Помоги проекту - поделись книгой:
— Там мои комсомольцы, а я буду отсиживаться в землянке? Нет, ничего не выйдет.
Выносливая, привыкшая сызмала к труду, Жанна не подводила бойцов да и оружием владела по-мужски.
Большой, боеспособный отряд изматывал противника, и за ним охотились каратели. Они чинили расправу над мирными жителями окрестных деревень и все чаще выползали на партизанские тропы. Видимо, была команда любыми средствами расправиться с партизанами.
Однажды боевая группа возвращалась с задания — добывали боеприпасы. Операция прошла на редкость успешно, без шума, и у каждого бойца было отличное настроение. Усталые партизаны, миновав опасный участок открытого шоссе, углубились в лес. И тут конная разведка донесла: прямо на их группу со стороны деревни Бородячицы движется отряд карателей. Могут прижать к реке и уничтожить.
Оставалось одно: немедленно форсировать ледяные, еще не замерзшие воды Орессы. Средств для переправы не было, а что-либо сооружать некогда. Тогда Жанна первой бросилась в воду.
Обжигало тело, дышать было тяжело. На середине реки глубина доходила до двух метров, и вброд ее не пройти.
Жанна, когда была еще просто Марусей Романенко, на спор переплывала реку Урал, и это подбадривало ее.
Каратели заметили партизан с опозданием и начали дальний обстрел.
— Нам бой не очень-то и нужен, — рассуждал комиссар, — но если напросились, так получайте!
В тот же миг его граната уложила четырех фрицев.
Рядом с Жанной на другой стороне реки залег конный разведчик, крестьянин из Западной Белоруссии Адам Майлычко. Он знал тропы и болота, речки и урочища и стал незаменимым человеком в разведке.
Всю их деревню расстреляли фашисты. Сам уцелел случайно: мать послала его в лес подыскать деревцо на коромысло. Вот и подался потом Адам искать мстителей-партизан. Счет к фрицам у него был особый, и не было злее бойца, чем Адам, хотя до отряда он в руках, кроме топора, ничего подходящего не держал. А теперь и от других требовал злости.
— Ты чего не стреляешь? — крикнул он Жанне.
— Не могу на мушку взять. Ну, гад!.. — И тут наконец раздался выстрел. Вражеский офицер, вскинув руки, повалился навзничь. Недобитки убрались восвояси, оставив около двадцати трупов.
Комиссар допытывался, чей это был выстрел.
— Жанна стреляла, — с гордостью сказал Адам. — Молодчина.
— Молодчина, — подтвердил комиссар.
Как-то и до этой вылазки молодая партизанка участвовала в уничтожении торфяного завода в Радичеве — надо было лишить фашистов топлива и вывести из строя электростанцию. Оттуда, из Радичева, Романенко привела к командиру трех полицаев, охранявших один из постов завода. С тех пор стали ее называть Жанной д’Арк.
Радостные вести несло советское радио — планы Гитлера рухнули, наши по всему фронту наступали, и партизаны, сидя у приемника в часы затишья, считали залпы салютов в честь освобожденных городов. Но недобитый зверь был страшен, и предстояла еще очень яростная, жестокая борьба.
Отряд имени С. М. Кирова зимой 1943—1944 гг. располагался в урочище Федосово. К весне гитлеровцам удалось выведать место зимнего лагеря партизан, и они втайне готовили нападение. Ночью Адам Майлычко прискакал с дальних постов охраны.
— Обстановка тревожная! — предупредил он. — Деревня Красная уже занята противником численностью не менее пятисот человек.
Командир отряда Николай Иванович Макаревич вызвал к себе Жанну и строго ей сказал:
— Предстоит тяжелый бой. Но ты останешься здесь.
— А разве не там, в бою, мое место?
Жанна была для него не просто бойцом отряда. Она была женой. И должна была скоро стать матерью. На днях собирались переправить ее на Большую землю. Но Романенко непреклонно отстаивала свое право быть рядом с товарищами.
…В далеких от Магнитки Застаричах поднялся еще один обелиск, и на нем — имя Жанны-Марии, Маруси Романенко, токаря Магнитогорского комбината.
А тридцать лет спустя она вернулась в свой родной цех по-прежнему молодой, веселой, энергичной. И навсегда останется такой.
Имя ее присвоено комсомольско-молодежной бригаде, которую возглавляет ныне мастер Юрий Гуляк. Продолжается трудовое соперничество.
«Это за тебя», — говорят ребята, зажав в патрон сверхплановую заготовку детали. Но не словами говорят, а точным движением резца, стремительной трудовой атакой.
— Это за тебя, Жанна-Мария!
ДОБРАЯ БЕСЕДА НОЧИ СТОИТ
— Нет, ты скажи мне, старуха, будет в нашей жизни такое время, что выйдешь ты на работу, часа три повкалываешь и пять часов после этого будешь за бригадиром или мастером бегать, еще чтоб работой тебя завалил, а он тебе в ответ: «Иди-ка ты, Иванов, домой, — надоел, голова разболелась, ничего для тебя придумать не могу?» То-то! Сама знаешь, что не будет такого. Хватаем мы эту работу руками и зубами, а ее впереди еще на миллион лет. А хочется всю ее до конца переделать так, чтобы сесть и сказать: баста! Небо я сделал, землю сотворил, цветы распустил, злаки выколосил, животных выпестовал, птиц петь научил, человека породил — пора и кваску попить. Так нет же, нет! Оглянуться не успеешь, как на пенсию провожают, а ты еще и половины того, по чем руки зудели, не сделал. Без тебя комбинат расширяют, плотины строят, пятое там, десятое, а ты уже, как лишняя спица в колесе… Даже думать о том времени страшно!
Тут еще бригада в июльскую жару тает день ото дня: нет, чтобы подождать, — в отпуск потянуло; кто ангину, черта бы ей в глотку, летом хватил; и как нарочно из ГПТУ ребятишек не выпустили еще с экзаменов… Вот и осталось всего работников четырнадцать плотников. А работы!..
За смену, сказали бригадиру, тепляк с одной стороны коксовой батареи разобрать и до последней щепки на трактора погрузить. Батарея новая, разогрелась, расширилась, двери железные, штук пятьдесят, на крючки вешать пора, а тепляк — помеха. Неделю строили мы эту сторону тепляка, стойки раскрепляли, потолок настилали, железом обшивали, и вот теперь, хоть оно ломать — не строить, за смену должны разобрать. Это с четырнадцатью-то человеками!
И вот еще что скажу: когда бригада в полном составе, командовать ею легче. Дал каждому звену по участку — и справляется оно с работой двумя или тремя головами. А тут всего четырнадцать, каждый — сам себе звено. Взять хоть нашего Черного, как раз на его звеньевого ангина-то и нашла. Что с этим Черным без его звеньевого делать? А упрямый… Говоришь ему: так вот надо, а он по-своему, пока сам не увидит, что полсмены зазря на щепки извел.
И находятся ж мученики командовать всеми! Анатолий, к примеру… чем не бригадир? Видит, что можем не справиться, уши топориком держит, из разговоров наших выуживает — путное кто предложит. Алексей у нас — молодая, но разумная голова, давно бы пятый разряд ему иметь пора, а он все не хочет, по четвертому все… Алексей этот и говорит: железо с крыши сорвать, прогоны, что стойки соединяют, распилить и по частям тепляк весь веревкой свалить. Анатолию и слушать дальше не к чему, смотался из будки, минут через пять кричит:
— Выходи на работу!
Глядим: веревка уже принесена, белая, новая, только что со склада. Подходим к тепляку, а нам от ворот поворот. Начальство с коксохима нашему мастеру втолковывает, что тепляк пока разбирать нельзя: загазованность. Позвал нашего прораба. И прорабу от коксохимического начальства такой же ответ. Прораб привел нашего главного. И тоже никакого толку. Подвел тогда главный инженер к коксохимикам начальника управления. Поговорили начальники между собой — и такое же решение: часа два ждать придется. Два часа рабочего времени носом груши околачивать! Трактора тарахтят, мы стоим. Коксохимики по батареям лазают, один понизу ходит, в рупор спрашивает: газ, воздух. Сверху крик: готов! Чего «готов» — не нашего ума дело, — стой, жди. Да что мы, анекдоты сюда пришли точить?
Спишь, что ли, старуха? Слышь, ветер какой поднялся, к дождю, должно быть. Встань, окно затвори, как бы стекла не выбил… Во, так и языку теплее. Ночь долгая — не торопи.
