Рыбный промысел в Древней Руси

Добыча рыбы этими снастями, как уже говорилось выше, отмечалась определенным своеобразием. Объячеивающие – ставные сети – главным образом были самоловными снарядами. Их ставили неподвижно в реке или озере на какой-то срок, обычно на путях движения рыбы. Последняя, пытаясь преодолеть неожиданную преграду, запутывалась жаберными крышками в ячее. Рыбаки регулярно проверяли снасти, забирали добычу и по мере надобности сушили сети, чтобы предохранить их от преждевременного гниения. Широко практиковался и ботальный лов. В этом случае сетью окружали часть водоема и, ударяя в воду длинными шестами – боталами, загоняли в нее перепуганную рыбу.

Сюда же следует включить и сетяные ловушки: мережи, вентири и тайники, конструктивно схожие с рыболовными плетенками: вершами, мордами, но сделанные из полотнищ сетей (рис. 15).

Ставные сети не упоминаются в источниках домонгольского времени. Единственным указанием на их существование служит (да и то предположительно) статья 70 Русской Правды» «Аже боудеть росечена земля или знамение, им же ловлено, или сеть то верви искати в себе татя»[218]. В летописях, правда, термин «сеть» встречается, но в переносном смысле: козней врагов готовящих западню[219].

Археологические находки, напротив, недвусмысленно указывают на распространение подобного рода снастей и до XIII в. В Новгороде в слоях всех веков обнаружено более 25 петель из прута, привязывавшихся к боковой кромке сети[220]. Эти петли набрасывались на специально вбитые в дно водоема колья, благодаря чему снасть легко снималась и вновь ставилась на место. Такие же петли найдены в Пскове, Ладоге и Белоозере.

К категории массовых находок в тех же пунктах относятся ботала, вернее их навершия. Но среди новгородских материалов известны и целые экземпляры (рис. 12)[221]. Некоторые сведения о конструкции ставных сетей можно извлечь при изучении грузил из камня, вставленного с помощью бересты или лыка в кольцо из лозы. Оригинальная форма грузила, как об этом свидетельствуют данные этнографии, являлась не данью традиции, а несла важную функциональную нагрузку. Дело в том, что обычный груз был не пригоден для крупноячеистой, а тем более многостенной сети. Проскакивая в большие ячеи, он бы постоянно путал снасть. Это грузило в кольце было великолепно приспособлено для снаряжения таких сетей. Огружать же им волоковые снасти нерационально, т. к. кольцо цеплялось бы за неровности дна и коряги. К современным многостенным сетям вместо древних сложных грузил привешивают простые стальные или железные кольца.

Наконец, археологическим свидетельством применения в древней Руси ставных сетей служат поплавки разной формы (круглой, овальной, треугольной) из нескольких слоев прошитой лыком бересты с пометками на них. Большинство из этих рисунков были знаками собственности, аналогичными бортным знаменам и тамгам (рис. 12)[222]. Рыболовы или владельцы снастей метили в первую очередь ставные сети. Ведь их ставили в воде на ночь, а иногда и на 2–3 дня. Знаки ставились не только на поплавках, но и на грузилах, иначе опознать украденную или случайно взятую сеть было невозможно. Вспоминается цитировавшаяся выше статья 70 Русской Правды, где сеть упоминается в контексте со знамением.

Несмотря на разнообразие археологических материалов, основываясь только на них, составить полное представление об употреблявшихся древнерусскими рыбаками ставных сетях невозможно. На помощь приходят достаточно обильные сведения письменных источников XV–XVI вв.

Чаще всего в документах называются просто сети[223]. Но есть и более точные определения. Для лова лососей применялись специальные крупноячеистые сети – гарвы, выставлявшиеся рядами на кольях поперек реки[224]. Сигов ловили сиговыми сетями, плотву и прочую мелкую рыбу – плотичьими: «а сетми гарвами в осенинах ловят красную рыбу лососи и таймени и пальи, а сиговыми сетями ловят сиги, а частыми сетми ловят плотицы, а неводы у них по 90 сажень, а сети гарвы по 40 сажень, а плотичьи сети частые по 15 сажень, а иные по 20»[225] или «ловят сетками частыми сиги и всякую мелкую рыбу»[226]. В той же Писцовой книге Обонежской пятины (1563 г.) отмечены: «сети переметные», «на коле сетная ловля», «кол сетный»[227]. Словом, налицо узкая специализация ставных сетей. Каждая из них предназначена для лова одного-трех видов рыб. Между собой они отличаются длиною и размерами ячеи. Несколько снижает ценность этих данных время составления Писцовой книги – вторая половина XVI в. Но, во-первых, ее авторы, перечисляя угодья и рыболовные снасти, не раз ссылаются на старое письмо конца XV в. Во-вторых, сети-гарвы, например, фигурируют и в документах середины XV в. (ГВИП, №№ 317, 322). Следовательно, как тип ловецкой снасти, они появились достаточно рано.

В разряд неподвижных сетей входили мережи и сежи, широко известные у русских рыболовов. Сетями они называются условно – по основному материалу для изготовления. Конструктивно это ловушки, попав куда, рыба не может уже выбраться обратно.

Мережа напоминает по форме конус: на несколько обручей постепенно уменьшающегося диаметра натягивался мешок из мелкоячеистой сетки. В обручи каркаса ввязывались от 1-го до 3-х узких горла, хвост мережи перетягивался бечевкой. У входа в мережу на кольях ставились сетяные крылья: наткнувшись на них, рыба в поисках прохода оказывалась в ловушке. Существовало несколько способов лова мережами. Их выставляли попарно – друг против друга, – или длинной вереницей (порядком) свыше 10 штук, или помещали в отверстия в рыболовных заборах.

Выше приходилось подчеркивать, что в памятниках церковно-житийного круга слово «мережа» употребляется в смысле «сеть вообще». Но в юридических документах XV в. ее значение как особой снасти не вызывает сомнений: «А опришним осмь ловцем тово озера ни реки Лосты, ни тех речек малых ловити не велел мережами или иною никоторою ловлею»[228]. О более древнем применении мереж говорят несколько находок обручей и даже их целых наборов в слоях XIII–XIV вв. в Новгороде[229].

Сежи представляли собой большой сетяной рукав-мешок, укрепленный на квадратной раме. Ловили ими со специальных помостов или же вставляли в проходы-ворота в езах и заколах. В археологических материалах обнаружить детали сеж почти невозможно, но в письменных источниках XIV–XVI вв. они названы неоднократно: «А иным есмь людем не велел рыбы ловити никому на той реце на Великой Шерне, ни зиме, ни лете, ни сежь есмь им бити никому не велел на тои реце»[230].

В заключение обзора древнерусских сетяных снастей необходимо остановиться на вопросе об их происхождении и территориальном распространении. Как свидетельствуют письменные источники, в распоряжении русских рыболовов к XVI в. находилось большое и разнообразное число промысловых сетей; по крайне мене два (озерный и речной) вида неводов; простейшие волоковые сети типа бредней и куриц; кереводы, ставные и ботальные сети всех размеров для добычи определенных рыб, а также сети-ловушки (мережи, сежи).

Уже сам по себе этот факт доказывает высокий уровень развития на Руси рыболовства, причем промыслового характера, т. к. большинство из указанных снарядов были рассчитаны на массовый лов рыбы. Некоторые из перечисленных снастей имели локальное распространение. Так, кереводы (керегоды) бытовали у рыбаков на северо-западных озерах. Лососевые сети – гарвы (жарвы) – применялись в Обонежье вместе с сиговыми сетями. Повсеместно были в хождении неводы, бредни и курицы. Согласно показаниям сравнительной лингвистики, данным археологии и сведениям письменных источников, эти снасти играли важную роль в восточно-славянском и русском рыболовстве уже с древнейшей поры.

Ботальные и ставные сети, насколько можно судить по материалам раскопок в Новгороде, спорадически использовались в X–XI вв., но их широкое внедрение в повседневную рыбацкую практику приходится на вторую половину XII – начало XIV в.[231]

На этот рубеж приходятся, по-видимому, серьезные изменения во всей системе древнерусского рыболовства. В XIII в. усовершенствуется техника изготовления сетей, появляются мережи[232], в несколько раз увеличивается ассортимент рыболовных крючков. Надо полагать, под воздействием глубоких экономических процессов характер рыбного производства получил иное качественное направление, о чём ниже речь будет идти подробнее.

Прогрессивное развитие рыболовных орудий, прежде всего сетей, шло в двух аспектах. С одной стороны, постоянно увеличивались их размеры, а следовательно, повышалась добычливость. С другой стороны, снасти специализировались, приспосабливались наилучшим образом для лова наиболее ценных пород рыб, что также указывает на рост интенсивности промысла.

Ловушки, преграды, запорные системы

Одним из древнейших и широко распространенных на Руси и в соседних землях способов рыболовства была добыча рыбы плетеными ловушками, а также с помощью простых и более сложных преград – заборов: котцев, колов, приколков и езов. Возникновение этих приемов лова восходит, по крайней мере, к эпохе мезолита, если не к верхнепалеолитическому времени[233].

Остатки подобных снарядов изредка находят археологи и на территории Восточной Европы, главным образом на торфяниковых стоянках или в речных и озерных отложениях[234].

К сожалению, археологических материалов для реконструкции перечисленных рыболовных орудий древнерусского периода нет. Хотя их массовое использование, судя по сведениям письменных источников и этнографическим данным, не вызывает сомнений.

Самыми простыми по устройству ловушками были мерды или морды (рис. 15), которые плелись из лозы наподобие корзин. Они снабжались воронкообразным входом, узким отверстием, обращенным внутрь. Оказавшись в ловушке, рыба уже не могла найти выхода. В морды часто клали пахучую приманку.

Идентичными с первыми по конструкции, но более развитых форм и крупнее размерами были верши (рис. 15). Для их изготовления применяли и сосновые планки. Кстати, верши упомянуты в новгородской берестяной грамоте № 248 рубежа XIV–XV вв. в связи с жалобой карел на притеснения с «немецкой» стороны[235].

В предыдущем разделе отмечалось, что верши послужили прототипом для больших сетяных ловушек-мереж, сохранивших форму и каркас своих предшественниц, но сменивших прутья или дранку на сеть. Сходным было и их промысловое назначение. Во-первых, вершами ловили самостоятельно, расставляя их поштучно в местах скопления рыбы. Во-вторых, они применялись в комбинации с различного рода преградами.

К простейшим сооружениям, устроенным по принципу лабиринта, относились котцы или вотцы. Их можно назвать садками-самоловами. Делали котцы из планок, прутьев, а чаще из камыша, тростника или соломы. Заходя в них, рыба сразу не находила обратно выхода и застаивалась на месте. Рыбаки периодически извлекали ее из котцев сачками. Лов этот, как свидетельствуют письменные источники, наибольшее расространение получил в северо-западных землях, прежде всего в Псковской[236]. Здесь даже существовала в XV–XVI вв. профессия – кочетники, правовое положение которых определено Судной грамотой[237].

Весьма продуктивным был промысел рыбы с помощью перегораживавших ручьи и реки деревянных заборов, сообщения о которых имеются и в летописях, и в писцовых книгах, и в актовых документах. Источники различают колы, приколки, езы и заборы; кроме того, в них говорится о забивании истоков, прудов, а также о глушицах и перекопанях, т. е. земляных запрудах. Все эти сооружения носили долговременный характер, требовали постоянного ухода, многих рабочих рук и большого количества разнообразного строительного материала. Действовали они по одному принципу: перекрывали свободный проход рыбе, задерживали ее в определенных местах. Поэтому рыболовные преграды сооружались чаще всего рядом с естественными препятствиями: перекатами, порогами, мелями, создававшими дополнительные трудности для движения рыбьих стай.

Главный лов ими производился в периоды икрометания, когда рыбы большими массами устремлялись на залитые водой луга, в старицы, озера; поднимались вверх по рекам, входили в мелкие притоки. До того как спадет полая вода и отметавшие икру рыбы вновь «скатятся» в основное русло реки или акваторию озера, стремились отрезать ей пути отступления: забить истоки, верховья (вершища), притоки. Перегораживали также устья рек и речек при их впадении в моря и озёра. Словом, промысел этот всегда базировался на естественном явлении: ежегодном передвижении огромных масс рыбы на нерестилища (места икрометания). Ведь, подчиняясь великому закону природы, пускались в путь не только проходные виды рыб (например, большинство осетровых и лососевых), но и полупроходные и туводные (никогда не покидающие своего водоема). Одни проплывали тысячи километров – скажем, от устья Волги до ее верхнего течения; другие – не более десятка, например из Ильменя в Волхов или Мсту или из Плещеева озера в Вексу; третьи, наконец, устремлялись лишь на прогретые солнцем заливные луга, где в траве и кустарниках оставляли миллионы икринок. Но даже такое, почти неприметное, движение создавало благоприятные условия для массового лова рыб.

Люди издревле подметили эту закономерность и старались не упустить благоприятного случая пополнить свои запасы свежей и заготовленной впрок рыбой. Наверное, и сама идея воздвигнуть на пути рыбы преграду возникла из наблюдения за постоянным скоплением рыбьих стай около естественных препятствий, благодаря чему и лов там был успешнее и проще. Сначала ловили застаивавшуюся у заборов и плетней рыбу корзинками и сачками. Потом, по-видимому, стали оставлять в частоколах проходы-ворота, в которых устанавливали ловушки.

Все древнерусские запорные рыболовные системы были комбинированными: деревянные или земляные преграды сочетались с плетеными и сетяными ловушками или были приспособлены для лова рыбы сетями. Простейшими среди них были «приколки хвояные»[238], т. е. небольшие плетни из веток ели или сосны. Рыба в поисках корма задерживалась около них и становилась добычей рыбаков.

Более сложными сооружениями являлись колы или заколы, возводившиеся на реках Северо-Западной Руси[239]. Основу их составлял вбитый в дно реки частокол. Промежутки между колами закрывались пряслами из сосновой дранки. Ловили в заколах разную рыбу, но главным образом лососей. «На Суме реке в порогу поставлен кол рыбный, а ловят в нем в межень и осень всю и до морозов рыбу морскую лососи и тинды и семгу»[240]. У кола через реку Выг добывали лососей, тинду, сигов, гарюсов, «а в осень рыбу большую семгу»[241]. Выше упоминались «колы сетные» или «на колы сетная ловля». В этих сооружениях сети заменяли загородки из дерева.

Наконец, известны колы, приспособленные специально для весеннего лова[242].

Думается, что колам северо-западных рек на северо-востоке и в центральных районах Руси соответствовали заборы[243] и частоколы, перегораживавшие истоки и вершища[244]. Источники вполне определенно говорят об этом. Например, из жалованной грамоты 50-х гг. XV в. великого князя Василия Васильевича Чудову монастырю: «И яз князь велики, пожаловал старца Аврамья, велел есмь исток забити к моему берегу» становится ясно, что князь разрешил перегородить протоку рыболовным частоколом от монастырской земли до своего берега[245].

Самыми совершенными, в полном смысле инженерными сооружениями для лова рыбы были езы, неоднократно отмеченные в документах XV–XVI вв.[246] Материалы конца XVI в. (данные Белозерской езовой книги 1585 г.) дают конкретное представление не только о конструкции еза, но и о количестве лесоматериалов, необходимых для его постройки, и о масштабе работ[247]. На дно реки (Шексны) опускались козлы – толстые бревна с двумя распорками. К ним примыкали клетки: деревянные срубы, забитые камнями. Между клетками устраивались засовы. Сверху делались переходы-переклады. В езу оставлялись ворота – проход для судов и лодок. В местах, где устанавливались снасти, клали настилы-сежи. Кроме того, много бревен шло на грузы, дополнительно укреплявшие ез. Требовалось также снарядить паром. В целом для постройки одного большого еза заготавливалось около 200 стволов деревьев длиною от 2-х до 12 сажен, 1500 жердей, тес. Сооружали его 16 человек во главе со специалистом-мастером в течение 4 и более недель. Лес рубили заранее окрестные крестьяне.

Осталось сказать несколько слов о других, менее распространенных рыболовных сооружениях. Иногда перекапывали русло речки (делали запруду или отводили его в сторону), чтобы создать непроточную заводь-глушицу[248]. Заходившую в нее рыбу вылавливали сетями.

В новгородских источниках удалось обнаружить сведения еще об одном оригинальном способе лова. Расшифровать их помогли данные по ильменскому рыболовству, изложенные в IX томе Исследований о состоянии рыболовства в России. Речь идет о несколько загадочной записи в Писцовой книге Шелонской пятины: «Да в тех же волостях у крестьян 14 веж рыбных, а неводов у них 33 и с теми, что ловят из дворов, и в тех вежах хрестьяном ловити рыба по старине»[249]. Из каких дворов ловят неводом? Оказывается, двором в середине XIX в. на Ильмене называлось специальное рыболовное устройство. Во время половодья, до спада воды заколом перегораживался сток пойменного озерца или речушки. Около искусственной преграды скапливалась отметавшая икру рыба. Тогда на некотором расстоянии от первого забивали второй забор. Пространство между ними очищали от хлама, выравнивали и углубляли. Затем в первом заколе поднимали заслоны, и рыба устремлялась в подготовленный для нее загон-садок (двор). Здесь она могла находиться до осени, и по мере надобности ее добывали неводом.

Даже беглое знакомство с многообразием форм и методов ловли рыбы при помощи запорных систем в Древней Руси XIV–XVI вв. оставляет впечатление широкого, если не повсеместного распространения этого вида промысла. Можно с уверенностью утверждать, что по своему значению он уступал лишь лову неводами, имевшему, безусловно, всеобщий характер. Письменные источники, причем далеко не исчерпывающие, сотнями свидетельств подкрепляют этот вывод. Наибольшее развитие такое рыболовство получило в северных землях русского государства, чему благоприятствовали природные условия: разветвленная озерно-речная сеть и изобилие леса.

Наметились и территориальные различия. В новгородских областях преобладали сооружения типа колов (заколов). На северо-востоке, особенно в Белозерском крае, первенствующее положение занимали езы. Расхождение здесь не в терминах, а в конструкции тех и других. Например, в писцовых книгах Обонежской пятины указаны как колы, так и езы. Первые были проще по устройству, меньшего масштаба. Езы же для своего времени являлись сооружениями внушительными и сложными. Постройка их обходилась недешево, к тому же требовала определенных навыков и мастерства.

Обращает на себя внимание еще одно обстоятельство. Преграды и запоры нуждались в ежегодном обновлении и ремонте. Весенний ледоход если не полностью уничтожал их, то наносил серьезные повреждения. Восстановительные работы отнимали много времени и рабочих рук. Факт сам по себе немаловажный, подрывающий теорию «подсобной» роли рыболовства в хозяйственной деятельности древнерусского населения.

Остался невыясненным вопрос об удельном весе запорных систем в рыбном промысле X–XIII вв. Отсутствие прямых указаний источников затрудняет его решение. Однако есть все основания полагать, что и в это время они широко применялись. Во-первых, глубокая древность перечисленных способов лова документально зафиксирована археологическими находками и этнографическими наблюдениями. Во-вторых, на некоторых из древнерусских памятников найдены кости рыб и скопления рыбьей чешуи, но не обнаружено никаких рыболовных орудий. Объясняется это, по-видимому, применением плетеных ловушек и иных деревянных снарядов.

Произошли ли со временем какие-нибудь изменения в конструкции названных сооружений? Так же как и другие орудия, они улучшались с целью повышения их продуктивности. Наибольший эффект давало, разумеется, комбинированное использование заколов и езов с сетяными снастями. Хотя твердых критериев в распоряжении исследователей нет, всё-таки можно подметить постепенное расширение зоны применения более совершенных, чем прочие рыболовные заборы, езов. Если в Новгородских писцовых книгах рубежа XVI в. езы не упомянуты вовсе, то уже во второй половине этого столетия они появляются в Обонежской пятине.

Вспомогательное рыболовное снаряжение и оборудование промыслов

Помимо различных орудий лова древнерусские рыбаки пользовались разнообразным вспомогательным снаряжением. Для многих видов промысла были необходимы лодки. Детали судов, вёсла, уключины, скамейки и т. д. обнаружены в Новгороде уже в слоях Х в.[250] Лодка в хозяйстве рыбака – вещь столь же существенная, как и сами снасти. Поэтому широкое развитие рыболовства косвенным образом указывает и на массовое строительство челнов и лодок. Выше приводились примеры, когда рыбу ловили одновременно не только легкие челны, но и суда большой грузоподъемности. Ведь сама сеть весила больше 300 кг, а добыча достигала иногда нескольких центнеров.

Специальное снаряжение требовалось и для зимнего промысла (рис. 17). На древнерусских памятниках с конца Х в. встречаются массивные, втульчатые, долотовидные наконечники из железа – пешни (единичные экземпляры их найдены и на поселениях роменско-боршевского типа). По форме своей они ничем не отличаются от современных. Принцип их действия – тот же. Пешней, насаженной на деревянную рукоять, пробивали проруби во льду, куда опускали сети и другие снасти. Наконечники пешней найдены на всей территории Древней Руси, что свидетельствует о повсеместном распространении зимнего рыболовства. Форма большинства наконечников (желобчатое долото) очень устойчива и почти не изменяется во времени. Они становятся лишь более массивными, тяжелыми, т. е. пригодными для пробивания толстого льда. Лишь в Пскове найдена пешня несколько иного типа: широкая втулка переходит в четырехгранный наконечник со срезанной под углом в 45º рабочей частью. В новгородской коллекции есть также топор – ледоруб с узкой и необычайно длинной лопастью.

Существует еще одна категория находок, непосредственно связанная с зимним промыслом рыбы. Во многих пунктах обнаружены овальные прорезные пластины с 3–4 шипами и двумя петлями для повязок. В археологической литературе за ними прочно утвердилось название древолазных шипов из арсенала древнерусских бортников[251]. Однако точно такие же по форме приспособления и сейчас используются рыбаками во время подледного лова рыбы. Неудачен также термин «ледоходный шип». Ходить по льду можно и без специальной обуви, а вот работать на льду, вытягивать из проруби многопудовую сеть, когда ноги скользят и не находят точки опоры, нельзя. Таким образом, «шипы» указанного типа принадлежат рыбацкому снаряжению зимних ловцов рыбы. Они очень удобны, легко снимаются и надеваются на любую обувь.

Помимо пешней и «шипов» во время подледной ловли употреблялись и другие вспомогательные орудия: жерди-рели, с помощью которых сеть протаскивалась из проруби в прорубь; костыль – сошило для пропихивания жердей; черпак для удаления наледи из полыньи и др… До сих пор они в раскопках не найдены, но сомневаться в их существовании в то время, по-видимому, нет основания.

Рыбные промыслы оборудовались также специальными сооружениями для просушки сетей, избушками, где рыбаки жили в течение длительного времени, пристанями, садками для пойманной рыбы.

Как археологический материал, так и многочисленные сведения письменных источников рисуют достаточно красочную картину развития рыболовства в Древней Руси в Х – начале XVI в. Богатый набор снастей и снарядов из года в год и из века в век пополнялся новыми, более совершенными орудиями. Ведущее место в промысле заняли наиболее прогрессивные способы лова с помощью больших сетей (неводов) и деревянных заборов – езов.

Глава IV. Промысловые рыбы, сезоны и места лова. Способы хранения и переработки рыбы

При изучении истории древнерусского рыболовства нельзя обойти стороной существенный вопрос о видах рыб – основных объектах промысла. Его детальное исследование прольет дополнительный свет на целый ряд важных для данной темы проблем: преимущественное использование тех или иных орудий лова, степень его интенсивности, тип эксплуатируемых водоемов, сезоны промысла.

К сожалению, в письменных памятниках домонгольского времени почти не встречаются названия рыб. Упомянуты лишь осетр, карп и карась[252]. Однако, рыба вообще, как вылавливаемая рыбаками, так и подаваемая к столу или поступившая в продажу на городском торге, отмечена в летописях и иных источниках не раз[253]. Из некоторых сообщений, например о пирах Владимира Святославовича в Киеве или о трех санях рыбы, взимавшихся по грамоте Ростислава Мстиславовича с города Торопца, можно составить представление о довольно значительном объеме промысла. Тем не менее ответить в полном объеме на поставленные вопросы, руководствуясь только сведениями письменных источников, нельзя.

Чрезвычайно ценный в интересующем нас плане материал дает обследование специалистами-ихтиологами костных остатков и чешуи рыб из археологических раскопок. Несмотря на известные трудности, а также на ограниченный круг изученных в этом отношении памятников, полученные результаты уже сегодня имеют первостепенное значение.

В работе учтены палеоихтиологические данные по 18 пунктам. Практически они охватывают большинство основных древнерусских земель (за исключением Галицко-Волынского и Владимиро-Суздальского княжеств). Среди них есть и крупные культурно-экономические центры (Новгород, Псков, Рязань), и небольшие пограничные города-крепости (Воинь, Гродно), и второстепенные, рядовые городки и поселения (Княжая Гора, Трубчевск, Липенское городище и др.). Правда, все они относятся к разряду городских, военных или владельческих центров. Хорошо изученных материалов из сельских поселений нет. Большинство исследований выполнены на кафедре ихтиологии биологического факультета МГУ профессором В. Д. Лебедевым и его учениками.

Палеоихтиологические коллекции древнерусского времени далеко не однородны. Некоторые (Новгородская, Псковская, Ладожская, Донецкая) представлены тысячами экземпляров костных останков и чешуи рыб, другие (Гродненская, Шестовицы, Дрогичин, Волковыск) – сотнями, а третьи (Воинь, Липинское городище, Вщиж, Сунгиревское селище) – десятками. В отдельных случаях их нельзя расчленить во времени и приходится рассматривать суммарно. Перечисленные факты, конечно, несколько снижают достоверность выводов, но ни в коей мере не обесценивают их вовсе.

Весьма ценным свойством указанных материалов является возможность сравнивать их между собой, поскольку многие из них (например, новгородские и ладожские, псковские и с городища Камно, из Гродно и из Волковыска и т. д.) не только добыты на памятниках, принадлежащих одному водному бассейну, но и территориально близко расположенных.

Список рыб, охваченных промыслом в Древней Руси (до XIII в.), по палеоихтиологическим данным насчитывает 29 видов: осетр русский, осетр балтийский, севрюга, стерлядь, семга, кумжа, сиг, сиголов (волховский), сиг лудога, сом, налим, щука, судак, окунь, ерш, лещ, синец, сырть, язь, голавль, жерех, чехонь, густера, сазан, линь, карась, плотва, красноперка, вырезуб, уклея, распределяющимся по 6 семействам: осетровые, лососевые, сомовые, тресковые, щуковые и карповые. Кроме того, найдены кости сельдей – по всей вероятности, привозных.

Нетрудно заметить, что по сравнению с предшествующим периодом (см. главу II) уловы стали разнообразнее. Количество разновидностей рыб в них увеличилось почти вдвое (29 против 17). Значительно возросло промысловое использование карповых (на 5 видов). Появились новые объекты лова: семейства лососевых и тресковых.

Даже столь предварительные наблюдения свидетельствуют о дальнейшем и весьма прогрессирующем развитии рыболовства. Промысловые способы лова – невода и сети – преобладают над индивидуальными – крючными снастями и колющими орудиями. Об этом позволяют говорить рост удельного веса карповых, добывавшихся главным образом сетями, и появление лососевых. Следовательно, подмеченные явления не только не противоречат обнаруженным выше изменениям в рыбацкой технике, но, взаимно подкрепляя друг друга, указывают на определенные сдвиги в древнерусской экономике.

Чтобы лучше уяснить существо затронутой проблемы и разобраться в поднятых вопросах, обратимся к следующей таблице:

Условные обозначения:

х – основной объект промысла;

+ – второстепенный объект промысла;

– случайный объект промысла;

, – присутствует (точнее не обозначен).

Состав таблицы не совсем однороден, поскольку в нее включены материалы не только X–XIII вв., но и находки из нижних слоев Пскова, Камно и Ладоги, а также из верхних горизонтов Новгорода и Гродно. Относительно первых трех памятников выше приходилось отмечать, что имеющиеся по ним данные в целом не меняют общей картины рыболовства в VII – Х вв. Избыточные материалы по Новгороду и Гродно в основном датируются XIV в. и лишь усиливают главные выводы.

Какими же особенностями, отраженными в таблице, характеризуется древнерусский рыбный промысел указанного времени? Прежде всего, появились поселения, в уловах которых присутствует около 20 видов рыб. Это Новгород, Псков, Донец, Старая Рязань, Камно и отчасти Ладога, т. е. большие города с развитой экономикой и их пригороды. Некоторое исключение составляет Донец, не входивший в число важнейших центров Киевской Руси. Но здесь по не совсем ясным причинам (может быть, в результате многолетних и тщательных сборов палеоихтиологических находок?) уровень развития рыболовства выглядит высоким. Для сравнения достаточно вспомнить, что в предыдущий период только в уловах двух памятников (городище Титчиха и селище на окраине Полтавы) представлено по 12 видов рыб. Но это как раз те поселения, верхний хронологический рубеж которых приходится на конец Х, если не на первую половину XI в.

Иными словами, высказанное предварительно соображение об успешном развитии рыболовства в древнерусское время вполне подтверждается конкретными фактами. Причем процесс этот охватывает в первую очередь крупные городские центры, и не случайно. Думается, перед нами еще одно свидетельство быстрого роста общественного разделения труда в русских городах, когда вслед за ремесленниками по металлу, серебряниками, гончарами, костерезами появляются специалисты, поставлявшие продукты питания: мясники, огородники, рыболовы, калачники и т. д.

Рассмотрим подробнее видовой состав промысловых рыб. Если на поселениях роменско-боршевского типа везде превалировала щука, иногда сочетаясь с судаком, окунем или сомом, то теперь пресноводная хищница утратила свое исключительное положение. На первое место чаще выходит лещ, ему сопутствуют синец, плотва, возрастает процент сазана. Доля карповых в некоторых случаях увеличилась (например, в Пскове и Камно) до 40,72–73,14 %[254], а на Донецком городище – до 54,5 %[255]. Вновь тезис о сетевых снастях, ставших в Древней Руси основными орудиями промысла, аргументируется не только археологическими вещевыми материалами, но и палеоихтиологическими находками. Помимо карповых в ряде случаев (Ладога, Воинь, Ст. Рязань) большой вес в уловах приобретают осетровые или лососевые (Ладога). Много добывается судака (Новгород, Ладога, Гродно, Трубчевское городище, Донец). Иногда важное место в промысле занимает сом (Гродно, Воинь, Донец) или линь (Шестовицы). Все эти особенности отчасти объясняются местными условиями, характером и ихтиофауной ближайших водоемов.

Общей чертой является всё-таки постоянное присутствие щуки (в тех или иных количествах), нередко вместе с сомом и крупными осетровыми, что указывает на известное развитие крючных и колющих орудий лова, т. е. индивидуального промысла.

Подсчеты возрастных категорий рыб, преобладавших в тех или иных уловах, произведенные специалистами, согласно показали, что вылавливались преимущественно рыбы старших возрастов и темп их роста по сравнению с рыбами в современных уловах был замедленным. Это обстоятельство свидетельствует о еще недостаточной интенсификации промысла, когда местное рыбье стадо им мало нарушено. В противном случае (например, в наши дни) лов базируется на младших возрастных группах, т. к. в результате активной добычи рыбы не успевают состариться. Зато темп их роста увеличивается, т. к. кормовая база с сокращением численности промысловых рыб у оставшихся особей значительно улучшается.

Правда, следует заметить, что не в меньшей степени (если не в большей!) на численность и видовой состав рыб того или иного водоема оказывают влияние такие факторы, как вырубка лесов и лесосплав, сброс промышленных вод, интенсивное судоходство, строительство гидросооружений. В древнерусскую эпоху с ними практически можно не считаться, а значит, определяя характер промысла, надо внести соответствующую поправку.

Всё-таки определенные указания на рост интенсивности рыбного промысла палеоихтиологические находки дают. Возьмем, к примеру, Ладогу и Новгород. Оба города расположены в сходных географических условиях в системе одних водоемов (Ильмень – Волхов – Ладожское озеро). Большинство ладожских материалов датируются IX–X вв., а новгородских – Х – первой половиной XII в. И там, и там, в числе главных промысловых рыб были судак и лещ. Сравнивая возрастные показатели и коэффициенты роста тех и других, Е. К. Сычевская установила омоложение промыслового стада судаков и лещей в Новгороде и некоторое ускорение темпов их роста[256]. Существенное значение этих наблюдений не вызывает сомнений.

Есть в распоряжении исследователей и другие, не менее красноречивые факты. Основная масса костей и чешуи рыб, найденных в Пскове, датируется XI в. включительно. О Ладоге речь шла выше. Исследуя их, В. Д. Лебедев пришел к интересному заключению. Почти полное отсутствие в Пскове судака, наряду с заметным присутствием жереха и голавля (типично речных рыб) подтверждает, «что промысел древнего Пскова, по-видимому, производился в реках Великой, Пскове, а также в дельте и предустьевом пространстве р. Великой, не захватывая открытой части озера»[257]. Аналогично и в Ладоге: основной лов велся близ устья Волхова и в самой реке[258]. Зато в Новгороде в уловах безраздельно господствовал судак, за ним следовали лещ и щука (все – жители открытых озерных пространств, особенно судак)[259]. Следовательно, новгородцы уже, не пренебрегая рекой (жерех, голавль), перешли к широкому освоению всей акватории озера Ильмень. Вывод очевиден: интенсивность промысла в Древней Руси возрастала поначалу за счет освоения открытых водных пространств, больших водоемов.

Проиллюстрируем настоящее положение еще одним примером. Комплекс археологических памятников в Шестовицах хорошо датируется Х – началом XI в. Обработанная оттуда палеоихтиологическая коллекция показала, что в уловах абсолютно преобладал линь (житель илистых заливов и стариц), второстепенным объектом была щука, а все остальные – карась, плотва, лещ и др. носили в уловах случайный характер. Без сомнения, рыба добывалась там в основном в старицах и других придаточных водоемах[260].

Второй путь интенсификации рыболовства (в общем, однозначный с первым) демонстрируют материалы из Гродно, Волковыска и Донца. В слоях Гродно XI – нач. XIII в. сохранились кости рыб по числу видов почти вдвое меньше, чем в соответствующих горизонтах XIII–XIV вв.: лососевые, щука, плотва, голавль, лещ, сом, судак, окунь[261]. Еще более показательны данные по Волковыску. Там в напластованиях X–XI вв. встречены: голавль, лещ, окунь; XI–XIII вв. – осетр, щука, красноперка, лещ, сом, судак, окунь; а в XIII–XIV вв. – осетр, лососи, щука, окунь, судак, плотва, красноперка, жерех, линь, лещ, и сом – всего 11 видов против 7 и 3[262]. Комментарии излишни. Из века в век промысел охватывал всё большее число видов рыб, причем резкое увеличение приходится, по-видимому, на XIII столетие. Наконец, остановимся на находках из Донецкого городища, у которого древнерусский слой (X–XIII вв.) подстилается отложениями роменско-боршевского времени. Как бы ни объяснять отсутствием достаточных материалов для характеристики рыболовства жителей раннеславянского поселения, соотношение 11-ти (щука, карась, окунь, лещ, плотва, синец, линь, осетр, сом, красноперка, сазан) к 2-м (щука и окунь) слишком показательно[263].

Перечисленные примеры свидетельствуют о решительном переходе древнерусских рыбаков на более продуктивные, уловистые снасти – по всей видимости, различные сети, роль которых повысилась за счет снижения значения индивидуальных способов лова. Об этом же отчасти говорят и данные по Новгороду, Пскову и Ладоге.

Итак, взятые вместе вещевые находки (рыболовные орудия и их детали) и палеоихтиологические материалы служат надежным критерием дальнейшего развития рыбацкой техники в период X–XIII вв. Они заставляют предположить возникновение новых и усовершенствованных старых снарядов для лова рыбы, чем опровергают бытующее мнение о якобы вполне сложившемся и не претерпевшем серьезных изменений наборе орудий и снастей у русских рыбаков на протяжении длительного времени (VIII–XIII вв.)[264]. Первоначально промысел базировался на небольших, доступных более примитивным и простым способам рыболовства в придаточных водоемах. Постепенно он охватывает крупные водные бассейны и выходит на широкие озерные пространства. Без технического перевооружения этого не могло бы быть. Наметившиеся сдвиги свидетельствуют и о втором важном явлении: такое рыболовство нельзя считать спорадическим, ведшимся от случая к случаю, временным. Оно было постоянным, регулярным, использовавшим разнообразную ихтиофауну, а, следовательно – профессиональным или полупрофессиональным. Процесс трансформации рыбного промысла в самостоятельную отрасль хозяйства шел постепенно, но существенные успехи в нем определились на рубеже XII–XIII вв.

Помимо общих аспектов развития рыболовства в Древней Руси палеоихтиологические находки дают представление и о некоторых его частных особенностях. Они рельефно выступают в таблице. В уловах группы памятников (Гродно, Воинь, Донец, Белая Вежа, а также Княжая гора и отчасти Волковыск) велика доля таких видов рыб, как сом, щука и осетр, добывавшихся в первую очередь крючными и колющими орудиями. Археологические данные этому вполне соответствуют. Именно из раскопок названных поселений происходят обширные (по нескольку десятков и свыше 100) коллекции рыболовных крючков и наконечников острог. Общим для них является месторасположение по берегам рек (Днепр, Неман, Дон, Сула и т. д.). Если прибавить сюда многочисленные находки крючков и острог из Ярополча-Залесского, Девич-горы и Изяславля, то наметится некоторая закономерность. По-видимому, в речном рыболовстве удельный вес крючных и колющих снастей оставался высоким. Но в то же время в Старой Рязани такого соотношения нет, семейство карповых (а следовательно, и лов сетями) в ее уловах представлено очень широко. Дело, таким образом, не столько в специфике речного промысла (она, конечно, была), сколько в экономическом развитии указанных поселений. В крупных городских центрах рыбный промысел велся с большим размахом и более продуктивными средствами.

В свою очередь, в озерном рыболовстве (что видно на примере Новгорода и с отдельными оговорками Пскова, Ладоги, а также Белоозера) сети раньше получили предпочтение перед другими орудиями лова.

Для следующего исторического периода (конец XIII – начало XVI в.) количество археологических источников сокращается, а палеоихтиологические данные почти полностью отсутствуют. Исключение составляют Новгород, Псков, Москва и некоторые другие города и поселения. Зато возрастает число письменных свидетельств. Из летописей, а особенно из писцовых книг и различных актовых материалов можно извлечь многочисленные сведения о рыбном промысле, вполне компенсирующие нехватку вещественных памятников.

Поэтому есть хорошая перспектива продолжить начатое исследование путей развития древнерусского рыболовства. В главе III на основании данных письменных источников описаны бытовавшие тогда типы рыбацких снастей, отмечены их количественный рост и узкая специализация на лове одного – нескольких видов рыб. Доказано, что ведущими в промысле были большие сети (невода, кереводы, гарвы и пр.), а также долговременные деревянные сооружения (езы и заколы). Эти факты сами по себе указывают на качественно новую ступень в истории рыболовства на Руси, ставшего в подлинном смысле слова промысловым, рассчитанным на широкий круг потребителей.

Попытаемся сопоставить уже полученные результаты с материалами, характеризующими объекты лова, его интенсивность, водоемы, охваченные промыслом, и т. д.

Прежде всего рассмотрим список рыб, присутствовавших в уловах. Источники часто специально оговаривают добычу высокосортной «красной» рыбы: осетровых и главных лососевых, называя прочую – «рыбой белой» или «мелкой»[265]. В них упомянуты: осетр, стерляди, лососи, семга, лохи, выхлохи, межень, тинда, таймени, пальи, гарюсы, сиги, сиги-невские, лудога, лудожина, белорыбица, нельма, курва, репукса, щуки, судаки, окуни, острецы, ерши, лещи, сырти, язи, лини, караси, плотицы, налимы, а также морские рыбы: сельдь, треска, палтусы, кильчевщина, сабельщина[266].

По сравнению с численностью видового состава уловов предшествующего времени (27), на первый взгляд никаких изменений (без морских рыб) не произошло (26)[267]. Однако на самом деле это не так. В письменных источниках под рубрику «рыба мелкая» или «рыба белая» включались вместе малоценные или не имеющие в отдельности промыслового значения виды (например, голавль, жерех, уклея, красноперка, густера и другие карповые), четко выделяемые при обследовании ихтиологических коллекций. Зато значительно расширилась группа высококачественных лососевых рыб: лососи, семга, таймени, кумжа, пальи, хариусы, сиги, белорыбица и нельма. Это обстоятельство, конечно, связано с широким освоением северных районов русского государства: Карелии, Двинских земель, Беломорья и др. Несколько удивляет отсутствие сома, игравшего прежде в уловах немаловажную роль. Здесь, по-видимому, сказался состав наших источников, охватывающих территориально Северо-Западную и Северо-Восточную Русь, в реках которой сом малочисленен.

Очень важным является указание на массовый лов ершей. Например, с волости Юшковской (Вотская пятина) взималось в составе оброка «10 лык ершов» (НПК III, стр. 670). Однозначны по своему значению сведения о добыче острецов (молодь окуня). Из тех и других приготавливался «сущ» (сушеная мелкая рыба), хорошо известный источникам[268]. Развернулся широкий промысел курвы (корюшки и снетков) и репуксы (ряпушки)[269].

Промысловое использование мелких рыб и даже рыбьей молоди свидетельствует о дальнейшей и существенной интенсификации рыболовства. Об этом же говорят данные Писцовых книг Обонежской пятины (1563 г.), различающих «рыбу большую семгу» и младшие возрастные группы лосося: межень, тинду, а также самцов лохов и выхлохов.

Словом, разнообразные и многочисленные свидетельства письменных источников не оставляют сомнения в быстром развитии и расширении сферы добычи (вовлечение в нее новых групп ихтиофауны) рыбного промысла в XIV–XVI вв.

Какие же древнерусские земли были вовлечены в этот процесс? Для Северо-Восточной Руси развитое рыболовство, по далеко не полным данным, зафиксировано в Бежецком, Белозерском, Владимирском, Вологодском, Дмитровском, Костромском, Московском, Муромском, Нижегородском, Переяславском, Пошехонском, Ростовском, Рязанском, Суздальском, Тверском, Угличском, Яропольском и Ярославском уездах[270]. В Новгородских землях оно процветало во всех пятинах, но особенно в Обонежской, Вотской и Шелонской, а также в Подвинье[271]. Ничем не отличалась в этом отношении территория Псковского княжества[272].

Можно смело утверждать, что рыболовство было повсеместным. Многочисленные и разнообразные рыбные ловли отмечены как в крупных, так и в мелких реках: Волге, Оке, Шексне, Волхове, Мсте, Нарве, Неве, Великой, Сухоне, Клязьме, Москве, Нерли, Шерне, Шуе, Двине и др.; на озерах Ильмень, Псковском, Ладожском, Онежском, Селигер, Белоозере, Кубенском, Переяславском (Клещине), Ростовском (Неро) и бесчисленных озерах северо-западного и северо-восточного края. Упоминаются в качестве рыбных угодий даже «лешие» – мелкие лесные озерца. Рыбные ловли так и назывались – озерские, речные или разные[273]. Активно шел промысел на побережье Белого моря.

Еще более многочисленны сведения об угодьях внутри водоемов. В озерах и реках существовали токи и вежи рыбные (места, приспособленные для ловли неводом и другими большими сетями); отмечены истоки и «вершища» (верховья), «рыбные устья», омуты, плесы, затоны, губы, заводи, протоки, притоки, пруды, сысады, острова, лудоши (каменистые гряды на дне озера), пески (отмели и перекаты), куры или курьи (старицы) и пр. Сюда же надо причислить езы, колы, приколки, котцы (вотцы), глушицы, заборы, перекопани, ручьи, «поездные воды» и просто ловища. Все они делились на участки и жребьи. Картина получается если не исчерпывающая, то достаточно показательная. Практически эксплуатировались водоемы всех типов. «Свидетельством большой распространенности и большого значения рыболовства в хозяйстве Северо-Восточной Руси XVI–XV вв. (как и Северо-Западной. – А. К.) может служить чрезвычайно скрупулезное, даже можно сказать, мелочное распределение рыболовных угодий и времени рыбной ловли в этих угодьях между различными владельцами, особенно в центральных районах»[274].

Наконец, небезынтересно установить сезоны лова. Археологические находки X–XIII вв. – пешни, ледорубы и приспособления для работы на льду – бесспорно, засвидетельствовали наличие тогда на Руси зимнего рыболовства. Всё же главная добыча рыбы, надо полагать, происходила весной – в период нереста (икрометания). Письменные источники XIV–XVI вв. конкретизируют и расширяют наши представления по этому вопросу. Нередки указания на существование зимних тонь[275], езов «вешних» и «зимних»[276], «ловле зиме по первому льду»[277] или «ловли в осенинах» и «ловли поледные в осенинах»[278], ловли неводом «зиме и лете» или «на поледном»[279].

В других случаях отмечено, что «ловят неводом одним и сетьми в осень лососи и пальи и сиги»[280] или «На той же Суме реке у порогу поставлен кол рыбный, а ловят в нем и в межень и осень всю и до заморозов рыбу морскую лососи и тинды и семгу»[281].

Перечисленные примеры, как и многие другие, документально подтверждают круглогодичный характер рыбного промысла. В зависимости от местных условий его сроки сдвигались в ту или иную сторону, но добыча рыбы велась с разной интенсивностью почти непрерывно. Особо значительными были лов «вешний», «осенний» и «зимой по первому льду».

Эти три сезона четко зафиксированы источниками. Так, в Выписи из книг рыбной ловли в озере Селигер (1557 г.) говорится: «Ловити им рыба в озере Селигере через весь год на себя, какими ловлями похотят. А давати им царю и великому князю с озера Селигира оброк ежегод рыбою за все три ловли: за вешней, за осенней и за зимней»[282]. Причем за первый лов оброк взимался на Петрово заговение, за второй – на Филипово заговение и за третий – на Рождество[283].

Подводя итог рассмотренному материалу, нельзя не прийти к очевидным выводам. В XIV–XVI вв. рыболовство на Руси достигло высокого уровня развития. Резко возросла его интенсивность. Эксплуатировались почти без исключения все водоемы. Промыслом были охвачены десятки видов рыбы не только «красной» (осетровые и лососевые), но и всей прочей, даже мелкой (снетки, корюшка, ряпушка, ерши) и рыбьей молоди (сущ).

Несомненный интерес представляла бы возможность хоть приблизительно вычислить размеры уловов рыбы в Древней Руси, а также удельный вес рыбных блюд среди других продуктов питания. К сожалению, для домонгольского времени сделать это с достаточной степенью достоверности нельзя. Ни письменные источники, ни археологические материалы не дают на этот счет никаких конкретных указаний. Лишь цитировавшаяся уже Уставная грамота Смоленской епископии сообщает о «трои сани рыбы», поступавших ежегодно князю с города Торопца. Ими, конечно, не исчерпывались потребности княжеского двора. В том же документе говорится о неводе, курице и бреднике как составной части податей. Рыболовные снасти, надо полагать, использовались на собственных ловищах князя, бывших, по-видимому, главным и постоянным источником рыбы для него и его окружения.

Остеологические находки (кости и чешуя рыб) также трудно привлечь для количественных характеристик. По сравнению с костями животных, кости рыб сохраняются во много раз хуже. Они легко разрушаются под воздействием природных сил. Их охотно поедали скот и собаки. Поэтому делать выводы по количеству костей домашних животных и рыб, найденных при раскопках памятников, для иллюстрации пищевого рациона населения не представляется возможным.

Вместе с тем нельзя не прийти к заключению, что кости и чешуя рыб, как и рыболовные орудия, обнаруженные археологами при исследовании большинства древнерусских поселений и некоторых могильников, свидетельствуют о повсеместном употреблении рыбы. В Новгороде и Пскове, например, встречались даже огромные скопления рыбьей чешуи, а при раскопках в новгородских церквях рыбу находили в погребениях в качестве заупокойной пищи[284].