Волчья хватка. Книга 3

— В приют нашкодивших араксов, — терпеливо поправил тот. — Посидеть придётся года два–три. Если на тюремные нары не хочешь. От тебя всё равно не отстанут, коль раскрылся. Из Сирого урочища ушёл — получай Дивье. А вотчину твою миру отдать придётся. Пусть баскаки палец откусят, чем всей руки лишишься.

— Погибну там, дядька Воропай, — обречённо пожаловался Вячеслав. — Замолви слово перед Ослабом…

— А, вон как заговорил! — невесело засмеялся боярин. — Замолвил уже. Так что не погибнешь. Ступай и жди соперника.

Ражный внутренне встрепенулся, однако спросил сдержанно:

— Кто?

— Имени не знаю, сам объявится. И заветное слово скажет. Булыга тебе растолкует, что почём.

— Как–то не по уставу. Поруку несут с именем.

— Это воля старца, — казённо заявил Пересвет, однако добавил с нескрываемой завистью: — Все, кто из Сирого ушёл, тем устав не писан!

Однако быстро переборол негожее для аракса чувство, помолчал и не удержался, заворчал теперь назидательно:

— Сподобился ты ныне, Ражный, удостоился чести — уже Ослаб тебе поруки шлёт. Так что подавайся в горы… Теперь ты вольный воин, безвотчинный. На зиму всё равно куда–то прибиваться надо, поближе к теплу. В Дивьем благодать, я бывал. Там ещё, поди, только виноград давят, молодое вино ставят. А молодое и шипучее даже араксам позволительно… Дорогу сам найдёшь?

— Не знаю, поищу…

— Значит, сам не найдёшь! — определил Пересвет. — Будет потом отговорка, почему бродяжить пошёл. Ладно, тебя встретят. Смотри только, не приведи никого за собой… Деньги есть?

— Я из Сирого пришёл… Откуда?

Боярин с купеческим размахом достал из кармана пачку денег, однако отсчитал только половину.

— На, получай…

— Обойдусь…

— Бери! Обойдусь… — пихнул деньги за пазуху. — До Дивьего ещё добраться надо. Теперь ты на содержании. Не свои даю, не в долг — из полковой казны. Денежное довольствие положено. Даже рубаху казённую и портки выдадут, в вотчинной каптёрке…

Последние слова он произнёс с издёвкой, однако Ражный спрятал деньги и с тоской осмотрел своё хозяйство.

Вторую половину пачки боярин пересчитал, как бухгалтер, и тоже вручил:

— Это Булыге передашь. На содержание вотчины. Задолжал я, давно хотел вернуть…

— Кто–то даже деньги получает на содержание, — с запоздалой завистью проговорил Ражный. — А с меня всю выручку в казну драл.

— Теперь не с кого драть, — ухмыльнулся боярин. — Гуляй на казённый счёт, ветер в поле…

В это время во двор въехала машина, и боярин удалился в дом. Калик выскочил из кабины, огляделся и заговорил полушёпотом:

— Что Пересвет предложил? Поруку принёс?

Все калики, что часто исполняли поручения боярина, заражались от него начальственным тоном и чувством значимости — всё как в миру.

— Тебе–то зачем это, сирый? — скучно спросил Вячеслав.

— Если в Дивье посылает — соглашайся без трепета! Ты знаешь, какой там малинник бывает?

Ражный ощущал себя как первый раз на правиле, когда вроде бы испытываешь полёт, но тело разрывает на части и не паришь, а висишь, как распятый на дыбе.

— Слыхал, виноградник там, — невпопад отозвался он.

— Малинник! Хочешь, секрет открою?

— Валяй…

— У тебя в гостинице шкуру медвежью видел, — зашептал калик. — В которой кукушка сидела?..

— Ну…

— Подари! Тебе всё равно теперь, куда её денешь? Я бы на сиденье постелил. У меня спина болит, ещё в отрочестве на ристалище сорвал…

— Дарю…

Калик сбегал за шкурой, прихватив ещё медальон с оленьими рогами, но всю добычу спрятал в багажник машины.

— Почему урочище Дивьим называют, знаешь? — тоном наставника доверительно проговорил он.

Ражный лишь усмехнулся.

— Ладно, не старайся. Ты мне ничего не должен. Шкуру с рогами я тебе подарил.

— Погоди!.. Белые Дивы и до сих пор есть! В том районе живут. Только надо Дивью гору найти.

— Сказки всё это, сирый…

— Ты вотчинника Булыгу не знаешь. Так вот жена, говорят, у него из той породы!

— Говорят, в Москве кур доят…

— Сам её видел! — клятвенно заверил калик. — Такая красавица! Истинная богиня! Она точно из них. Булыга ей жилы на ногах подрезал, чтоб не удирала на реку в Купальскую ночь. Раз в год её тянет, и всё! Они же на Купалу все сумасшедшие делаются. Намаялся вотчинник, пока не укротил. Найдёшь там Диву, не медвежью — свою шкуру снимешь и мне подаришь. В благодарность. Они есть, Ражный! Только про Див говорить запрещено, чтоб араксы с ума не сходили. А то бы все отроки, как ты, побросали своих наречённых и пустились гору искать. Про них только опричники знают, и то не все.

Верно, сирый что–то ещё присмотрел в гостинице и теперь мыслил выпросить.

— А тебе откуда известно?

Калик огляделся.

— Разговор подслушал Ослаба с опричниками… Богини на свете существуют! И живут где–то там. Булыга про омуженок всё знает.

— Из гостиницы возьми, что захочешь, — позволил Ражный. — Там ещё чучела есть, а морду вепря видел?

— Да ничего мне не надо! — обиделся сирый. — Я тебе по доброте душевной!.. А ты!..

О Белых Дивах рассказывала сказки кормилица Елизавета, а потом Сыч в Сиром урочище, который будто бы отыскал их в Турции, жил у них долго, даже вроде гарем завёл. Долгими зимними вечерами слушать этого бродягу– сказочника было забавно. Среди араксов их чаще называли грубо — омуженки, и были они некими девами–воительницами. Донские вотчинники Булава и Некрас не сдержали ярого сердца, увидев, как царские рати ловят и избивают до смерти беглых крестьян. Вмешались в дела мирские, откололись от Сергиева воинства и, собрав свои полки из казаков и голытьбы, восстали против власти. После разгрома Некрас увёл остатки войска на Кубань и попытался сотворить свой полк по уставу Засадного. К нему и примкнули гонимые Белые Дивы, однако же сохраняя свои обычаи. То есть жили отдельно от мужчин, своей общиной, и лишь в Купальскую ночь встречались с ними, чтобы зачать детей. Причём рождённых девочек оставляли себе, а мальчиков отдавали отцам. После гибели Некраса его араксы погрузились в ладьи и уплыли за море, в Турцию, где омуженки вынуждены были оставить свои дерзкие, вольные нравы. На чужбине они уже не справляли праздника Купалы, султан не позволял никакой женской вольницы. И пришлось богиням выходить замуж за араксов Некраса, жить семьями и рожать детей без разбора. Однако, по уверению Сыча, некий омуженский род и здесь не примирился. Выйдя из–под власти бунтующих казаков и султана, воинственные девы ушли в горы и принялись за своё прежнее конокрадское да разбойничье ремесло…

Обида калика была искренней.

— Ладно, прости, — со вздохом повинился Ражный. — Сам подумай: откуда же им взяться, Белым Дивам?

— Да они же ведьмы! — вдохновился тот. — Их, как тараканов, дустом не выведешь! Уцелели! Говорят, и дух свой сохранили, Купалу празднуют. Ты поживи в Дивьем до лета, дождись и попытай счастья. А что? Ты теперь вольный Аракс. Все, кто в Дивьем бывал, все искали…

— И кто нашёл?

— Говорят, пока никто. А Сычу я не верю, врёт про свои турецкие похождения, чтоб цену набить. Он за своей Дарьей даже к тебе прибежал! Но ты ведь Ражный! Может, тебе повезёт?

В вольере вдруг разом заскулили собаки, вернув в суровую реальность. И засосало от тоски под ложечкой…

Сирый заметил его состояние и снова попытался вдохновить:

— В Дивьем ещё одна интересная штука имеется! Про смотрины невест слыхал?

— Ну…

— У Булыги там брачная контора! — зашептал на ухо. — Хрен бы с ними, с омуженками. В Дивьем и проводят эти смотрины! Девок бывает до дюжины. Невесты на выданье! Которые отроковицами не были обручены, всех потом туда. Обручённых, кого замуж не взяли — в Сирое, куковать. А кому женихов не хватило — всех к Булыге. И скажу тебе, Ражный, какие там красавицы бывают! Иные покраше Белых Див. Причём на выбор! Они же все из мира приходят, доступные, без заморочек… Так что не в ссылку, не в бомжатник отправляют — в клубничник! Я бы на твоём месте!..

Договорить он не успел — отскочил к машине, поскольку из дома вышел Пересвет, уже переодетый в кожаное пальто, с сумкой в руках.

— Признайся честно, боярин, — Вячеслав заступил ему путь. — Ты всё это устроил? С Дарьей и Сычом?

— Я? — искренне изумился тот. — Я мыслил с тобой на ристалище выйти. Даже вырядился по этому случаю. Одолел бы меня, отдал бы тебе боярство, глазом не моргнув. Но с отроком выходить устав претит.

— Тогда прости, дядька Воропай…

— Логово твоё под наблюдением, — уже на ходу сказал тот. — Уходи с оглядкой. Своим имуществом распоряжайся, как хочешь. Продай, подари, оно

уже воинству не принадлежит, списали… Только на ночь оставаться здесь не советую. Равно как и с баскачьим призором сражаться.

Глава 3

Митрополит Алексий нагрянул в листопад и внезапно, хотя на всех путях к обители тайные караулы стояли, надзирая за всяческими передвижениями. Верно, владыка знал об этом и поезд свой снарядил под обоз купеческий, шедший из Москвы в костромские земли с солониной и кожами. Шесть гружёных телег и крытые дрожки подвернули к монастырю будто бы на ночёвку: говорят, по дорогам опять шалили разбойные люди, было чего опасаться.

Алексий не явился сразу, а до поздних сумерек в крытой повозке своей сидел, видно исподволь наблюдая за жизнью обители. И свита его иноческая, переодетая в возниц и стражу, обихаживала коней да варила в котле полбу: день был пятничный, постный. Тем себя и выдала, ибо торговые ямские люди, будучи в пути, не блюли постов; напротив, предавались мясоеденью и винопитию на ночёвках. Особенно когда не чуяли хозяйского пригляда. Зная, что в монастырях варят хмельной мёд, готовы были на приступ острога пойти, чтоб добыть ведро–другое.

А эти смирные, как овцы в отаре при надзирающем и строгом пастухе.

Глазастый вежда с вежевой башни скоро нрав обозников высмотрел, вынюхал и донёс игумену. Тот не всполошился, велел в колокол ударить, по уставу, звал к вечерней молитве. Минуты не прошло, как всякое оружие в обители и скитских поселениях окрест исчезло, вместо доспехов на монахах и послушниках одни только серые подрясники остались. И ратный пыл в очах сменился на иноческую покорность: потянулись из скитов в обитель молельники, сутулые от поклонов, затворники, бледные и узкогрудые. Шепчут себе под нос тропари вместо боевых кликов.

Митрополит и колокола услышал, и замысловатое мельканье огней на вежевой башне узрел, поскольку, едва сбросив с плеч дорожный тулупчик, не увещевать принялся, скорее уличать и пытать с пристрастием. Не в уединении

— прямо на высокой рубленой паперти храма, благо что в обители было пустынно и лишь один юродивый сидел, слепой и глухой, ровно истукан каменный. Братия не скоро собиралась из отдалённых скитов. Иные скрыты были в лесах за версту и более.

— Кому знаки подавал? Почему в колокол бил? Своих разбойных людей упреждал?!

— К вечерней службе звонили, святейший, — покорно молвил Сергий. — Чтоб в скитах слышали. Они ведь там времени не знают…

— Отчего не по чину звонят?

— По уставу, святейший. Устав у нас таков…

— Подобным звоном знак подают!.. Не звон — потеха, игрище скоморошье!

— И тут твоя правда… Незрячих послухов у нас много. Для них и звоним, чтоб не напутали чего…

Митрополит обвял от негодования.

— Незрячих?!

— В последнее время много слепых прибивается, — смиренно и охотно объяснил Сергий. — Толпами идут. Вон, позри!

И кивнул на юродивого. Алексий посохом перед его носом помахал, в глаза заглянул — перламутровые бельма…

— Откуда же берутся?

— Одному Богу известно, — посетовал игумен. — И ладно бы трахома — иная хворь привязывается. Ты, святейший, всё ведаешь про глазные болезни.

Ханшу Тайдулу в Орде избавил от темноты. Да по Руси теперь зараза расползлась, спасу нет. Ладно, бельма растут, ато глаза вроде бы целы, но света не зрят. Особенно в осенних сумерках так и вовсе ничего не видят. Куриная слепота, что ли?..Вот и звоним эдак на вечернюю службу. Сойдутся всей час, так иных сам позришь.

Алексий выслушал замысловатую речь настоятеля и, похоже, не понял, хвалят его или скрытно надсмехаются. Поэтому проворчал неуверенно:

—Что–то не видел я на Москве толпы незрячих…

—Верно, чудотворче, и не увидишь. Они же к нам бредут. Мы всех принимаем… Алексий головой потряс, трижды перекрестился, словно сгоняя наваждение.

—А зачем светочами с башни махали?

—Так у меня глухих скитников довольно. Ушная хвороба ходит, ужель неслышал? Гной течёт, глохнут люди…

—На всё ответ припасён!.. Сколько ныне народу у тебя по скитам сидит? Настоятель непритворно вздохнул.

—Малое число, святейший, по иноку да по паре послушников в каждом.

Да и те тёмные или вовсе немтыри. Что–то не идут здоровые в обитель, как прежде. А несёт к нам весь сор мирской, человеческий… В распахнутые ворота и впрямь начали входить иноки и послухи — слепые, горбатые: иные на четвереньках ползут, иных трясучка бьёт. У многих лица старыми рубцами посечены, ровно у воинов бывалых, у иных рук не достаёт. Входят, кланяются Алексию и выстраиваются, будто на показ. А один, с батожком, взошёл на паперть и пал на колени перед митрополитом.

—Отче! Чудотворче! — возопил, однако же, точно обращаясь к святейшему. — Исцели! Во имяХристаиПресвятойБогородицы! Снимипелену с очей моих. Света не видывал! Приложи свои длани! Вместо зениц в глазах стояли одни яркие даже в сумерках белки. Ощупью потянулся к рукам Алексия, однако, не отыскав их, прильнул к ногам и стал целовать сапоги. Привыкший к подобным молитвам и стонам страждущих, митрополит отчего–то смутился, попятился, посохом оттолкнуть попытался незрячего. Но будто и сам слепой, тыкал мимо. Сергий на помощь пришёл, прикрикнул:

— Изыди! Ступай прочь! — и, взявши за шиворот, оттянул послуха. — Иди, покуда плетей не получил!

Слепой зарыдал как–то по–женски, пополз в темноту, забыв свой батог.

— Ох и излукавился же ты, игумен! — голос у стареющего митрополита от возмущения становился по–отрочески ломким. — Ты кого мне явил?!. Отребье, не народ! А где иноки, что на конях скачут да лихоимством промышляют? Или думаешь, не знаю ничего?

Сергий оставался непоколебимым.