Рыбный промысел в Древней Руси

Роль торговли, прежде всего внутренней, в процессе разложения натурального хозяйства и феодального способа производства в целом хорошо известна. Но применительно к изучаемому периоду истории Древней Руси важно установить: в какой степени расширение рыночных связей (и каких связей!) служит показателем роста общественного разделения труда.

Одним из аспектов этой большой и сложной проблемы является возникновение и развитие торговли рыбой. Здесь перед исследователем встают несколько вопросов, ответ на которые может повлиять на общую оценку успехов товарного обращения и формирования предпосылок единого национального рынка.

Во-первых, необходимо выяснить, когда рыба превратилась в товар, т. е. стала вылавливаться специально на продажу. Во-вторых, следует узнать, кто принимал участие в торговле рыбой и вошла ли она, как составная часть данного раздела, в сферу деятельности купеческого капитала. В-третьих, наконец, не менее существенным представляется вопрос о социальной роли торговцев рыбой: были ли они посредниками между непосредственными производителями на внутреннем рынке или нет.

Археологические материалы могут лишь косвенно способствовать решению очерченного круга вопросов. Основную массу сведений, пригодных для всестороннего анализа, дают письменные источники.

Однако количество их ограничено и заложенная в них информация не равнозначна. Причем наиболее полные в интересующем нас плане записи сохранились в большинстве своем от XVI в., к тому же от второй его половины. Речь идет о расходо-приходных книгах монастырей, писцовых документах вроде таможенных книг, таможенных и некоторых жалованных грамотах. Всё это затрудняет исследование, заставляет прибегать к ретроспективным методам, но не лишает его смысла.

Появление рыбы на городском торге в качестве предмета купли-продажи зафиксировано летописью в первой трети XIII в[537]. Возможно, что и раньше она продавалась на базарах. Но здесь рыба упомянута в числе основных продовольственных товаров: хлеба (ржи, пшеницы, пшена) и мяса. Последнее обстоятельство исключает случайный характер записи. Внимание летописца привлекало вздорожание продуктов питания в связи с прибытием в Новгород переяславских полков. Однако для нас остается неясным: кто торговал рыбой? Ответить на этот вопрос помогают археологические раскопки. Именно во второй половине XII в. возникает поселение рыбаков в Перыне под Новгородом, рыболовство получает преимущественное развитие у жителей Пирова селища близ Ярополча-Залесского, да и среди населения самого Новгорода, Старой Рязани, Гродно и других городов появляются ловцы-профессионалы (см. раздел о городском рыболовстве настоящей главы). Таким образом, на рубеже XII–XIII вв. рыба становится товаром. Важно отметить, что происходит это не только и не столько благодаря торговле ею, сколько в результате развернувшегося в древнерусских городах и их ближайшей округе промыслового и полупромыслового рыболовства. Наверное, спорадически торговали рыбой и раньше. Но на торг она попадала лишь в качестве временных излишков «домашних» промыслов крестьян и горожан или выбрасывалась на рынок феодалом-вотчинником как избыток продуктов и запасов, произведенных в его хозяйстве. Более точно исследовать этот процесс не позволяет состояние источников. Не приходится сомневаться, что и в дальнейшем подобная форма торговли рыбой имела место.

Тем не менее главный итог очевиден: продажа рыбы на городских базарах вместе со свидетельствами возникновения специализированного рыбного промысла указывает на начало XIII в. как время дальнейшего роста общественного разделения труда. Теперь не только ремесло отделяется от земледелия, но и промысловая деятельность начинает кристаллизоваться в самостоятельную отрасль хозяйства. Конечно, не следует переоценивать достигнутые результаты. Налицо лишь самые начальные этапы длительного процесса. Развитие товарного рыболовства, а вместе с ним и расширение торговли рыбой регламентировались узким рынком сбыта, незначительным спросом и ограничивались городами. Рыбой торговали ее непосредственные производители – ловцы, еще не утратившие полностью связи с занятиями другого рода. Рыболовство даже в хозяйстве большинства горожан сохраняло еще свою вспомогательную роль, являясь дополнительным источником питания. Город, как об этом говорят летописи, прежде всего нуждался в хлебе. Прочими пищевыми продуктами его жители во многом обеспечивали себя сами. Но и с поправкой на высказанные замечания ценность первоначального вывода не теряет силы.

От второй половины XIII–XIV в. почти не сохранилось документов, непосредственно касающихся торговли рыбой. Однако археологические данные и показания письменных источников, как это было отмечено выше, рисуют картину бурного развития рыболовства как раз в указанное время. О причинах наблюдаемого явления сказано достаточно. Поэтому следует попытаться найти те же признаки оживления и в рыбной торговле.

Пристальный интерес в связи с поднятым вопросом вызывают несколько берестяных грамот XVI в., найденных в Новгороде. Этих писем шесть. Три (№№ 258, 260, 280)[538] найдены в слоях конца XIV в. на усадьбе «Е», принадлежавшей знатному боярину Сидору[539].

Грамота № 92 (XIV в.)[540], возможно, также имеет отношение к этому комплексу. Два последних документа (№№ 144 и № 186)[541], по-видимому, вполне самостоятельны.

Исследователи по-разному истолковали содержание этих писем. В четырех первых поименованы лица, с которых следует получить долги или повинности рыбой (лососями), мехами и деньгами. А. В. Арциховский считает автора грамоты № 92 купцом-рыбником, специализировавшимся на скупке и перепродаже лососей[542]. К этому же мнению склоняется Л. В. Черепнин[543]. Л. П. Жуковской кажется, что в список внесены покупатели-должники[544]. Б. Б. Кафенгауз и В. Л. Янин, напротив, полагают, что в грамоте идет речь об оброке рыбой и деньгами, взимаемом с феодально зависимых крестьян-рыбаков[545].

Так ли это на самом деле? Может быть, ключ к разгадке перечисленных записей дают упомянутые выше грамоты № 144 и № 186. Текст первой краток: «Приказъ Косарику от Есифа. Възми у Тимофея 50 сиговъ о 3 рубля, а роко на роство». Перевод А. В. Арциховского: «Приказ Косарику от Есифа. Возьми у Тимофея 50 сигов рубля на три. А срок на рождество», т. е. адресату предписывается взять в кредит рыбу, а расплатиться за нее позже, в условленный срок[546]. В. Л. Янин вполне согласен с этим переводом и прибавляет, что «на такие деньги Онцифор Лукинич приобрел бы трех коней для своего хозяйства»[547].

Л. В. Черепнин, основываясь на различиях в употреблении глаголов «купить» и «взять», несколько иначе раскрывает содержание грамоты. По мнению исследователя, «у автора письма № 144 Есифа была ранее договоренность с Тимофеем о приобретении 50 сигов». Сам Есиф – купец или феодал и купец, занимающийся перепродажей рыбы. Заранее скупив у Тимофея (рыбака) часть улова, тем самым закабалил его. В грамоте, таким образом, указан не будущий срок расплаты, а наступившее время получения долга[548].

Последнее замечание Л. В. Черепнина выглядит убедительным, но его предшествующие рассуждения менее обоснованы. Во-первых, социальное лицо Есифа достаточно определенно: он был крупным землевладельцем, а не купцом. Его имя встречено в нескольких одновременных грамотах, найденных на усадьбе «Б», стоявшей на перекрестке Великой и Холопьей улиц. Ему принадлежали сёла, зависимые люди, скот, табуны лошадей[549]. Во-вторых, непомерная цена сигов вызывает удивление и настораживает. Сиги, безусловно – первосортная рыба, но не столь уж редкая в древнем Новгороде. Их главный лов проводился весной и летом в окрестностях города, когда они массами устремлялись на икрометание из Ладожского озера в Волхов и далее в Ильмень и Мсту. Недаром в XVI в. Новгород являлся крупнейшим русским рынком этой рыбы[550]. К сожалению, цены на сигов, известные для последней трети указанного столетия, вряд ли могут быть использованы для сравнения[551]. Но косвенным свидетельством в пользу не столь высокой стоимости сигов не только в позднее, но и в более раннее время, служат данные Новгородских писцовых книг конца XV в. о суммах годовых оброков или найма, взимавшихся за эксплуатацию сиговых тонь на Волхове, где вылавливалась, конечно, не одна сотня рыб. Они колебались от 2 до 8 новгородских гривен[552].

Наконец, в тексте берестяной грамоты № 144 нельзя найти прямых оснований видеть в Тимофее рыбака-профессионала. Кроме того, исследователи не обратили внимание на отсутствие внутренней логики в предлагаемых ими транскрипциях приказа Есифа. Как объяснить достаточно ясно выраженную зависимость между определенным количеством рыбы (5) и точной суммой денег (3 рубля)?[553] Всё это заставляет по-другому интерпретировать письма.

Перед цифрой ⌡ – 3, предлог в грамоте стоит в форме «ώ (на прориси это ясно видно), что можно переводить и как «О» и как «ОТ». Приняв последний вариант, получим фразу: «Возьми у Тимофея 50 сигов от 3 рубля», т. е. от 3 рублей или в счет 3 рублей. Соглашаясь с Л. В. Черепниным, что речь в письме идет именно о получении долга, а не о сделке в кредит, весь текст следует понимать несколько иначе: Есиф ссудил Тимофея тремя рублями. Теперь он, находясь, по-видимому, вне Новгорода, приказывает слуге получить с должника 50 сигов и напоминает, что срок возвращения основного капитала истекает на Рождество. Таким образом, полсотни сигов отнюдь не эквивалентны трем рублям и соответствуют лишь части этих денег, а вернее, по смыслу записки, являются процентами на указанную сумму.

Сейчас мы не будем касаться личности Тимофея. К этому вопросу придется вернуться ниже. Но суть его отношений с Есифом очевидна. Богатый феодал ссужал Тимофея деньгами, а проценты тот выплачивал (по взаимной договоренности) высокосортной рыбой – сигами.

Письмо № 186 (XIV в.)[554], сохранившееся полностью, дополняет и поясняет предыдущую грамоту. В. Л. Янин видит в нём, да и то с оговорками, один из немногих документов (купеческих писем), говорящих не об отдельных продуктах, а о торговле[555]. Л. В. Черепнин, наоборот, считает, что оно повествует «о внутренних отношениях» между рыболовами (по поставке товара либо оброка)»[556].

Текст грамоты ясен и не нуждается в переводе: «Поклонно от Стыпана ко Смьнку. Возми оу Кануниковыхо десять лосой, а другую десять возми оу Даунилки оу Бешкова, а даи Смьну Флареву. А язо тебе ся кланяю». Л. В. Черепнин так характеризует поименованных здесь лиц: Степан (автор) – рыботорговец или приказчик феодала; Кануниковы, Данилка и Семён Фларев – рыболовы; Семенко (адресат) – их староста. С этим определением согласиться трудно. Ведь стиль письма обособляет скорее Семёна Фларева, который мог быть и феодалом. А остальные? Ни в Волхове, ни в Ильмене, ни в ближайших к Новгороду реках лососи не водятся. Поэтому предположение В. Л. Янина выглядит более обоснованным, чем мнение Л. В. Черепнина. По-видимому, перед нами переписка новгородских рыбников, скупавших на местах у ловцов рыбу и перепродававших ее затем в городе, что и приходилось отмечать уже раньше[557]. Надо думать, в исследуемом документе дело касалось уплаты процентов рыбой на ссуды, взятые деньгами. В выводах Л. В. Черепнина ценным является наблюдение о несомненной деловой взаимосвязи указанных в грамоте лиц.

Рассмотренные под тем же углом зрения берестяные грамоты, из которых три (№ 258, 260 и 280) безусловно и одна (№ 92) вероятно имеют отношение к хозяйству карельского данника Сидора, укрепляют высказанное предположение. Например, в письме-приказе № 260 предлагается с некоего Клима Щекарева получить «наклад» (10 белок и 4 лосося) – процент на ссуду в один рубль. У попа Михаила надо забрать полрубля и 10 лососей, поскольку он поручился за несостоятельного должника Ивана, а с Григория причитается сверх прочего полрубля «посула». Речь идет, конечно, об уплате долгов ростовщику. Усмотреть здесь запись феодальных повинностей, как это делает В. Л. Янин, мы не можем.

Он считает, что с зависимых рыбаков «боярин Сидор предпочитал за другую рыбу получить оброк деньгами, а с лососей – натурой»[558]. Но ведь даже в конце XV – начале XVI в. в годовой оброк с целой волости среди десяток лык «ершов», бочек «ряпухи», говяжьих туш, бараньих лопаток, сыров и прочего входило не более 2–3 лососей[559]. Цепочку несоответствий легко продолжить. Натуральные повинности фиксировались достаточно точно. И если в грамоте № 260 еще выдержано какое-то единообразие, то в трех других царит полный разнобой. Признав в них реестр недоимок, придется увеличить количество поступлений с каждого рыбака до нереальных размеров. Наконец, те же источники не знают и такого странного деления рыбного оброка: он или целиком взимался деньгами, или же соответствующими частями уловов всякой рыбы.

Смутили В. Л. Янина и перечисленные суммы денег: «на них можно было бы приобрести небольшие деревеньки или значительные земельные участки»[560].

Противоречия и недоумения рассеются, если во всех изучаемых грамотах дело касалось не рыбаков далеких промысловых деревень и даже не рыболовов-профессионалов Новгорода, а городских рыбников-скупщиков и торговцев рыбой[561]. Ведь так или иначе, большинство исследователей признают связь указанных писем с торговлей рыбой. Предложенное выше толкование спорных писем снимает многие оговорки и приводит нас к важному заключению о появлении в Новгороде (а наверное, и в других городах) торговцев рыбой – именно торговцев, а не рыболовов, доставлявших на рынок свой улов. Характерно, что среди их товара первое место занимают лососи и сиги – высокосортная, «красная» рыба. Дешевой, «белой» рыбой Новгород, по-видимому, в избытке снабжался ближайшей округой, например Поозерьем Ильменя, еще в XIX в. славившимся рыбными запасами. Феодалы получали рыбу со своих пригородных ловищ. Простые горожане или ловили ее в Волхове и Ильмене, или же покупали на базаре у местных ловцов – профессионалов и крестьян.

Однако сиги и особенно лососи, водившиеся в далеких от Новгорода землях (недаром в ихтиологической коллекции Новгородской экспедиции этим рыбам принадлежит незначительное число костей и чешуи), были еще редкостью. Вспомним, что в это время новгородские феодалы начинают посылать в Обонежье и Двинские области свои рыболовные ватаги. Вместе с ними (а возможно, и раньше) туда проникают предприимчивые рыбаки, скупавшие у тамошних крестьян и ловцов высококачественную рыбу, пользовавшуюся большим спросом в столице. Не исключена, конечно, и перекупка новгородскими рыбниками уловов в ближайших окрестностях. Но первоначально всё же их привлекали окраины новгородской земли, богатые семгой, различными сигами и другими лососевыми, прибыльный сбыт которых был обеспечен. По-видимому, главными покупателями этой рыбы были новгородские феодалы и духовенство.

Вполне обоснованное предположение о появлении в Новгороде в середине XIV в. рыбников подтверждается летописным свидетельством 1418 г. Во время усобицы в городе с моста в Волхов сбросили боярина Дмитрия Ивановича. «Некто же людинъ Личковъ сын, хотяше ему добра, въсхити его челнъ, и народ, възърившись на того рыбника, домъ его разграбища»[562]. В этой записи есть несколько любопытных подробностей. Рыбник со своей лодкой оказался около моста, куда впоследствии также приставали суда с рыбой. В городе у него есть дом. Сам он (людин) не относится к новгородской социальной верхушке, но известно, чей он сын. Последнее замечание указывает на его заметное имущественное положение, поскольку лица, не имевшие такового, фигурируют в летописях под уменьшительными именами, без ссылки на отчество.

Письменные источники XV в. содержат уже гораздо больше сведений о торговле рыбой. Ряд важных данных можно извлечь из княжеских жалованных грамот, освобождавших вотчинников от уплаты торговых пошлин при продаже и покупке рыбы. Несколько таких грамот было выдано белозерским князем Михаилом Андреевичем Кирилло-Белозерскому монастырю. «И кого пошлють своих старцов или своих людей торговать лете в лодках, а зиме на возех, купити и продати, – говорится в жалованной грамоте середины XV в. (1435–1447 гг.), – а торгуютъ и в озере у неводов доброволно сущом и рыбою»[563]. В другой грамоте (1448–1470 гг.) того же князя монастырю предоставляется право покупать рыбу: «Ослободил есми им купити рыбу в Озере и за Озером на всяку зиму по тридцати рублев ноугородских»[564]. Эти привилегии монастыря вновь подтверждались князем: «А тем людем монастырским на озеро рыбы ловити, а за озером рыбы купити, и в городе рыбою с гостьми торговати»[565]. Сходными пожалованиями был наделен и Ферапонтов монастырь: «что его старцы и его люди монастырские и Крохинские деревни люди в городе и на Белеозере за озером купят и продают с гостями сущом и рыбою, и во всей моей вотчине…»[566]. Светские феодалы также получали разрешение свободной торговли рыбой (жалованная грамота Афанасию Внукову – 1455 г.): «А торговати Афонасью и его детем и их людем на Белеозере в городе з гостми сущем и рыбою слободно, а заповеди им нет»[567].

Все вышеприведенные примеры свидетельствуют об оживленной торговле рыбой в Белоозере. Причем в ней участвуют как сами феодалы-вотчинники, так и их люди и крестьяне, а также какие-то гости – купцы.

Из грамот выясняется, что рыбу привозят в город на лодках и в возах; ее ловят в озере, покупают, по-видимому, у ловцов за озером и перепродают опять-таки в городе (в озере – ловить, за озером – купить, в городе – торговать). Наконец, рыбой торгуют прямо в озере у неводов. Покупателями здесь были, несомненно, скупщики рыбы. Таким образом, торговля рыбой охватывала самый разнородный круг лиц. Особенно важным является указание на существование купцов – гостей, скупавших рыбу.

В связи в этим следует подробнее остановиться на встретившейся в нескольких грамотах фразе: «в городе рыбою с гостьми торговати» или «а торговати… в городе з костми сущем и рыбью слободно» и т. д. Нам кажется, что в этой формуле выражено не трафаретное разрешение торговать рыбой наряду с прочими гостями, а именно предоставляется право свободно перекупать и продавать рыбу для перепродажи. Из писцовых и лавочных книг XVI в. известно, что городские рыбники – рядовичи рыбных рядов – как раз пользовались привилегией перекупать рыбу, а приезжие ловцы и торговцы ее лишались[568]. Белозерский князь жаловал подобным правом и некоторых вотчинников с их людьми, почему в одной из грамот вслед за разрешением купли-продажи рыбы старцам, людям и наймитам Кирилло-Белозерского монастыря идет предупреждение: «наместници мои белозерскые и их тиуни, и все горожане о том им не бранят»[569].

Круг покупателей белозерской рыбы был достаточно широк. За ней приезжали из других русских земель. Например, посылали на Белоозеро по рыбу свои суда Симонов и Троицко-Сергиевский монастыри[570].

Район Белоозера не был в XV в. исключением. За рыбой ездили в Нижний Новгород, о чём можно судить по жалованной грамоте князя Фёдора Юрьевича Шуйского Спасо-Ефимиеву монастырю (около 1447–1449 гг.) с разрешением свободно закупать рыбу на Низу[571]. Словом, фигура княжеского, монастырского или городского купца, разъезжающего по Руси, покупающего и перепродающего рыбу, достаточно типична для этого времени. Недаром в грамоте Великого Новгорода о предоставлении «черного бора» с новоторжских волостей великому князю Василию Васильевичу (1448–1461 гг.) упоминается, «где будетъ ноугородецъ заехалъ лодьею, или лавкою торгуетъ»[572]. Из той же грамоты узнаём, что торговля в лодье, т. е. наездом, связанная с покупкой и перепродажей товара, была делом выгодным. Владелец лодьи платил подати, равные поборам, шедшим с двух сох, или с плуга, или с солеварочного «црена»[573].

Пожалуй, наиболее подробные сведения об организации торговли рыбой в конце XV в. содержит Таможенная Белозерская грамота откупщикам Титу Окешеву, Есипу Тимофееву и Семену Бобру 1497 года[574]. В числе торгующих на городском торге грамота называет белозерцев и окологородцев, служилых людей, представителей Кириллова, Ферапонтова и других белозерских монастырей, а также людей из Москвы и из всех Московских, Тверских, Новгородских земель и вотчины «братаничев» великого князя. Белозерцы закупают товар для продажи по всей волости или в самом городе. Но в первом случае пошлина с них берется, а во втором – нет. «А которои белозерец городцкой человекъ купит себе на лавку мед, или икру, или рыбу, – гласит статья 3-я, – имъ плати у них с рубля по полу дензе порядного». В тех же размерах бралась пошлина за бочку рыбы или сельдей и за кадь рыбы. Белозерцы везли рыбу не только в город, но и наоборот – из города в волость (статья 7). Товар привозили в судах и на возах. Горожане и посадские люди пользовались преимущественным правом торговли за озером, чего лишались все прочие купцы (статьи 16 и 17). Кроме того, пошлины, налагаемые на торговые сделки белозерцев, были меньше, чем тамга и другие поборы, взимавшиеся с купцов из других земель.

Белозерская таможенная грамота не оставляет сомнений ни в характере, ни в значительном объеме торговли рыбой. Участие в ней купеческого капитала, выступающего посредником между непосредственными производителями, выражено вполне четко. Менее ясно выступают черты какой-то корпоративной организации белозерских купцов, права которых оберегаются рядом ограничительных (для иных торговцев) статей.

Материалы XVI в. дополняют нарисованную картину многочисленными и яркими подробностями. Б. Д. Греков, С. В. Бахрушин, М. Н. Тихомиров, А. Г. Маньков и некоторые другие исследователи нашли немало всевозможных сведений, характеризующих торговлю рыбой на русских рынках в это время. «Не приходится говорить о том, что продукты питания, – пишет С. В. Бахрушин, – которые производились далеко не повсеместно, как соль или рыба, были предметами особенно оживленной купли-продажи[575]. В огромных количествах рыбу закупали монастыри, посылавшие за ней и в Ярославль, и на Белоозеро, в Новгород и Псков, в Осташков, Холмогоры, Терский берез, а затем в Казань и Астрахань. Об объеме таких покупок говорят монастырские расходные книги. Например, Иосифо-Волоколамский монастырь израсходовал в 1579 г. на рыбу в Москве почти 350 рублей[576]. Болдин-Дрогобужский монастырь также закупал рыбу большими партиями[577]. Лишь в 1585 г. было куплено на «монастырский обиход» 51 длинный осетр, 4 пуда 30 фунтов семги, 13,5 пудов черной икры[578]. Тот же Волокамский монастырь выхлопотал право покупать себе беспошлинно в Казани и за Казанью четыре тысячи рыб (осетров) в год[579]. По жалованной грамоте царя Ивана Грозного (1564 г.) митрополит Афанасий получил разрешение на беспошлинный провоз 100 возов или 100 телег с товарами в Новгород и Псков с их пригородами[580]. Туда везли хлеб, мед, воск и т. д., а обратно – рыбу, соль и пр.

Нет нужды увеличивать этот список. Рыбу закупали все монастыри, закупали помногу и в разных местах. Однако шла она не только на потребу монастырской братии, но и на продажу. Недаром в некоторых грамотах право монастыря беспошлинно покупать рыбу сопровождается оговоркой: «купят на монастырский обиход, а не на продажу»[581].

Очень интересные сведения о купле-продаже рыбы Новгородским Софийским Домом в XVI в. собрал Б. Д. Греков[582]. Из расходных книг 1547–1548 гг. выясняется, что покупалась главным образом дорогая «красная» рыба. «Того же месяца в 9 день куплено рыбы свежей 50 лососей да 90 судоков с удоком» или «месяца генваря в 8 день куплена бочка лососей»[583]. Спустя немногим менее 50 лет покупки рыбы (расходная книга 1593 г.) становятся почти ежедневными. Теперь уже в городе и его окрестностях приобретаются самые различные рыбы. То «на пар и в ухи» куплено «20 щюк, да 40 лещов, да 8 меньков», то Михайло купчина на 14 алтын покупает в Паозерье «50 рыб щук и судоков»[584]. Делаются и более значительные, оптовые закупки. Так, по митрополичьему приказу боярский сын Казарин Петров «на Софейской обиход» в Ладоге «купил и осолил 35 бочек сигов» на 44 рубля, 10 алтын и 5 московок[585]. Одновременно в приходных книгах попадаются и такие записи: уже знакомый нам Михайлов купчина передает в казну денег 21 алтын 2 деньги, «а он те деньги взял в Паозерьи у рыбных ловцов с 4-х вежок, с вежки по 5 алтын по 2 деньги»[586].

Нельзя не согласиться с С. В. Бахрушиным, что «на примере Софийского Дома мы видим, таким образом, большие изменения, происшедшие за вторую половину XVI в. под влиянием развития товарно-денежных отношений в хозяйстве одного из крупнейших феодалов – владыки новгородского»[587]. В середине столетия к митрополичьему столу покупалась лишь редкая рыба (вспоминаются берестяные грамоты XIV в. – А. К.), отсутствовавшая в избытке среди поступлений из собственно софийских вотчин, доставлявших лишь обычную «белую» рыбу. В конце же века владыка обращается за рыбой на городской торг и непосредственно в промысловые районы Приильменья. Почти ежедневно с софийских же ловищ предпочитают теперь брать оброк не натурой, а деньгами. Согласие между приходо-расходными книгами и отмеченной нами тенденцией к широкому введению денежной ренты во владимирских промысловых хозяйствах полное. Отрицать здесь большие успехи в расширении рыбной торговли, сделавшей выгодным даже для феодалов-вотчинников покупать рыбу на базаре, а не требовать ее от своих крестьян и ловцов, бессмысленно.

Если обратиться к переписям XVI в., так или иначе включавшим торговые предприятия (ряды, лавки, амбары, полки, прилавки, шалаши и т. п.), то даже их отнюдь не исчерпывающие материалы (писцовые и лавочные книги, сотные выписи и другие документы, сохранились далеко не по всем уездам и городам Древней Руси) засвидетельствуют почти повсеместную торговлю рыбой. На большинстве базаров и ярмарок рыба оказывалась в числе самых ходовых товаров. Специальные рыбные ряды были во многих городах, на некоторых посадах, рядках и даже просто в больших селах. Существовали они в таких крупных центрах, как Москва, Новгород, Псков, Ярославль, Кострома, Нижний Новгород, на Белоозере и в Каргополе, в Холмогорах и Устюжине, в Торопце, Переяславле-Рязанском, Туле, Муроме, Серпухове, Коломне, Можайске, Соликамске, Павлове, Рославле и т. д. Немедленно появились они после присоединения к России в Казани, Астрахани, а также в Свияжске. В Москве, например, было даже три рыбных ряда: свежий, селедочный паровой и Вандышный (снетковый)[588]. Столько же рядов (рыбный, просольный и сущовый) имелось и в Пскове[589].

Прекрасную картину обширного рыбного торга рисуют «Лавочные книги Великого Новгорода 1582/3 г.». Рыбный свежий ряд состоял из 10 лавок, 22 амбаров и 52 полков[590]. Все они вытянулись позади пристани вдоль берега Волхова. Был также и рыбный просольный ряд[591]. Кроме того, рыбники откупили пустующие места в других рядах (около Большого ряда, в Новом сапожном ряду) и поставили там 8 амбаров, 8 полков и 1 ледник, образовав третий рыбный ряд[592]. Всего же, по приблизительным подсчетам А. В. Арциховского, в Новгороде в конце XVI в. жили и торговали 175 рыбников[593]. Близкую цифру называет и А. П. Пронштейн[594].

Словом, в XVI столетии торговля рыбой на Руси достигла огромного по тем временам размаха. Ее потребляли в больших количествах не только представители господствующего класса, но и простые горожане и крестьяне. Поэтому «Домострой» и советует рачительному хозяину, «у ково поместья и пашни, сел и вотчины нет», заблаговременно позаботиться и купить на базаре годовой запас продуктов, в том числе и «рыбу всякую и свежую и длинную осетрину на провес и бочесную в год, и семжину и икру сиговую и черную»[595].

В этой торговле наряду с купцами-горожанами, рыболовами из городов и деревень, просто крестьянами участвовали и феодалы-вотчинники, прежде всего богатые монастыри.

Было бы голословным утверждать, что столь активная торговая деятельность рыбников и рыбных прасолов не свидетельствует об углублении процесса общественного разделения труда. Ведь даже они сами уже делились на рыбников свежих и прасольных, а в больших городах для каждого вида рыбной продукции образовывались свои ряды. Путь развития торговли рыбой на Руси с XIII по XVI в. шел по восходящей линии и завершился превращением ее в одно из самых распространенных и прибыльных занятий.

Корпоративные объединения рыболовов и торговцев рыбой в Древней Руси

Одним из показателей роста товарно-денежных отношений и углубления общественного разделения труда является наличие ремесленных организаций и купеческих корпораций. К сожалению, «прямых указаний источников на существование в русских городах XIV–XV вв. ремесленных корпораций с оформленными уставами нет»[596], но условия для их возникновения были[597], и попытки обнаружить хотя бы косвенные свидетельства таковых, кажущиеся некоторым исследователям бесплодными, не лишены смысла. Данные же о существовании на Руси купеческих союзов («Ивановское сто» в Новгороде) уже в XII в. хорошо известны. Материалы XVI в. во многом способствуют решению этого вопроса и дают право искать опорные точки и в более ранней эпохе.

Предпринятое в предыдущих разделах изучение в разных аспектах истории древнерусского рыбного промысла заставляет признать бесспорным широкое развитие этой отрасли хозяйства и ее высокого удельного веса. Превращение рыболовства, прежде всего в городах и отдельных сельских районах, в товарное производство также подтверждается серией фактических данных. Поэтому появление и здесь каких-то объединений рыболовов или купцов вполне вероятно.

Сплочению рыбаков-профессионалов в своеобразную ремесленную организацию должен был способствовать и столь немаловажный факт, как коллективный характер их промысла. Ловить рыбу неводом, большой промысловой сетью в одиночку или двум-трем человекам – нельзя.

Рассматривая исследования о состоянии рыболовства в России в середине XIX в., мы сейчас же наткнемся на следы таких довольно устойчивых союзов[598]. Речь идет о неводных артелях (ватагах, дружинах), из года в год промышлявших в северо-западных и северо-восточных озерах. Такая артель насчитывала 16–20 человек. Ловцы коллективно владели снастью. Каждый из них поставлял по определенному куску мелкоячеистой и крупноячеистой сети. Кроме того, они делали еще денежный взнос на покупку прочего снаряжения и съестных припасов. Улов делился строго по паям (один пай за сеть и один за работу). Артельщики выбирали ватамана – наиболее опытного рыболова, руководившего впоследствии промыслом. Они коллективно платили налог за пользование рыболовными участками. Устраивались совместные пирушки-братчины. Перед первым выездом на лов снасти и сами рыбаки очищались дымом костра, куда подбрасывались ладан и пучок заветной травы, хранившийся у ватамана в доме за иконой. Артели были тесно связаны с приходскими церквями, где оставлялись сети, веревки, поплавки и грузила. В пользу церкви обычно отчислялось несколько паев пойманной рыбы. Наконец, свой улов рыбаки обычно продавали хорошо известному им рыбнику, часто по заранее установленным ценам.

Конечно, такую организацию не назовешь цеховой, но многие черты ремесленной корпорации ей присущи. Тем более что ее деятельность была обставлена многими архаическими пережитками: братчины, «охотничья» магия, патрональный храм.

Подобные союзы могли иметь место и в древности. Во всяком случае, в XVII в. на Тихвинском посаде рыболовы жили компактными группами (неводными артелями): 6–8 работных ловцов, бочар, прасол, урешник, коренщик и ватаман[599]. Такие же поселения рыбаков-профессионалов известны по Новгородским и Псковским писцовым книгам в конце XV–XVI в. Особого внимания заслуживает уже приводившийся пример о сдаче на оброк попами церкви Фёдора Тиропа в Пскове своих побережных ловель рудницким ловцам: Ларке с товарищами[600]. Перед нами несомненная профессиональная организация рыбных ловцов, коллективно арендующих угодья, совместно владеющих снастями (неводами, мережами), располагающих также и другими орудиями лова: переметами и удами. У них есть, по-видимому, выборный староста – Ларка. Конечно, настоящее известие можно истолковать и как пример складничества среди рыболовов. Но суть дела от этого не изменится. Так или иначе, рудницкие ловцы объединялись для совместного промысла, коллективной выплаты оброка и других повинностей.

В связи с затронутой проблемой нельзя пройти мимо еще одного документа. В 1506 г. великий князь Василий Иванович выдал переяславским рыболовам Уставную грамоту, регулирующую их взаимоотношения с государственной властью и городским посадом[601]. Грамота не выходит из общего круга подобных пожалований белодворцев-специалистов: тонников, сокольников, бобровников и т. п. Однако она обладает некоторыми особенностями. Во-первых, князь жалует не вообще переяславских рыболовов, а «старосту рыболовля Гридку и всех рыболовей».

Статья 10 устанавливает для рыбаков сместной суд: «А без старосты и без лучших людей волостелю и его тиуну суда не судити никакого». В статье 23 говорится о пирах и братчинах. Порядок внесения рыболовами оброка определялся специальными книгами. Думается, что в грамоте под признаками, свойственными всякой территориальной общине, выступают черты, характерные для производственного объединения. Создается впечатление, что переяславские рыболовы имели внутреннее самоустройство, выборного старосту. Были среди них и «лучшие» люди. По-видимому, в их компетенцию входили разверстка оброка, определение порядка пользования угодьями и т. д., как это делали рыбаки на озере Селигер[602].

Если в нашем распоряжении и нет неопровержимых данных о профессиональных объединениях древнерусских рыбаков, то собранные сведения всё-таки не дают права голословно отрицать их существование.

Что касается союзов купцов-рыбников, то сомневаться в их наличии после работ А. П. Пронштейна и М. Н. Тихомирова не приходится. На материале Новгородских лавочных книг конца XVI в. А. П. Пронштейн убедительно доказал, что одной из форм ремесленно-торговых организаций рыбников, как и других ремесленников и торговцев в Новгороде, был ряд на торгу[603]. Рядовичи выбирали своего старосту; они коллективно владели торговыми помещениями, лавочными местами и земельными участками на территории ряда; всю сумму государственного оброка они вносили «рядом», как союз. Рядовичи обладали привилегиями: торговля вне ряда на торгу не допускалась. Причем приезжие рыбники должны были торговать не в рыбных, а в других рядах.

Еще более и конкретные сведения о корпорации рядовичей 3 рыбных рядов в Пскове занесены в писцовые книги 1585–1587 гг. Впервые на этот документ (относящийся к 1583 г.) обратил внимание Н. Д. Чечулин[604]: «Рядовские старосты Рыбного, Просольного и Сущового рядов ходатайствовали отдать им на оброк “по старине” рыбные ловли в реке Великой, Псковском и Большом (Чудском) озерах. Выясняется, что желавшие вступить в организацию должны были внести «вклад» – 40 алтын, а также при записи заплатить дьяку и подьячим по 6 денег. Рядовичи пользовались преимущественным правом торговать рыбой в рядах и в лодках на реке Пскове. Приезжие же рыболовы должны были торговать в Рыбном ряду и не могли свободно перекупать рыбу для продажи у посторонних людей. Подробно остановившись на перечисленных особенностях организации псковских рыбников, М. Н. Тихомиров с полным основанием заключил: «Содержание документа об отдаче в оброк рыбных ловель в Пскове настолько ясно, что утверждать об отсутствии каких-либо торговых организаций в средневековом Пскове, как это упорно делается в некоторых трудах, бесполезно[605].

Хотелось бы только несколько подробнее остановиться на взаимоотношениях рядовичей с ловцами. Старосты жаловались, что «после Псковской осады… рыбные голомянные ловли опустели»; «до осады с голомя выезжали ловити до неводов, а после – «выезжают ловити неводов с пол-30»[606]. Даже если считать, что неводная артель состояла лишь из 8 человек, окажется, что на лов ходили 720 и более человек. Такого количества рыбников в Пскове, конечно, не было. Иными словами, рядовичи, получая в оброк государственные рыбные ловли, уже по-своему устанавливали порядок их эксплуатации: облагали сторонних ловцов издольными и денежными поборами, возможно, ограничивали их право продавать уловы на сторону. Самовольный промысел в участках рядовичей карался большим штрафом в 2 рубля с человека в пользу великого князя и 40 алтын в пользу ряда. Таким образом, торговая организация псковских рыбников конца XVI в. отнюдь не выглядит корпорацией, лишь только-только вступившей на путь объединения. Их союз обладает достаточно развитыми чертами, чтобы отодвинуть момент его возникновения вглубь веков.

Выше говорилось о существовании некоторых привилегий, которыми пользовались белозерские купцы-горожане в начале XV в. (жалованные грамоты монастырям и Афонасию Внукову) и особенно в конце столетия (Белозерская таможенная грамота 1497 г.). Всё это наводит на мысль о появлении уже тогда каких-то купеческих организаций рыбников.

В связи с этим нельзя пройти мимо и уже упоминавшихся новгородских грамот на бересте XIV в. Помимо письма № 186, разобранного достаточно подробно, чрезвычайно любопытным является участие попа в торговых сделках из грамоты № 260. Хорошо известно, что средневековые купеческие корпорации группировались вокруг патронального храма. Служители такой церкви не оставались в стороне от сулящей большие выгоды деятельности своих прихожан. Священник Михаил и был, по-видимому, одним из них. Неясно, стояла ли эта церковь на торгу или на одной из новгородских улиц. Кроме объединения купцов-рядовичей, источники позволяют подозревать существование и более мелких союзов. Так, в Лавочных книгах сказано: «Ряд Рыбный Свежей, а в нем торгуют рыбники свежею рыбою, староста Федор Калинин з Городища всех рядович Рыбного ряду с товарищи»[607]. Следовательно, были и какие-то товарищества рыбников (братии, складничество), коллективно вкладывавшиеся в ряд. Не те ли это группы рыбников – жителей одной улицы, отмеченные писцовыми книгами? Тогда и церковь, их поддерживавшая, могла быть местной, уличанской; и поп, за определенную мзду, не чуждый мирским делам, принимал на себя поручительство перед кредиторами своей паствы.

В свете высказанных соображений кажется вероятным предположить существование уже в XIV в. в древнерусских городах с развитым в окрестностях рыбным промыслом объединений купцов-рыбников. Сначала они возникли, наверное, как складнические организации с общим капиталом для совместного ведения торговых дел и постепенно вылились в более четкую форму корпорации – ряда на городском торге. И если здесь нет большого сходства с купеческими гильдиями Западной Европы, то многое сближает такую организацию с объединениями ремесленников и торговцев вокруг торговых рядов в некоторых странах Востока[608].

* * *

Итак, рыболовство на Руси прошло длительный путь развития. Первоначально оно не выходило за рамки «домашнего» или «подсобного» промысла в мелком, натуральном крестьянском хозяйстве. В городской экономике в древнейшую эпоху (IX – начало XII в.) добыча рыбы также не играла самостоятельной роли. Можно лишь предполагать, что более интенсивно лов рыбы велся в местах, богатых пригодными для этого водоемами.

Первые шаги к обособлению рыбного промысла делают князья и бояре, организуя в своих вотчинах ловища и рыбные ловли, обслуживавшиеся по преимуществу челядью. Параллельно в городах рост общественного разделения труда, выразившийся в развитии и специализации ремесел, побудил некоторую часть населения приступить к изготовлению и продаже на рынке продуктов питания. Так, в середине – второй половине XII в. появляются на посаде рыбаки-профессионалы. Растущие вширь города постепенно включают в орбиту своего экономического воздействия и ближайшую сельскую округу, где среди прочих возникают поселки рыбаков, частично или полностью порвавших с хлебопашеством и снабжавших городской рынок рыбой. Начальные этапы этого процесса обнаруживаются еще в конце XII в., а в XIV–XV вв. он захватывает и более удаленные от крупных центров районы. Рыболовство даже в ряде случаев оказывается той основой, благодаря которой бывшие сельские поселения превращаются в промысловые деревни, а затем – в ремесленно-торговые рядки.

Новым свидетельством превращения промыслового рыболовства в товарное производство является появление в древнерусских городах на рубеже XIII–XIV вв. скупщиков рыбы – рыбников, рыбных прасолов. Со временем они сосредотачивают в своих руках основную торговлю рыбой так, что даже крупные вотчинники предпочитают покупать ее на рынке, а не получать из своих владений.

К XVI в. складываются три основных типа рыболовства[609]. Во-первых, промысловое рыболовство рыбаков-профессионалов, обладавшее всеми чертами мелкотоварного производства. Они жили как в городах, так и в сельских поселениях, а также в рыбацких слободах, специальных поселках и в рядках, обнаруживавших явную тенденцию к превращению в настоящие города. Эти рыбаки были тесно связаны с рынком, иногда – непосредственно, а иногда через купцов-скупщиков. Во-вторых, рыболовство осуществлялось внутри феодальных вотчин на специально организованных владельческих ловлях. В-третьих, лов рыбы оставался одним из обычных занятий крестьян и горожан в качестве «домашней» отрасли их комплексного хозяйства.

Заключение

Начиная настоящее исследование, автор ставил перед собой задачу последовательно изучить историю развития древнерусского рыбного промысла на протяжении длительного отрезка времени (конец I тыс. н. э – XVI в.). В результате предполагалось получить ответ на несколько вопросов, имеющих не только историко-технический, но и более общий социально-экономический характер. Главными среди них были: когда и как рыболовство превратилось в самостоятельную отрасль хозяйства? Какие причины лежали в основе этого процесса? Какое влияние на развитие древнерусской экономики в целом он оказал? В теоретическом аспекте эти проблемы можно свести к установлению закономерностей проявления роста общественного разделения труда в сфере рыбного промысла. Итоги предложенной вниманию читателей работы, как нам кажется, достаточно показательны.

Во-первых, можно утверждать, что в результате роста общественного разделения труда во второй половине XII – начале XIII в. рыболовство обособилось от земледелия и ремесла. Роль городов – центров постоянно специализирующегося и развивающегося ремесленного производства – здесь несомненна. «Всё бо́льшая специализация ремесленников на изготовлении промышленных изделий и отрыв их от сельскохозяйственной деятельности, – пишет А. П. Пронштейн, – делали выгодной для других специализацию на производстве сельскохозяйственных продуктов для продажи их на рынке»[610]. Так зародилось и профессиональное рыболовство.

Во-вторых, начавшись в городах, этот процесс одновременно (или почти одновременно) проник в феодальную вотчину, ближайшую городскую округу, а затем охватил и всю территорию страны. В итоге рыболовство превратилось в самостоятельную отрасль народного, а не только городского или вотчинного хозяйства. Во многих местах, на побережье больших озер и рек возникают промысловые слободы и деревни, населенные пашенными, а зачастую уже и непашенными ловцами. Определить строго хронологию этой трансформации трудно. Однако новгородские берестяные грамоты середины – конца XIV в., свидетельствующие о появлении в городе перекупщиков рыбы, с одной стороны, и грамота Великого Новгорода Василию II о «черном боре» с Новоторжских волостей (середина XV в.), фиксирующая невод в качестве податной единицы, а следовательно, и рыболовство как одно из важнейших занятий, доставлявших части населения средства к жизни, – с другой стороны, указывают тот промежуток времени, когда исследуемое явление приняло массовые масштабы. Новгородские писцовые книги конца XV в. и некоторые близкие им по датам актовые материалы рисуют уже разветвленную сеть промысловых сёл и интенсивно эксплуатируемых рыбных угодий. Наконец, в некоторых статьях Псковской судной грамоты, время составления которых исследователи относят ко второй половине XIV – началу XV в., рядом с изорником и огородником назван рыболов-кочетник как лицо, типичное для Псковской земли[611].

В-третьих, прослеживается прямая взаимосвязь развития промыслового рыболовства с растущим влиянием товарно-денежных отношений на всю структуру русской экономики. Профессиональное рыболовство было связано с рынком с самого начала, оно уже зародилось в форме мелкотоварного производства, сбывающего свою продукцию на сторону. Если еще рыбак-специалист, дворовой человек феодала-вотчинника мог кормиться за счет запасов своего господина, то городской рыболов или непашенный ловец – как черносошный, так и зависимый крестьянин, но живущий вдали от владельческой усадьбы, получали основные средства к жизни только через рынок в обмен на пойманную рыбу. Таким образом, рыба превращается в товар, спрос на который постоянно увеличивается. Лучшим свидетельством этого является эволюция форм феодальных повинностей, относящихся к рыболовству: от издольного к нормированному оброку с последующей заменой его денежной рентой. Недаром Л. В. Данилова при сплошном изучении материалов Новгородских писцовых книг установила, что денежная рента распространяется в первую очередь в тех вотчинах, где была развита промысловая деятельность[612].

Под воздействием тех же сил собственное промысловое хозяйство вотчинников также претерпело существенные изменения. Сначала феодальные ловища обслуживались челядью. Затем основная тяжесть по их устройству и эксплуатации легла на плечи зависимых крестьян целым рядом трудоемких отработочных повинностей: бить ез и поледное; забивать истоки; ходить на ловлю, на невод; ставить езовый (рыболовный) двор; плести сети и неводные дели и т. д. В конце XV–XVI вв. землевладельцы по-прежнему стремятся приумножить число своих рыбных угодий, но промысел там организуют несколько иначе. Часть ловищ они предпочитают сдавать в оброк или аренду (преимущественно за деньги). На других участках (расположенных ближе к центральной усадьбе или известных запасами ценной рыбы), особенно монастырских, устраивается подлинно товарное хозяйство. Возводятся специальные дворы или отдельные службы – сушила («мережные корпуса»), где рыба подвергалась всесторонней обработке: сушилась, вялилась, коптилась или солилась. Начинает применяться вольнонаемный труд, и в расходных книгах монастырей (например, Болдин-Дрогубужского, Кирилло-Белозерского или Новгородского Софийского дома) появляются статьи, регистрирующие выплату вознаграждения «наймитами» «за волочение невода» или «казакам», нанятым в помощь владычным ловцам.

Так промысловое рыболовство вносило, причем в широком масштабе, новый элемент – элемент товарно-денежных отношений – как в хозяйство феодала-вотчинника, так и в хозяйство крестьянина, не говоря уже о городской экономике. Именно в городах рядом с рыбаком-профессионалом вскоре (не позднее середины XIV в.) возникает фигура рыбника или рыбного прасола, скупавших рыбу с целью ее последующей перепродажи. Они уже выступают в роли прямых посредников между непосредственными производителями и всемерно содействуют упрочению и развитию рыночных связей. В торговлю рыбой включаются и некоторые землевладельцы, в частности монастыри, укреплявшие свое хозяйство на почве связи с рынком.

Объем этой торговли во второй половине XV–XVI в. возрос необычайно. Практически в каждом городе имелись специальные рыбные ряды или рыбу продавали в отдельных лавках, полках и шалашах. Причем рыбой торговали не только местные рыбники и ловцы, но и приезжие – как из ближайшей сельской округи, так и из более отдаленных мест. Это обстоятельство привело исследователей к мысли, что рыба и продукты ее переработки составляли «одну из важнейших статей питания»[613]. Крупнейшими рынками и поставщиками рыбы на северо-западе стали Новгород и Псков, откуда импортировавшиеся из Европы сельди и местные сиги развозились по всей России. Поморский край, особенно Холмогоры, а также Карелия и Терский берег поставляли на рынки государства семгу. По словам Штадена, «с Поморья шли торговые люди с семгой и с солью»[614]. На северо-востоке оживленно торговали рыбой в Белоозере, Вологде, Ярославле, Костроме, Шуе, Волоколамске. На берегу озера Селигер процветала под властью Волоцкого монастыря Осташковская (Осташков) ловецкая слобода. На ее примере легко судить о высокой товарности и доходности рыболовства. С конца XV в. денежный оброк со слободы в пользу монастыря за короткое время возрос почти в 4 раза (с 37 руб. до 150 руб.)[615].

Одним из крупнейших русских рынков рыбы в XVI в. был Нижний Новгород, не уступавший по своему экономическому значению Пскову и Смоленску. Сюда поступала рыба не только с Волги, но и со славящихся рыбными запасами угодий Нижней Оки. Особенно возросло значение Нижнего Новгорода как всероссийского рынка осетровых рыб после присоединения к Москве Казани и Астрахани. Последние города, естественно, также стали важнейшими поставщиками рыбы.

Но самым емким потребителем рыбы и ее самым значительным рынком была, конечно, Москва. В столицу Руси рыбу везли со всех концов страны. Ченслер в XVI в. наблюдал, как каждое утро в Москву по Ярославской дороге направлялось 700–800 саней с хлебом и рыбой[616]. Здесь закупали рыбу большими партиями многие монастыри. Помимо трех рыбных рядов в Москве для приезжих купцов был построен специальный Рыбный двор, обслуживавшийся штатом грузчиков-«дрягилей», которым платилось «деловье» за провоз товара на взвешивание от двора к важне[617].

