоит, как ни в чем не бывало — я чуть не обмер: неужто нет там зверя?…
— Тут! — вдруг радостно сказал батя и прямым ходом к Моряку.
Оказалось, он просто не лаял на мертвого. И в самом деле, что на него лаять, если уже не шевелится?
Страхи были напрасными, медведь лежал в кусте на спине, разбросав лапы. Мужики оглядели тушу, нашли входное отверстие пули на голове и после этого начали смотреть на меня, как на равного себе — а это были два профессионала! Я парил над землей и чувствовал себя героем, когда они говорили и даже спорили между собой по поводу моей «Белки» и ее возможностей.
— Вот, гляди! — Уже потом подвыпивший по поводу свежатинки батя указывал на меня. — По месту надо стрелять!
Поделиться книгой: