Сопротивление

— Мы не разрешили тебе использовать телефон или факс, за исключением разговоров с адвокатом. Даже семейные звонки будут проходить через нас. Здесь есть некоторые правила, и они придуманы специально для тебя. Комфорт каждого пациента здесь очень важен. Тебе выдадут всё что нужно: от медикаментов до еды. Тебе также нельзя употреблять что-то своё. Это ради того, чтобы препараты не взаимодействовали. Ты понимаешь?

— Да.

Ещё в одном из квадратиков появилась галочка. Я сжала ноги вместе и зажала ладони между колен. Во мне пульсировало напряжение. Я хотела оказаться в общей комнате, болтать и играть в нарды.

— Два раза в день у тебя будут сеансы с доктором Чепмэном. Он согласился взять это дело, даже несмотря на твоё нападение на него сегодня утром, — я кивнула. Мне не понравилось то, что я сделала. Ни нападение на Дикона, ни на доктора Чепмэна. Это была не я. — Второй раз мы этого так не оставим. Нам бы не хотелось использовать изолятор, но придётся, если нам покажется, что ты представляешь опасность для себя и других. Ты обязательно должна пройти курс лечения, но мы можем отправить тебя в государственную лечебницу.

Я впервые посмотрела в её глаза. Цвет был непонятен. Что-то между светло-коричневым, синим и зелёным. Она ответила мне тем же взглядом.

— Это то, что вы сказали моему отцу? — я подумывала сказать ей, что отправилась бы туда, куда сказал бы мой отец, но, если он решил, что мне нужно остаться в Вестонвуде, я так и сделаю. Слово папы — закон. Точка.

Она сменила тему:

— В твоей комнате есть выключатель. Свет погаснет после отбоя в десять часов. Большинство пациентов ложится спать раньше.

Галочка.

— Лекарства будут выдаваться по графику. Ты должна принимать сразу же.

Галочка.

— Мне нужен "Адвил"[2] или что-то подобное, — на самом деле мне нужен был "Викодин"[3], но я знала, что если попрошу его, то на мне поставят крест. Я хотела выбраться отсюда, а не сидеть на допросе в полиции.

— После того, как мы закончим, я дам тебе что-нибудь от головной боли, — она царапнула ручкой, ставя очередную галочку в своём списке. — Ты не должна нападать на пациентов или персонал.

Галочка.

— Дверь твоей палаты всегда должна оставаться открытой в течение дня, если только твой врач или сотрудники не просят закрыть её.

Галочка.

— Ты должна вовремя появляться на сеансах. Мы считаем пунктуальность признаком содействия в процессе твоего лечения здесь. Два опоздания означают, что ты не хочешь сотрудничать.

Галочка.

— Твоё шоу в ванной сегодня утром не должно повториться.

— Какое шоу?

— Отвечу конкретно для тебя. Мастурбировать не позволяется.

Я прыснула со смеху:

— Ты ёбнулась?

— В следующий раз, когда мы услышим тебя через дверь, то не останемся в стороне. Ты — в частном учреждении. Так как у нас есть сертификация, мы можем применить индивидуальные меры к каждому из пациентов в Вестонвуде. В твоём случае секс — категорически под запретом.

— Леди, я могу заставить себя кончить всего лишь дыша нужным образом! Стыдливость не моё второе имя. Вы не можете ограничить то, что я делаю в своём личном пространстве, — могу кончить прямо перед вами. Так что это правило — неудачная шутка.

— Я уверяю тебя, это не шутка, — она отодвинула свой стул. — Для тебя разрабатывается диета. Марк отведёт тебя в столовую.

* * *

Марк был санитаром и одним из тех парней, у которых за пределами работы всегда были проблемы. На нём была та же бледно-голубая форма, что и на остальных санитарах, но его козлиная бородка была под стать его волосам, выбритым над ушами. Чёлка спадала на лоб, но я знала, что по выходным она торчит как у панка. Я старалась не пялиться на него, но ничего не могла с собой поделать. Он носил пирсинг без камня в носу. Марк посмотрел на меня, и я отвернулась.

Я стояла со своим подносом в центре столовой и пыталась решить, куда мне сесть, потому что все места выглядели одинаковыми. Комната была отделана в современном серо-белом стиле, как и все остальное. На окнах висели простые рождественские снежинки. Линолеум блестел, на поверхности мебели краска была затёрта до тёмных пятен. И хоть стулья и были скандинавскими, помещение всё равно выглядело и пахло как психиатрическое отделение.

Три человека обедали во дворике под навесом. За ними виднелась стена из дождя. Они смеялись и курили сигареты, словно были в "Уилшир Кантри Клаб"[4], а не в Вестонвуде. Парни были примерно моего возраста, с гладкой кожей и стройными телами. Одна девушка, сидевшая среди них, увидела меня и помахала в моём направлении. Я остановилась в дверях.

— Фиона Дрейзен, — сказала она. — Слышала, что ты здесь.

Все трое посмотрели на меня. Я махнула в ответ. Их лица показались мне знакомыми. Заговорившая со мной девушка сидела с босыми ногами, свернувшись калачиком на стуле, и держала дымящуюся сигарету между пальцами, покоившимися на её коленях.

— Эй, — сильно сутулившийся парень с густыми вьющимися волосами протянул мне руку. — Приятно увидеть тебя снова.

Я не знала его. Я трахалась с ним? Помнила ли его? Я даже свои последние два дня вспомнить не могла.

— Привет, — кивнула я остальным.

Рубашка девушки приоткрылась, когда она села, и стал заметен изгиб её груди. Я вспомнила её. Это были выходные с её матерью. Мы провели два дня на солнце. Я с трудом вспомнила лица всех троих на той вечеринке. Карен. Карен Хиннли. Её мать была продюсером.

— Оджай[5], — сказала я. — Чёрт, чувак. Это были ещё те выходные.

— Это было… — она закатила глаза, задумавшись, но не найдя слов.

— Шикарно, — закончила я за неё.

— Чёрт, — сказал парень с вьющимися волосами, — нам стоит повторить.

— Да, — Карен кивнула парню со светлыми волосами, которому на вид едва ли исполнилось пятнадцать. — В этот раз ты тоже должен пойти.

Согласились все, кроме меня. Я не выдержу ни минуты больше. Не знаю, почему.

— Здесь приятно и тихо, — добавила я.

— Это ведь Рождество, — ответила Карен. — Всех отпускают домой на пару деньков. Только я не хочу домой. Там будет настоящий шведский стол. Новый год позади, и вы не представляете, сколько говядины остаётся после Нового года.

Самый юный парнишка покачал головой. Парень с вьющимися волосами засмеялся. Уоррен. Это было его имя. Уоррен Чилтон, сын актёра.

— Я иду внутрь, — сказала я. — Позвоните мне, когда выберетесь отсюда.

Мы согласились в одном: общественность не должна была узнать о моём пребывании здесь. Такие люди, как мы, не сидели в лечебницах. Даже предположение подобного означало, что у моего адвоката были хреновые связи.

Мне не хотелось есть, поэтому я вернулась в общую комнату, где на экране телевизора с высоким разрешением яркими красками играла природа. Это даже можно было назвать убедительным. Я опустилась на серый кожаный диван и уставилась на маргаритки, которые развевались на ветру. Слишком мало сил для прогулки. Френсис дала мне целый коктейль из таблеток от головной боли, некоторые из них я даже узнала, но они притупляли не только боль, но и способность мыслить.

Я ударила Дикона ножом в грудь. Что заставило меня сделать подобное? Что он мог мне сделать? Ударить меня? Я засмеялась про себя, потому что он это мог сделать в любой день. Потёрла глаза так сильно, словно хотела разорвать свои веки и посмотреть, что я наделала.

Моё тело ощутило слабое тепло, когда кто-то сел рядом со мной. Я посмотрела направо. Коротко стриженные волосы и розоватые губы. Парень улыбнулся и лениво моргнул. Я бы трахнула его. У меня не было причин не делать этого. Есть лишь правило, запрещающее мне касаться кого-либо в этом заведении, и Дикон, который всё ещё был жив. Я уже и так достаточно предала его доверие.

— Маргаритка многолетняя, — произнёс он, кивая головой на фото природы на экране телевизора. — Её часто путают с цветком этого же семейства, но с большим количеством лепестков. Арктотисом. А ты Фиона Дрейзен, да?

— Да.

— Джек Кент. Подготовительная школа Карлтон. Я отставал от тебя на класс. А теперь ты стала знаменитостью. За что тебя здесь заперли?

Медсестра, подошедшая к нам, не дала мне шанса ответить, а Джек снова указал головой на экран.

— Арктотис стохадифолия — редкость в Южной Африке, а теперь считается сорняком в Южной Каролине, — произнёс он.

— Покушение на убийство, — ответила я, когда медсестра прошла мимо нас, — но я этого не помню.

— Машина?

— Нож.

— Ого. Уверен, он был не маленьким.

Я бы очень хотела вспомнить этого парня.

— Нет. Стой. Я помню тебя, — отозвалась я. — Ты — ботан.

— Думаю, да. Но член у меня всё-таки есть.

— А ты здесь за что?

— Неофициально: случилось недопонимание. Но если официально, то биполярное расстройство.

— Примеряешь на себя роль маньяка? — спросила я.

— Абсолютно чокнутого маньяка. Я провёл сто сорок семь опытов, в ходе которых мне удалось вывести новый способ разведения клещевины обыкновенной[6]. А они не смогли сделать этого даже за сто семьдесят пять попыток.

— Зачем тебе это?

— Я просто мог это сделать. Ну а по поводу кайфа? Очнулся в одном белье и весь в собственной сперме, — я кивнула. Мне известно, каково ему было. — Ты здесь по собственной воле? — спросил он. Я покачала головой. На экране теперь показывали розовые цветы вместо жёлтых. — Они обернули всё против тебя?

— Да. Я пыталась напасть на копа. Сопротивлялась аресту. Пыталась перерезать себе горло. Бла-бла-бла. Я в дерьме.

— Кто твой врач? — спросил Джек.

— Чепмэн, — парень набрал полные щеки воздуха, а потом медленно выпустил его через щёлку между губ. На его лице было написано искренне сожаление. — Что?

— Пиздец.

— Уверен? Он кажется достаточно милым.

Джек заёрзал на кушетке и подвинулся ко мне, уставившись в мои глаза. Он согнул одну ногу на подушках, а второй опирался на пол.

— Это его работа — быть милым. Слушать. Ты хочешь выбраться или остаться здесь?

— Конечно же, выбраться. Кому вообще в здравом уме взбредёт в голову остаться здесь?

— Ты сама ответила на свой вопрос. Но если хочешь убраться отсюда, то попытайся сделать это за семьдесят два часа. У тебя будет шесть сеансов, и если тебе не удастся, то считай, что ты навсегда увязла в этом дерьме. Типа они оставят тебя здесь на тридцатидневный курс лечения и ограничат посещения, а потом будут постепенно сокращать твою связь с внешним миром. Это означает всё меньше и меньше шансов на то, чтобы выбраться отсюда. Разве что твои родители не вмешаются. В моём случае они не вмешаются, поэтому я могу остаться здесь так долго, как пожелаю.

Джек не смотрел на меня, когда произносил своё последнее предложение, словно под тяжестью позора на его плечах было сложно даже повернуть голову в мою сторону. Мне бы тоже было стыдно, если бы я помнила, что это такое.

— У меня получится убедить его в том, что я вменяема.

А это означало, что мне придётся предстать перед судом. Если он посчитает меня невменяемой, то я застряну в Вестонвуде с их правилами на прикосновения и обедами по расписанию. Если я предстану перед судом, увижу ли я Дикона снова? Или меня арестуют, как только я переступлю порог больницы, и всё равно не увижу его, как и не вижу сейчас, находясь здесь? Он один знал, что случилось на самом деле. Он один мог сказать, что я сделала и чего не делала.

Оставшись на диване и уставившись на плоский экран с цветами и решётку на окнах, которая отделяла меня от Дикона, я не могла себе этим помочь. Мне любыми способами предстоит избегать вспышек раздражения. Больше никаких нападений на докторов или кого-нибудь ещё. На следующие два дня я превращаюсь в законопослушного гражданина.

ГЛАВА 6

— Как прошло твоё утро? — спросил доктор Чепмэн. Нет, он просил называть его по имени. У него были крошечные царапины над левым глазом. Но в целом он выглядел не так уж и плохо.

— Хорошо, — ответила я. — Мне жаль, что я на вас напала. Обычно я так себя не веду…

— Твой мозг подавляет множество эмоций и воспоминаний. Мы ещё долго не сможем добраться до них.

— Говоря о «не добраться»… — я прикусила губу. Эллиот сложил руки перед собой, его внимание было полностью сосредоточено на мне. Даже не знаю, кто, за исключением Дикона, смотрел на меня так же, как сейчас это делал Эллиот. — На законных ли основаниях вы сажаете пациента в изолятор?

— Я сказал Френсис, чтобы на час тебя привязали к кровати, и это ради того, чтобы ты не навредила себе. Не знал, как успокоительное на тебя повлияет. Откуда ты узнала про изолятор?

— Она упомянула его. Как угрозу. А я не поклонница угроз.

— Значит, мысль о нём тебя пугает? — спросил он.

— Я не сказала, что боюсь.

— Хорошо. Почему ты вспомнила об этом? Уверен, она рассказала тебе ряд правил. Почему ты спросила только об этом?

— Потому что это может быть незаконно.

— Разве?

— В соответствии с Международной Амнистией существует целый ряд учреждений, считающих это незаконным.

— Мы являемся частным учреждением, которое занимается обслуживанием конкретного сегмента общества. У нас есть некоторая свобода действий, — парировал он.

— То есть у вас есть достаточное количество денег для того, чтобы вам всё сошло с рук, что бы вы не сделали?

— Деньги есть как в нашем учреждении, так и в учреждениях Международной Амнистии. Но, если нужна гарантия, полагаю, так и есть, но я не собираюсь прописывать тебе пребывание в изоляторе, — он смотрел мне в глаза, словно читал меня и наблюдал как за зверьком: зверьком в клетке.

Я поёрзала на своём месте, будто хотела избавиться от его слов, но мне это не удалось. Он ещё пристальнее за мной наблюдал.

— Вы заставляете меня чувствовать себя неловко, — сказала я.

— Ты не должна чувствовать себя здесь неловко.