Спасатель. Рассказы английских писателей о молодежи

Социальная изоляция — вот что действительно разрушает буржуазный индивидуум, а молодые интеллигенты все еще не осознают своего положения. Все мы на Западе живем изолированными группами и только ценой огромных усилий можем образовать какие-то социальные объединения с социальной ответственностью. Для того чтобы добиться этого, надо иметь политический кругозор и классовое сознание, и хотя наши молодые интеллигенты не боятся политики, они полны такой яростной решимости быть «независимыми», что часто сами себя лишают ключей к собственному существованию и в результате пребывают в постоянном смятении. Чувство независимости позволяет им сказать «да» и «нет» по отношению к одному и тому же, в одно и то же время. Таким образом, у них создается ощущение «свободного» выбора.

Возможность принять интеллектуальное решение без понуждения — бесценная возможность, но самое главное — это то, относительно чего решение принимается. Наши молодые либералы из средних слоев буржуазии обладают роскошью чисто интеллектуального выбора, но парни с моей улицы этого выбора не имеют. Их выбор весьма реален: пойдут ли они работать в шестнадцать лет и прекратят свое образование, или они пойдут в шестнадцать лет работать и учиться в вечерней школе и попытаются превзойти своих одногодков из средних слоев буржуазии, пользующихся свободой полного образования под руководством специалистов.

Где-то здесь начинается разделение на классы. Понимание разницы социальных условий присутствует неизгладимо и постоянно. Старая классовая структура основывалась на том, что каждый «знал свое место». Теперешняя — что никто не «знает своего места», глаза у всех широко открыты. Ни один рабочий-подросток не настолько глуп, чтобы считать, что у него такие же возможности, как у подростков из средних слоев буржуазии, что бы ни говорили ему на этот счет его правители.

Фатальной дилеммой капитализма является задача оставить классовую структуру привилегий в сохранности и в то же время сдерживать идейное и социальное наступление социалистических стран. Социализм докапывается в людях до глубин, чтобы освободить огромный потенциал. Я уже двадцать лет знаю одну рабочую семью в Москве. Я познакомился с ней, когда все члены семьи жили в одной комнате во время войны в тяжелых военных условиях, но даже тогда у их детей было больше перспектив на будущее, чем у рабочей семьи в Англии. В последний раз я видел их летом 1965 года, и мать мальчика, ему чуть больше 20 лет, не придавала особого значения тому, что ее сын — студент-медик. То же самое в Англии было бы маленьким чудом.

Капитализм остается врагом человечества, как бы эффективен он ни был, как бы умно он ни приспосабливался к своим собственным противоречиям. Сюда включаются и всегда включались не только экономические соображения. В центре оказывается сам человек; и, в частности, именно будущему поколению придется ощутить, как все его существование и все его человеческие качества будут приведены к пропасти физической непристойности и нравственного отчаяния. Молодежь уже сейчас с подозрением и предчувствием опасности взирает на такую перспективу. Но винит ли она капитализм в том, что с ней происходит?

Капитализм и его мораль имеют много синонимов. В Англии словом, обозначающим правящие классы, является слово «устои», и как молодежь из мелкой буржуазии, так и рабочая молодежь, настроены против многих «устоев». Собственно говоря, быть против «устоев» в сегодняшней Англии довольно легко, потому что такова официальная позиция интеллигенции, по крайней мере молодежи. «Устоям» это не нравится, но они не рискуют слишком яростно защищаться. С одной стороны, они обвиняют молодежь в том, что она заходит в дикие крайности, и в то же самое время, взывая к ней и подкупая ее, обращают ее же в конформизм. В своей боязни молодежи и ее так называемого хулиганства «устои» проявляют смесь ненависти и паники.

Итак, на Западе нельзя сказать «молодежь» и иметь в виду что-то однородное. Я попытался показать, что сама молодежь разделена совершенно так же, как и общество. И если обычное деление общества нарушается или временно устраняется, как, например, по вопросам мира и войны, то молодежь еще раз отражает общий характер самого общества. Мировые проблемы сейчас гораздо более важны, чем когда-либо, поэтому немарксистская молодежь нередко подходит к подлинно верному интеллектуально активному мировоззрению. Иногда их «взгляд на мир» приводит к странным результатам. Когда Азия и Африка восстали против империализма, средние слои буржуазии в Англии чудесным образом открыли, как бедны и несчастны колониальные народы. Когда британский империализм был в зените, совестливость средней буржуазии посылала миссионеров в дальние уголки империи, чтобы спасать души, но не тела коренных обитателей. Теперь, когда против империализма восстали и тела и души туземцев, наши спасители душ моментально переключились на язык физического, а не метафизического благополучия. Вместо библий они посылают сейчас сухое молоко, пшеницу и медикаменты. Даже и здесь присутствуют подспудные черты политической значимости, ибо нельзя отделить помощь отсталым странам от мировой политики, в которую отсталые страны теперь вовлечены. Во время демонстраций против апартеида перед посольством Южной Африки вы найдете среди молодых демонстрантов все оттенки классов и сословий. И если они оказывают моральную помощь некоторым африканцам, они по логике событий начинают следить за тем, что происходит во всей Африке. Если в них говорит совесть по отношению к слаборазвитым странам, то им следует признать, что происходящее в Южной Африке и во Вьетнаме — чудовищно.

Только сами события могут заставить молодых интеллигентов принять уроки истории, противоречащие урокам их собственного воспитания. События, разумеется, лучшие учителя, но, не умея понять события, молодежь может совершить большие ошибки, и иногда наши молодые представители интеллигенции действительно совершают их.

В западном мире самой значительной проблемой молодежи является не различие между поколениями, но различие между интеллигенцией и рабочим классом. Дело здесь обстоит не так плохо, как раньше, ибо теперь грани между классами стираются больше, хотя и основная классовая структура остается без изменений. Будущее рабочей молодежи очень во многом зависит от ее союза с интеллигенцией — и наоборот.

Не все молодые рабочие, оканчивающие университет и становящиеся интеллигентами, присоединяются к высшим классам. Во всем рабочем движении много интеллигентов, которые не отошли от своего класса ни на йоту и еще более слились с ним, хотя у них и была наипрекраснейшая возможность проникнуть в буржуазию. Этих людей можно найти и в Коммунистической партии Англии, и в различных организациях лейбористской партии, и в профсоюзах: тут скорее поглощение самим рабочим движением, чем союз с ним.

Более тесному контакту молодых интеллигентов с рабочим классом противостоит не одно препятствие, а несколько. Основная причина — это проклятие классовых различий, но и, помимо этого, условия жизни и развитие событий не породили еще у интеллигенции понимания, которое прямым путем привело бы их на сторону рабочего класса. Молодые интеллигенты поддерживают широкие и популярные движения вроде кампании за ядерное разоружение, или кампании за мир во Вьетнаме, или кампании против апартеида; они выступают против «цветных барьеров» в Англии, но в целом они слишком далеки, например, от больших забастовок в автомобильной промышленности или на железных дорогах, чтобы чувствовать, что эти события имеют отношение и к ним.

Наши молодые интеллигенты не виноваты в этом полностью. Антиинтеллигентские настроения в самом рабочем движении подчас очень сильны. Вероятно, оправдание можно найти в воспоминаниях прошлого, но взаимное подозрение, разделяющее обе стороны, нередко оборачивается обоюдной тупостью, и даже не все прогрессивные деятели рабочего движения убереглись от подобной бесплодной позиции.

По иронии судьбы между молодыми интеллигентами и молодыми рабочими оказывается куда больше общего на вульгарной почве, чем на политической. Они поют те же модные песенки, у них те же «идолы» — «битлы», или Боб Дилан, или Джоан Баез; они к тому же сходятся на чисто бунтарском отношении к «устоям» и начальству. Это делает многие «популярные» увлечения не такими уж плохими. Если подростки с рабочим будущим и подростки с интеллигентным будущим могут сходиться хотя бы на таком уровне, здесь есть определенная перспектива.

Поле общих интересов рабочего класса и мелкой буржуазии также шире, чем было раньше. Ленин ясно понимал роль «рабочей аристократии» в Англии, а эта категория сохранилась и по сей день. Многие наши молодые рабочие так высококвалифицированны и обучены, что они скорее считают себя буржуазией, чем рабочими. Но когда они приходят к такому выводу, они соприкасаются с мелкой буржуазией, а не с крупной, и на этой линии классового взаимопроникновения действительно много места для сотрудничества интеллигенции и рабочего класса. Сотрудничество можно наблюдать в профсоюзах, где, например, есть профсоюз чертежников (интеллигентная профессия), ведущий себя с такой же политической энергией, как, скажем, профсоюз механиков. Общей почвой, местом, где классы чаще всего вступают в контакт, является профсоюзное движение, и именно здесь молодой рабочий любого уровня, высшего или низшего, должен научиться понимать, что такое класс и что значит политическая борьба в классовом смысле.

На заводах Англии молодые рабочие действительно напоминают Артура Ситона из романа Силлитоу, много работающего, много получающего (хотя и половину того, что ему следует), расточительно тратящегося на одежду и на веселое времяпрепровождение и полного решимости не позволить капитализму превратить его в червя. Артуры Ситоны с наших фабрик хотят наслаждаться жизнью, и они хотят и будут яростно сражаться за право на это, а значит, и за большую зарплату, за лучшие условия, а также против боссов, начальства и мелких приспособленцев, грабящих их. Они чувствуют, что их грабят втройне: во-первых, недоплачивая, во-вторых, беря с них втридорога и, в-третьих, вытягивая из них деньги по платежам в рассрочку. Их недовольство капитализмом в таких условиях имеет чисто личный характер главным образом потому, что капитализм еще не в таком критическом положении, чтобы угрожать настоящей нищетой.

Молодые рабочие составляют треть профсоюзных сил, и рост влияния молодежи значительно возрастает с ростом промышленности.

Через десять лет средний возраст наших рабочих значительно снизится и молодые рабочие будут составлять половину общего числа. Это будет время проверки нашей молодежи, и все указывает на то, что она готова к ней.

Итак, простых ответов не существует. Молодежь становится все более сложной, ибо живет во все более усложняющемся мире. Никогда еще молодежь не жила под тенью атомной бомбы. Но преимущества тоже очевидны, ибо никогда еще молодежь не имела поддержки упрочившихся социалистических стран, не имела перед собой таких ясных уроков истории, которые могут вести ее вперед. Установившееся таким образом соотношение благоприятствует появлению молодежи, освобожденной из старой тюрьмы потерянных иллюзий.

Особое преимущество британской рабочей молодежи — здоровые социальные отношения, уже существующие внутри класса, в то время как представители буржуазии ужасающе отделены друг от друга и являются жертвами своего самолюбования. Буржуазия постоянно пребывает в кризисе нравственных мучений, самая сильная ее эмоция — это некое исполненное страсти отчаяние. В социальном плане она занята сохранением того, что имеет, и, хотя делает это с некоторым искусством, сам процесс негативен. Агрессивное вторжение рабочего класса в мир ее привилегий уже началось, у рабочего класса — инициатива, перед ним реальная задача — достойное будущее.

Стэн Барстоу

Сегодня и — завтра

(Перевод Т. Кудрявцевой)

Нечто из ряда вон выходящее случилось в доме Хэттонов. У Рут, двадцатидвухлетней младшей дочери, приняли к публикации роман. Письмо от издателя ждало ее на столе, и краска радости, залившая ей щеки, когда она вскрыла письмо и прочла его, с головой выдала ее, так что Рут пришлось поделиться новостью не когда захочется, а в ту же минуту.

— Аванс в двести пятьдесят фунтов! — воскликнула миссис Хэттон. — А о чем он, этот твой роман?

Рут неопределенно повела рукой.

— Да, видишь ли…

— Двести пятьдесят фунтов? — Мистер Хэттон взял у нее письмо. — Я не знал, что ты писала роман, Рут.

— Она ведь уже почти два года ходит вечером на литературные курсы, — пояснила миссис Хэттон таким тоном, словно он и вовсе не интересовался их дочерью, а потому понятия не имел, чем она занимается. — А потом все время что-то пишет у себя в комнате.

— Я думал, она изучает всяких там Шекспиров и Диккенсов, — заметил мистер Хэттон, — а не пишет книги сама.

— А почему бы, собственно, Бернард, Рут не написать роман? — спросила миссис Хэттон. — Она же получила прекрасное образование.

Мистер Хэттон давно привык к тому, что его жена во всех случаях жизни мгновенно распределяла между ними роли: она — прозорливая и заботящаяся о благе всех и вся, а он — безразличный тугодум и потому уже перестал раздражаться.

— Мы ведь изучаем литературную композицию, — сказала Рут. — И естественно, должны сами что-то писать.

— Да, но роман! — воскликнула Селия, старшая сестра Рут. — Ну и скрытная же ты, Рут, ничего не скажешь. На почте, наверно, удивились, когда ты отправляла такую большущую бандероль.

— Ну… я ведь не знала, удачный он у меня вышел или нет. Зачем же было раньше времени что-то говорить.

— Но мы для того и существуем, чтобы делить с тобой и радости, и горести, Рут, — сказала ее мать.

Во всяком случае, некоторые из них, подумала Рут. Она собиралась сказать им, если рукопись вернут, но не смогла бы вынести период ожидания, знай они заранее. Такое событие, выходящее за рамки обычной жизни семьи, — да мать ухватилась бы за него и только о нем и говорила бы. Пришлось бы дать ей прочесть рукопись и выслушать ее мнение. Сейчас, когда на романе уже стоит печать одобрения издателя, все будет иначе. А может быть, нет? Содержание ведь осталось прежним, и скоро оно станет всеобщим достоянием. И впервые Рут почувствовала, как в ней шевельнулось беспокойство.

Отца ее больше интересовала деловая сторона.

— Они тут пишут, что пришлют тебе договор на подпись, — сказал он. — Может быть, тебе следовало бы посоветоваться с юристом.

— Это обычная процедура.

— Да, но нельзя же вот так взять и отдать этому издателю свои авторские права.

— Но это один из самых почтенных издателей Лондона, папа.

— Уж не думаешь ли ты, Бернард, что они станут обманывать девочку? — заметила миссис Хэттон.

— Конечно, нет. Но они дельцы, и главное для них — это прибыль.

— Может быть, ты все-таки дашь мистеру Эстли взглянуть на договор, Рут, — предложила мать.

Мистер Эстли представлял интересы мистера Хэттона, когда они приобретали этот дом, да и в целом ряде других обыденных дел. И Рут не думала, чтобы он или какой-либо другой местный юрист что-либо понимал в авторском праве и литературных договорах.

— Я покажу договор моему преподавателю, — сказала она. — Он уже не раз публиковал стихи и рассказы.

Миссис Хэттон растянула губы в самодовольной улыбке.

— Могу представить себе, какое ты им вставишь перо, когда войдешь в класс и объявишь!

Мистер Хэттон, первым покидавший дом, погладил Рут по голове и подмигнул ей с порога.

— Молодец! Похоже, что у нас в доме скоро будет знаменитость.

В то утро во время перерыва ее позвали к телефону. Мужской голос на другом конце провода принадлежал репортеру местного еженедельника.

— Насколько мне известно, у вас приняли к публикации роман.

— В общем, да. А вы откуда узнали?

— По-моему, ваша матушка позвонила редактору.

Рут почувствовала раздражение. Ей хотелось какое-то время втихомолку насладиться приятной вестью, поразмыслить о том, что это внесет в ее жизнь, привыкнуть, а уже потом делиться с окружающими. И вот теперь чужая воля побуждала ее действовать сообразно чужим правилам и представлениям.

— Мне бы хотелось подъехать и поговорить с вами об этом. Может получиться весьма интересный сюжет для наших читателей.

«Наших читателей…» Значит, для всех. Все узнают. Узнают, что дочка Хэттонов написала роман. И Рут вдруг отчетливо представила себе, сколько людей, которые обычно за целый год и книжки-то не откроют, кинутся читать ее роман только потому, что она — автор. И, естественно, все они будут считать себя вправе судить о нем. При этой мысли она почувствовала острое желание не встречаться с репортером, под любым предлогом увильнуть от разговора с ним. Но разве теперь она сможет этого избежать? Вот она написала книгу и предложила для публикации. Ее прочтут, и от автора уже не зависит, какое у читателей сложится мнение и о книге, и о нем самом. Наверное, ей следовало бы радоваться и считать себя польщенной такой рекламой, а она вдруг испугалась. О господи! И зачем только она написала этот роман?!

— Так что же вы предлагаете? — спросила она.

— Я подумал, что мог бы заехать к вам сегодня вечером. Мы сдаем газету в набор завтра.

— Но ведь книга выйдет не раньше чем через несколько месяцев.

— О, мы можем написать о ней еще раз — ближе к выходу, но рассказать о том, как она создавалась, нам хотелось бы первыми.

Первыми среди кого? Кого еще это может интересовать?

Она сказала:

— Хорошо. В семь часов — вас устроит?

— Заметано — в семь. Адрес у меня есть.

Артур Дебенхэм, преподававший английский язык в старшей группе, как раз проходил мимо, когда она вышла из телефонной будки. Он взглянул на нее и кивнул. Рут повернула голову и проводила его взглядом. Он не спеша, большими шагами шел по коридору, забавно покачивая плечами на ходу. Дебенхэму было за пятьдесят, и он любил время от времени выступать в преподавательской с едкими обличениями современных направлений в искусстве. Поводом обычно служила заметка в какой-нибудь газете, возвещавшая о том, что еще одна пьеса или роман вышли из-под пера «новоиспеченного гения» о задворках «Брэдфорда» или «Бермонди». «Мы живем в век высокопросвещенных невежд, — любил говорить Дебенхэм. — Все нынче пишут пьесы или романы. Ни одному нечего сказать, а если бы и было что сказать, так он не знал бы, как это выразить, однако все настолько полны своих мелких — и обычно грязных — мыслишек, что просто не могут не поделиться ими с миром».

Что скажет он, когда узнает, что и она пошла по этому пути? А ведь скоро он будет знать. Все будут знать.

— Начнем, пожалуй, с биографических подробностей. — Репортер был молодой, примерно того же возраста, что и Рут. На улице шел дождь, и носы его рыжих замшевых туфель потемнели от сырости; он неуклюже отклонил предложение снять синюю нейлоновую куртку, которая была у него надета поверх серого свитера, и миссис Хэттон то и дело поглядывала на него, словно боялась, что он откинется на спинку кресла и оставит мокрое пятно на его зеленовато-желтой обивке. Но репортер продолжал сидеть на самом краешке кресла, держа дешевую шариковую ручку над раскрытым блокнотом, лежавшим у него на колене. Он не прикоснулся к чашке чаю, которую миссис Хэттон, несмотря на его возражения, поставила у его локтя, — чай остывал, а печенье, лежавшее на блюдце, постепенно намокало, вбирая в себя пролитую жидкость.

— Вам… мм… сколько лет?

— Двадцать два.

— Вы окончили местную школу?

— Да.

— А потом…

— Поступила в педагогический колледж.

— Значит, теперь вы преподаете; что именно — домоводство? Почему вы не занялись изучением какого-нибудь предмета, связанного с писательским трудом?

— Мне всегда нравилось хлопотать по дому. Желание писать появилось у меня лишь недавно.

— Рут, даже когда была совсем маленькой, всегда помогала по хозяйству, — вставила миссис Хэттон. — Конечно, это я приохотила ее и научила всему, чему могла, — просто чтобы она сама все умела. Это ведь никогда не помешает.

— Нет, конечно… А что натолкнуло вас на мысль начать писать?

— Разнообразия ради я стала посещать вечерами занятия по литературной композиции. Естественно, что мы должны были и сами писать.

— Сколько же времени вы писали этот роман?

— Ну, что-то около года.

— Вы работали вечерами?

— И по несколько часов в субботу и воскресенье, когда удавалось.

— Ваша семья поощряла вас заниматься этим?

— Они не знали, чем я занимаюсь.

— Вот как! — Молодой человек взглянул на миссис Хэттон, и та изобразила на лице снисходительную улыбку.

— Мы и понятия об этом не имели до самого сегодняшнего утра, когда пришло письмо.

— Вы хотели, чтобы никто не знал?

— В общем, да. По-моему, если ты прежде никогда не писал, все, что вышло из-под твоего пера, кажется очень личным. И тебе страшно это показать. Наверно, тут играет роль стремление пощадить себя.

— Но в данном случае роман, как видно, оказался достаточно удачным, и его приняли к публикации.

— Да. Должно быть, мне повезло.

— Я думаю, вы слишком скромны, мисс Хэттон. Ведь у издателей высокие требования.

— Я тоже так считаю, — сказала ее мать. — Мы все очень горды ею.

— Кстати, а как называется книга?

— «Сегодня и — завтра».

Репортер повторил за ней название и написал его буквами, резко выделявшимися среди стенографической записи в блокноте.

— А могли бы вы вкратце рассказать, о чем он, ваш роман?

Она ожидала этого вопроса и весь день, едва выпадала свободная минута, думала, как на него ответить, но ни к какому решению так и не пришла.