На спине лоскутного дракона

Девочка подошла чуть ближе. Она казалась очень серьезной, словно готовилась ответить важный урок. Парню вдруг захотелось кинуть в нее что-то, хлопнуть перед ее лицом, даже ударить – только бы она вскрикнула, заплакала, убежала, как любой нормальный ребенок. Но не смог. Он просто стоял и тупо смотрел на измазанные золотом сапоги.

«Сейчас она скажет. Я чувствую. Произнесет всего одно слово…»

И она действительно спросила:

− Правда?

Вот так. Вейл сложился пополам. Эта маленькая дрянь словно засунула ручку в его внутренности и дернула за веревку ширмы, обнажив тайник. Правда? Все так хотят, все так делают. Правда? Они должны уйти, они опасны, они пожирают наших детей. Правда? Их страшно убивать, но им можно мстить, они заслужили. Правда? Нет. Неправда, неправда. И он знал это в глубине души, и скомкал это знание до горошины, и не хотел идти сюда с дубиной и факелом, и все-таки пришел. Бессильная злоба начала хлестать через горло, и парень, скорчившись на земле, стал изрыгать «Ненавижу! ненавижу! ненавижу!», как будто его рвало.

А потом всю ненависть вытолкнули слезы, и Вейл прижался к стене дома, похрипывая и сглатывая горечь. Он не сразу заметил, что девочка сидит рядом и гладит его по голове, а в ее темных негуинских глазах отражаются пожарища с дальних склонов.

ОТБОРНЫЙ КУСОК

– Я сразу вот что скажу, – заявил Нод Древотоп, тяжело пробираясь сквозь заросли орешника. – Участок этот для меня особенный, и задешево я его не продам.

– Ваше право, – отозвался Юхан. – Если он придется мне по душе, то я доплачу.

– Может, все-таки возьмете ту часть земли у ручья?

– Нет.

– А у гречишного поля?

– Мне нужен дом на отшибе, подальше от всех.

– Как угодно, хозяин – барин. Лишь бы в карманах у него звенело.

Юхан молча потряс тяжелым кошельком. Древотоп ухмыльнулся и поковылял дальше, подволакивая деревянную ногу. За какой-то десяток лет этот ростовщик скупил почти всю деревню и теперь раскроил ее на куски, словно рыхлый влажный пирог. Опустевшие хижины играли роль сахарных роз, поросшие бурьяном поля издали казались засохшим кремом. Нод норовил скормить свой пирог любому, кто при деньгах – будь то беглый каторжник, черный колдун или предатель короны. Он не задавал лишних вопросов. Правда, Юхана все же спросил:

– Как величать-то?

– Здесь меня прозвали Зимогором, – уклончиво ответил парень.

– Ну и глупая кличка, – фыркнул Древотоп.

Они, наконец, минули ореховые кущи и пошли вниз по склону. Место и вправду было безлюдным, даже мрачноватым. Ни дать ни взять – подгорелый бок. Но тот, кто искал убежище, сразу понимал: оно здесь. Так волк чует логово, а медведь – берлогу.

– Внизу река, – сказал Нод, указав за холм. – Слишком каменистая, для лодок непригодна. Срывается в ущелье, так что никто сюда не подберется. Как я говорил, этот участок для меня многое значит…

– Понимаю, – отозвался Юхан уже с вершины холма.

Он стоял неподвижно и смотрел на скалу по ту сторону речки. А на него прямо из каменной глыбы взирал древний король, одетый в лишайник, как в серебристую броню. Одна рука его держала рукоять меча, другая была воздета ладонью вверх, словно удерживала небесный свод. Плащ неровными складками падал к ногам и рассыпался валунами по реке. Глазницы были пусты, но выразительны. Король не просто так был высечен здесь – он что-то хранил и чего-то ждал.

– Да, понимаю, – медленно повторил парень.

Древотоп тоже глянул на другой берег.

– Тьфу ты, – бросил он. – Я не о каменном чучеле в короне. Дело в том, что на этой земле я похоронил своего любимого коня – вон там, за рябиной. Хорошая была скотинка, хоть и жрала слишком много овса!

КТО ЗНАЕТ

Как только он вышел за порог, в его спину привычно полетели насмешки, словно камни: «Полоумный! Полоумный идет!» Но то были мелкие камни – так, прибрежный песок. Еще бы, кто рискнет рассмеяться ему в лицо? Гримас ухмыльнулся во весь щербатый рот, вспомнив начальника местной стражи. Этот олух вздумал преградить ему путь у городской стены.

– А ну, ступай к себе домой да ряшку вымой! Не позволю всякой швали шататься по моим дорогам.

Гримас тогда, сплюнув на ладонь, гордо пригладил старый засаленный плащ и как бы мимоходом бросил:

– Ишь какой чистюля выискался! Давно ли мамка тебя, здорового лба, из трактирного хлева выкапывала и домой на карачках волокла?

Начальник стражи побагровел, как забытый на грядке помидор, и выхватил дубинку:

– Что ты брешешь, уродец, не было такого!

– Как же не было? – приговаривал Гримас, наступая на него медленно, по шажочку. – Как же не было? А сундук с деньгами, который она велела своей сестре передать, тоже не припомнишь? Где сейчас твоя тетка, под каким забором? Ты глаза не таращи, я все знаю. Твоя матушка сама мне нынче рассказала.

– Нынче! – огрызнулся начальник, но опустил дубинку и отступил в сторону. – Она уж год как почила. Полоумный!

После того случая Гримаса не трогали. Конечно, его боялись, обсуждали, проклинали, даже грозились спустить собак. Но все как-то издалека, из-под забора. Говорящий с мертвыми – не слишком приятный сосед. К тому же, у покойников не то что язык без костей – кости без языка, они все знают, все припомнят. Клеймо «полоумный», конечно, прикрывало не слишком красивую правду. Только вот правда – штука большая и бесформенная, как ее ни прячь, все равно вылезет каким-то углом. Поэтому после каждого слова Гримаса, после каждого намека или язвительного плевка по улицам расползались слухи.

А те, кто в земле, и вправду говорили с ним. Жаловались, поддевали, просили. Души, застрявшие между мирами, хотели вырваться из заточения, но Гримаса они мало интересовали. Он не умел испытывать жалость и презирал беспомощных. Каждый раз он приходил лишь к одному из них, скрученному цепями и придавленному черным курганом. Гримас прозвал его Тот, Что Под Холмом. Никто не знал, что он здесь похоронен. Волшебники, когда-то одолевшие его, прожили долгую жизнь, состарились и освободились от земной шелухи. А Тот, Что Под Холмом остался. Вечерами Гримас шел сюда, зная, что его ждут. Начиналась игра, тонкая и опасная. Тот умело испытывал его, проникал в разум и сердце, задавал вопросы и иногда позволял спрашивать себя. Зачем? Пожалуй, от скуки – больной стареющий человек не годился для других целей. Сам Гримас же устал насмехаться и ненавидеть, он хотел восхищаться, пусть даже сквозь страх.

…Вечер, как обычно, принес опустошение и вместе с тем радость – ту самую мимолетную радость с червоточиной, единственную, которую он знал. Тот, Что Под Холмом закончил игру и замолк; остальные глухо стонали, и их голоса сливались с криками ночных птиц. Услышав легкий топот за спиной, Гримас даже не обернулся. За ним который месяц ходил по пятам Охвостье – так он назвал сына своего брата-торговца, укатившего с караваном на восток. Охвостью было лет пять; этот ребенок оказался никому не нужен и все же отчаянно выживал и креп, как сорная трава в поле.

– Почему так много туч? – с присвистом спросил Охвостье, пропуская воздух через дырку от молочного зуба.

Гримас не ответил. Его ноздри раздувались, вбирая темные сумерки. Он просто стоял какое-то время, потом, словно очнувшись, передернул плечами и шагнул к племяннику.

– Вытащи палец изо рта, развел тут нюни.

Охвостье послушно спрятал руки за спину, но отступать не собирался.

– Почему так много туч?

– Будет гроза.

– Ого! – Ребенок, задрав голову, смотрел на черные облака, которые сгрудились над курганом, как пчелы над ульем. Они чуть подрагивали, словно чувствовали биение скрытого под землей сердца, и кружили, кружили, кружили…

– Там кто-то есть, – удивленно прошептал Охвостье и вновь засунул в рот обкусанный палец.

– Варрхский король, – не сразу отозвался Гримас, а потом злорадно добавил: – Его убили давным-давно. Думали, что с концами, но нет: есть те, кто всегда возвращаются. Льет дождь, дует ветер, капля по капле набирается сила.

– И скоро он встанет? – Охвостье застыл с открытым ртом, выставив дырку всему миру.

– Кто знает. – Гримас надвинул капюшон на глаза. – Хотя если тебя не сморит какая зараза и ты все-таки вырастешь, дуй отсюда на первом же корабле.

Он поднял с земли палку и, тяжело ступая, пошел в город. Охвостье привычно потрусил следом, изредка оглядываясь через плечо на тучи, что беззвучно стучались в курган.

ПИРОЖИЦА

Нильвар пришел уже затемно, осторожно снял с плеча колун и повесил его на крюк. Потом, хоть и не был голоден, побрел на кухню. Там уже горела для него сальная свеча и что-то топорщилось под полотенцем на столе.

– А это откуда? – спросил он, отвернув ткань и увидев темный, неладно слепленный пирог.

– Это, что ли? – откликнулась из комнаты жена. – Пирог с горохом. Ллейна, соседка наша, передала.

«И когда только успела», – подумал Нильвар. Вид пирога его смутил. Поверхность была рыхлая, морщинистая и с большой горкой посередке. А сбоку торчали две веточки укропа – для красоты, наверное, вот только красота эта была какая-то несуразная.

– Беда с бабой, – вздохнула Альда. Она вошла на кухню и сразу же направилась к печи, раскладывать по мискам вареное-пареное. Запахи выбивались из-под крышек и дурманили, душили. – На лицо смазлива, а что толку?

– Беда, – согласился Нильвар.

– Замуж ей давно пора, а кто возьмет? Даже кашу нормально не сварит, капусту в огороде не прополет. И кому такая бестолочь нужна?

– Никому, – подтвердил ее муж.

– Притащилась ко мне с подарочком. Угостить, говорит, хочу по-соседски. Ну, я взяла, спасибо сказала. Сначала выкинуть хотела, а потом оставить решила, чтобы ты полюбовался. Ну кто так пироги печет? Тесто пышное должно быть, мягкое, темечко гладкое. А тут – чисто рожа, ты глянь! Глаза как будто, нос картошкой, бородавки… Страх, да и только!

– И вправду страх, – сказал Нильвар. – Пойду собакам его брошу. Их, поди, рожами не напугать.

Он взял пирог и вышел во двор. Псы по-особому залаяли, почуяв хозяина, но Нильвар не сразу кинул им подачку. Какое-то время он просто стоял с пирогом, пытаясь рассмотреть его при свете луны.

«Вот плутовка моя, – снова и снова усмехался он про себя. – Ну и рожицу состряпала. Эти глаза, этот кривой рот – ну вылитая Альда. Только рога укропные – это уж перебор. Скажу ей завтра, чтоб не шутила так больше, а то мало ли…»

Нильвар щелкнул пирожицу по носу, кинул ее в собачий загон и, насвистывая, пошел доедать ужин.

СНАДОБЬЕ

– Но… я же просил вас достать для меня снадобье! – воскликнул ошарашенный лорд Альбор.

– Все верно, – невозмутимо ответил лекарь Кхан, сверкая глазами из-под берилловых стекляшек на носу. – Вот оно.

– Но… это же зверь. Грольв!

– Я заметил.

– Так что же вы меня дурачите?

– И в мыслях не было. А что, вы верите только в порошки и травы?

– Но… – Лорд Альбор беспомощно развел руками и замолчал.

Какое-то время они просто сидели и в упор смотрели друг на друга: тучный, мягкий, печальный мужчина, который растерял состояние, но сохранил фамильный перстень да благородную горбинку на носу, и сухощавый жилистый старик, обвешанный свертками и пузырьками, как орешник в первый летник день. А между ними лежала косматая громадина размером с теленка: грольв, саблезубый волк. Один клык у него был сломан, другой же, кривой и желтый, нагло торчал на манер курительной трубки. И это придавало зверю еще более устрашающий вид: он казался не просто чудовищем, но чудовищем разумным, почти очеловеченным.

– Что мне с этим делать? – наконец, спросил лорд Альбор. По его тону стало ясно, что он готов сдаться. Лекарь это понял и довольно прищурил глаза.

– Возьмите Вуго с собой, – сказал он, имея в виду волка. – Уверяю, если он вас не излечит, то не излечит никто.

– В самом деле, вряд ли я смогу тосковать о Нэлль в его желудке, – проворчал лорд, но все же дал знак своему храброму слуге надеть на грольва ошейник.

На следующее утро лорд Альбор и не вспомнил о своем снадобье. Как обычно, его утянул омут памяти. Нэлль – хрупкая смешливая красавица, приходившаяся ему женой – умерла от лихорадки год назад, и с тех пор он почти беспрерывно думал о ней. Думал и таял, расплывался, казался уже не человеком, а мягкой грудой воска. И воспоминания, как искры от удара кремня, каждый раз поджигали на нем невидимый фитиль.

Вот голубая беседка, где они с Нэлль отдыхали после завтрака. Ее стул, как всегда, чуть отодвинут, а со спинки свисает кружевная салфетка…

Лорд Альбор отшатнулся, увидев под этой салфеткой бурую спину Вуго. Тонкие кружева и лохматая псина – нет, это уже слишком! Хозяин дома издал досадливый возглас и поспешил прочь из сада.

– Я тут сверился с записями, – сообщил лорду Альбору его младший брат, Вальбор. – Колдуны востока используют сердце грольва для изготовления мази под названием киль-зару. Якобы после втирания кровь в венах бежит медленнее и человек живет дольше. Может, это и имел в виду наш почтенный Кхан?

– Сердце? – с ужасом переспросил лорд. – Как я достану у этого монстра сердце? Пока волк ведет себя спокойно, но уверен: стоит мне тыкнуть в него кинжалом, и он сожрет меня с потрохами. Если лекарство – та самая мазь, то почему лекарь не удосужился дать ее в готовом виде?

Вальбору оставалось лишь пожать плечами.

А Вуго постепенно подбирался к комнате лорда Альбора и его покойной жены. Каждый раз, когда хозяин дома на цыпочках проходил мимо, грольв поднимал голову и почти дружелюбно направлял на него единственный клык.

– Я еще выяснил вот что, – не унимался Вальбор, изо всех сил стараясь помочь брату. – Кровь этих зверей тоже считается целебной. Может, старик хотел, чтобы ты потреблял ее, так сказать, свежей? Поэтому и вручил тебе лучший по сохранности флакон – целехонького грольва?

– Ну да, мне всего лишь нужно подойти и сказать: «Вуго, дружок! Ты не против, если я заберу у тебя немного крови?»

– Тогда что может быть снадобьем? Волчий глаз?

Лорд Альбор только покачал головой. Он был мягким не только телом, но и душой, и не мог даже представить, что будет резать живое существо на части. Тем более он почти смирился с присутствием Вуго в своем доме. В бессонные часы было даже полезно прислушиваться к спящему за дверью грольву. Оказалось, печаль с ее тонким душевным плетением наотмашь разбивалась о грубый, вполне приземленный храп, как птица о каменную стену. И в конце концов к человеку приходил блудный, затерявшийся где-то сон.

– Быть может, слюна? Вдруг она тоже эдакая, как у саблезубых тигров?

Настал вечер, когда лорд Альбор обнаружил Вуго в своей комнате. Грольв растянулся на ковре у кровати, а сама кровать пошатывалась, потому что ее ножка была изрядно погрызена. Лорд осторожно лег и притупил тоску о мерное сопение, а потом, в полусне, запустил пальцы в косматую шерсть, которая как будто уже не так отдавала псиной…

– Когти? Кости? Или зубы? Я слышал о стертых в порошок клыках…

– Хватит, Вальбор, – прервал его старший брат. – Я ничего не хочу делать с этим существом. Я к нему как-то привык.

– Привык – к грольву? Ты б еще приручил дракона!

– Кто знает, – тихо сказал лорд Альбор. – Может, и у драконов есть душа.