Видит Анатолий, что скучными мы становимся, отвел в сторону мастера, пошушукался с ним. Вернулся, дал команду: айда за мной! Нашел-таки чем занять. Две машины бетону в другом управлении выклянчил. Мы этот бетон носилками… и куда следует уложили. А уж вечереть стало, животы про ужин напомнили. Глянули мы на батарею: — Газ! Воздух! Готов! — кричат еще. Поужинали. Прислушались — крику нет. И все наши командующие уже на нас ворчат: что, дескать, мешкаете. Полезли мы наверх, железо с крыши мигом сбросили. Прораб рукой нам машет: трактора простаивают. Успеют, отвечаем. Анатолий с Алексеем уже веревку привязывают за верхний прогон. Кто пилит этот прогон на части, кто ниже спустился другие прогоны перепиливать. Черный на землю слез, за веревку тянуть, — не любит он высоты. Гляжу, и главный инженер за веревку с ним уцепился. Рванули они — ни с места тепляк, даром, что на части, или по-ученому говоря, на секции распилен. Вразумило тогда Гришку-тракториста трактор к ним подогнать. Привязали веревку к трактору, натянулась она, как струна, дернулся трактор — веревка лопнула. Кинулся мастер вовнутрь тепляка — нашел прогон. Перепилили, связали веревку, опять трактором дернули. И пошло-поехало, пыль, треск, веревку подавать не успевали. Слезли мы все на землю и с пылу, с жару накидали первый трактор досками! Отправили. И тут-то почувствовали, что выдохлись. Сели передохнуть. А начальник управления другой трактор подгоняет. Быстрей, говорит, ребята, надо!
— А чего ему надо? — спрашивает Алексей. — Работу организовал, нечего больше около нас крутиться, сами знаем, что надо.
Минут пятнадцать мы отдыхали. Понял начальник, что промахнулся, и отошел от нас к кучке, где стояли мастер и прораб с главным инженером. Снова принялись за работу. Но не простил Алексей начальнику последнего понукания, подбил Черного подойти к командирской кучке. А Черному что, он со своей придурью и к управляющему трестом попрется.
— Александр Александрович, — негромко так, но внятливо говорит Черный, — может, займете на пару бутылочек? С устатку бы не мешало.
— А где ты, Черный, найдешь на комбинате? — не поняв подвоха, начальник спрашивает.
— Я и за проходную сбегаю.
— Нету у меня с собой, — отвечает Александр Александрович.
— А я думал есть, — говорит Черный, — раньше, я в книжках читал, если люди работают, а человек иной, вроде вас, в стороне землю топчет, словно купец какой, то обязательно на водку дает.
— Черный, туды-т твою, иди железо грузить! — кричу, чтоб выручить Александра Александровича из неловкости. Совсем ни к чему подбил на этакое Алексей Черного. Отработало начальство первую смену и на вторую осталось, — ценить это надо, а не зубоскальством тешиться. Ну сама посуди, старуха, этот Черный без году неделя, как в бригаде, а туда же, насмешничать. Не видел, небось, как в трудную пору тот же начальник по целой смене был такелажником, как рабочий простой. И то бы Черному в разум взять: работали мы слаженно, дружно, куда им, начальству, в наш круг затесываться, стеснять нас только, и кроме того, мы в рабочей одежде, а они-то ведь в этих же костюмах, небось, и дома ходят. А попробуй, запачканное-то отмой, сама, чать, знаешь… И стал мне Черный с той поры противен. Лучше бы он из бригады ушел. Пусть хоть на всю жизнь нас в бригаде тринадцать останется, а по таким нечего плакать.
К двенадцати мы закончили работу, да с той стороны батареи тоже тепляк две другие бригады раскидывали. Попозже чуть нашего кончили. Жаль, конечно, что не вся наша бригада в сборе была, не видать бы им второй стороны тепляка, как своих ушей, Да теперь уж ничего не попишешь: работа сделана. Уж никто не вспомнит, что окружал батарею тепляк. Стоит она теперь красивая, движутся вдоль нее коксовыталкиватели, и полыхает она огнями. И всегда вот так! Сделал что-то, другие твоим трудом пользуются, а тебе новое начинать. Это ведь только в сказке сказывается: баба у разбитого корыта. А мы, если разбираем одно старое, так на другой же день новое делаем.
Слышь, а будильник-то завела? И не заводи. Утро, кажись. Добрая беседа ночи стоит.
НАЧАЛО
СТИХИ
ПОДСНЕЖНИК
ГОСТЬ
По печному пролету мартеновского цеха неторопко шел молодой человек невысокого роста в начищенных туфлях, поношенных, но тщательно отутюженных брюках, в хлопчатобумажном рабочего покроя пиджаке, тоже отглаженном и надетом сегодня специально, чтобы не сильно запылилась рубашка. Светлые волнистые волосы прикрывал мохнатый берет, к каким в последние годы пристрастились художники и кинооператоры телевидения. На упрямом подбородке сквозила русая, еще не совсем отращенная бородка.