Таким образом, с конца XV в. наблюдается (во всяком случае, в торговле рыбой) постепенное стирание граней между местными рынками и медленное, но неуклонное формирование предпосылок «всероссийского рынка», выразившееся в укреплении дальних и ближних торговых связей таких городов, как Москва, Новгород, Псков, Смоленск, Нижний Новгород и др. Конечно, для рыбака-крестьянина эти связи не простирались дальше волостного или уездного центра, или даже ближайшего рядка, а то и просто торгового села. Наконец, он мог сбывать улов прямо в реке или озере – «у неводов». Но купцы-рыбники на возах и в ладьях колесили и плавали из конца в конец огромной страны.

Тем не менее нельзя не согласиться с мнением ряда исследователей, что корни территориального разделения труда уходят вглубь веков, вплоть до времени Киевской Руси[618].

Этот процесс не миновал и рыболовство. Выше мы уже говорили, что к XVI в. образовались целые районы промыслового рыболовства: в окрестностях Онежского и Ладожского озер; вокруг Ильменя, Псковского и Чудского озер; на Двине и по берегам Белого моря; на Белоозере, а также Кубенском и Чарондском озерах; у озера Селигер; на верхней Волге и поблизости от Нижнего Новгорода; на Оке в пределах Муромо-Рязанской земли. Здесь, конечно, обнаруживается не территориальное разделение труда в полном смысле слова, а его элементы, среди которых рыболовство занимало не последнее место. Именно лов рыбы стал для многих жителей этих районов важнейшей стороной их хозяйственной деятельности. Любопытно, что, как и в случаях с некоторыми видами ремесла, области развитого рыболовства начинают складываться еще в домонгольскую эпоху, что подтверждается археологическими находками в Новгороде, Пскове, Ладоге, Белоозере, Старой Рязани.

Особо следует сказать о широком освоении во второй половине XVI в. района Нижней Волги (от Казани до Астрахани) – будущего главного рыбного центра России, сохранившего свое ведущее значение вплоть до начала ХХ в. «После казанского взятия, – подчеркивает М. Н. Тихомиров, – богатые рыбные ловли на Волге сделались объектом вожделений больших и влиятельных монастырей[619]. Англичане рассказывали, что вниз по Волге каждое лето отправлялось «за минеральной солью и осетрами» не менее 500 больших и малых судов[620]. Однако русские рыбаки появились в этих водах еще задолго до падения Казани. Летописцы сообщают об их ограблении под Астраханью в 1489 г., о бегстве 1000 московских рыбаков в 1521 г. из-под Казани, о том, что в иное лето на среднем течении Волги скапливалось до 10 000 русских рыбаков, ловивших рыбу в «диких водах» и, «наловящеся и обагатившеся», возвращавшихся осенью назад[621]. Более того, археологическими раскопками на Водянском городище близ Волгограда обнаружена славянская колония на этом золотоордынском поселении[622]. Огромное количество костей осетровых рыб, десятки железных рыболовных крючков, сотни каменных и керамических грузил не оставляют сомнений о главном занятии ее жителей[623].

Как мы видим, рыболовство здесь привлекало тысячи рабочих рук, велось с широким размахом и самыми хищническими методами, но его товарный (некоторые монастыри получили право покупать или вылавливать до 10 тыс. и больше одних только длинных осетров!) характер выражен совершенно отчетливо[624].

Нельзя не коснуться и другой стороны изученного вопроса. Внимательное знакомство с источниками полностью опровергает получившее права гражданства мнение, что «судя по археологическим данным и письменным сообщениям, в X–XII вв. уже существовали почти все известные сейчас способы ловли рыбы и орудия рыболовства»[625]. Как раз все материалы, напротив, свидетельствуют о постоянном развитии и совершенствовании рыбацкой техники, без чего рыболовство никогда бы не смогло достичь тех масштабов, в каких оно осуществлялось в XV–XVI вв. Прогресс в развитии рыбного промысла был тесно связан с подъемом других отраслей хозяйства, прежде всего с успехами в возделывании прядильно-масличных культур – льна и конопли. Недаром районы развитого рыболовства были и передовыми по льноводству и высевам конопли[626]. Рост продуктивности рыбного промысла стимулировал и добычу соли, в больших количествах требовавшейся для посола рыбы.

Наконец, ярким доказательством важного экономического значения рыболовства является возникновение к XVI в. специальных отраслей ремесла, изготовлявших промысловые орудия для продажи их на рынке. Среди кузнецов выделяются специалисты-удники, производившие рыболовные крючки[627]. На Белозерской ярмарке в конце столетия бойко шла торговля мережами, тетивами неводными; продавались бочки рыбные, проволока на уды (крючки)[628]. В Заозерье, расположенном на берегу Кубенского озера, продавали мережи и неводные рукава[629]. Деготь и смола, необходимые для предохранения снастей от гниения, также в изобилии поступали на рынки. Торговали всякими рыболовными снастями и в слободе Ипатьевского монастыря под Костромой[630].

Таким образом, история древнерусского рыбного промысла вполне согласуется с точкой зрения тех исследователей, которые считают конец XVI – начало XVII в. временем формирования всероссийского рынка и складывания буржуазных связей (первый этап процессов, ростки которых обозначились еще раньше)[631].

Конечно, переоценивать влияние новых, буржуазных по сути отношений, внедрившихся в промысловое рыболовство, в своем развитии часто опережавшим такие важнейшие отрасли народного хозяйства, как земледелие и скотоводство, нельзя. Рядом с хозяйствами рыбаков-профессионалов и вокруг них располагалось море из тысяч и тысяч мелких крестьянских хозяйств, являвших типичный для средневекового режима пример соединения крестьянских «промыслов» с земледелием. Даже продажа такими крестьянами рыбы не нарушала «натуральности» их экономики, поскольку вырученные деньги целиком уходили на выплату землевладельцу денежных повинностей[632].

Список сокращений

Архивы и хранилища

ГБЛ – Отдел рукописей Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина.

ГИМ – Государственный исторический музей в Москве.

ИА – Институт археологии Академии наук СССР.

ИА АН УССР – Институт археологии Академии наук УССР.

КГУ – Кафедра археологии Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко.

ЛОИА – Ленинградское отделение Института археологии Академии наук СССР.

МГУ – Кафедра археологии Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова.

ЦГАДА – Центральный государственный архив древних актов в Москве.

Издания

ААЭ – Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицией императорской Академии наук. Т. I. – СПб., 1836.

АИ – Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. Т. I, II. – СПб., 1841.

АСЭИ – Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в… Т. I. – М.; Л., 1952; Т. III. – М.; Л., 1958; Т. III. – М.; Л., 1964.

АФЗХ – Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков. Ч. I. – М., 1951; Ч. II. – М., 1956; Ч. III. – М., 1961.

АЮ – Акты юридические, или Собрание форм старинного делопроизводства. – СПб., 1838.

ВПК I–II – Переписная окладная книга Вотской пятины 7008 г., вторая половина. Временник Общества истории и древностей российских при Московском Университете. Кн. II, 1851; Кн. 12, 1852.

ГВНП – Грамоты Великого Новгорода и Пскова. – М.; Л., 1949.