По рабочим площадкам ходили сталевары и подручные в суконных штанах и поддевках, другие люди, но молодой человек ни с кем не здоровался: знакомых не попадалось.
Шел он уверенно и не шарахнулся в сторону, когда прямо над ним резко треснуло и с самого кончика задранного хвоста завалочной машины от плохого контакта сыпанули искры. Он даже головы не повернул, лишь прошагнул в дверь сталеварской будки — так мартеновцы по давней привычке называли пульт управления, увешанный хитрыми циферблатами и прочими приборами, — дождался, когда машина отъехала боком, и пошел дальше, поглядывая по сторонам с любопытством человека, попавшего в знакомую, но слегка позабытую местность.
Надо сказать, местность эта была основательно прожарена сухим воздухом огневой температуры и, хотя поминутно орошалась блестящими струйками искусственного дождя, продувалась огромными плоскими мордами вентиляторов, палило здесь немилосердно.
Это было тоже знакомо. Да оно и неудивительно: еще не прошло и года, как он ушел из мартена; ушел осенью, сейчас на дворе середина лета.
Что здесь изменилось за это время? Как будто бы ничего. Жара. Языки хвостатого пламени. Запах горелого железа. Лязг механизмов. Гул. Выкрики команд. Все то же.
Впрочем, есть и новое. Плакаты вот призывают всемерно бороться за качество — идет десятая пятилетка. Опытным глазом парень заметил: темп работы не только не уменьшился, но даже увеличился. Не успевала потухнуть заря выпуска плавки над одной печью, как тут же разгоралась над другой.
«Красиво работают, черти, как по сценарию, — ритмично», — казенным словечком определил он.
Стоп! Молодой человек с усмешкой окинул взглядом печь, против которой остановился. Она всегда считалась самой захудалой. Подручные здесь вечно менялись, сталевары-«тошнотики», вечно недовольные жизнью, интереса ни в ком не вызывали… Да и быть довольным нечем здесь. Печь из года в год гуляла в отстающих. Сам он тоже ушел именно с этой рабочей площадки.
Молодой человек хотел уже двинуться дальше, но что-то его остановило, наблюдал работу подручных: бригада готовилась к заливке чугуна, и наконец догадался: не видно бестолковой суеты, не слышно ругани. Да и лица сосредоточенные, не кислые. Захотелось самому взять трамбовку и потолкать немного доломит за столбики передней стенки, наращивая повыше ложные пороги. Подручные делали это споро: кран уже навесил над заливочным желобом ковш и, только подручные отошли, сгребая пот с лиц, наклонил его. Оранжевая толстая струя чугуна воткнулась в желоб, казалось, остановилась — так классически равномерно наклонялся ковш.
Командовал заливкой широкоплечий мужчина в наглухо застегнутой черной спецовке. Стоял он к парню спиной, широко расставив ноги в прочных ботинках с квадратными носами, еле заметно двигал приподнятой ладонью: чуть вправо, влево, хорош… Хорош был и сам.
…Ни единой капли чугуна не щелкнулось на площадку, лишь клубы алого пламени скользили по струе да слышалось легкое шипение.
«А ведь прав Георгий, — подумал парень. — Вот эту картину надо было написать: хозяин! И не просто хозяин, а хороший хозяин этот дядька. Мастер с большой буквы! Филигранная работа…»
«Мастер с большой буквы», мановением руки приказав крановщику сменить ковш, пошел в будку. Мельком глянул, потом еще раз, остановился.
— Ты? — сказал он удивленно и обрадованно. — Здравствуй, здравствуй, Недогонов! Каким ветром? Хотя да: связь с производством, творческий поиск сюжетов или как там у вас…
— Ну, зааллилуил… Да просто соскучился. А еще проще — иду на крайнюю печь.
— Там сейчас такая пылища, что мало и увидишь: печь-то на двухванную перестраивают. Только, думаю, турнут тебя оттуда, не поглядят, что художник.
— Хм.. Где это видно, что художник?
— Ты даешь! — сталевар улыбнулся широким лицом. — В мартене все знают, что теперь художник. Да и любому видно — кудри, бороду отпускаешь. Нашим такая живописная арматура ни к чему, лишний горючий материал. А без каски и вообще по цеху ходить не полагается. Будто не знаешь? Возьми запасную в будке, занесешь потом.
— Спасибо, — Недогонов надел каску.
Поделиться книгой: