Сталин и Гитлер

Эти жертвы чисток, похоже, скорее были элитой по сравнению с незадачливым рабочим. В промышленности именно директорам заводов и инженерам в первую очередь приходилось выдерживать натиск критицизма за неспособность соблюдать графики пятилетних планов. Г. В. Гвахария, образец современного менеджера, эффективный и новаторски мыслящий директор огромного сталеплавильного завода имени Кирова в Донбассе, был вызван в местный партком в марте 1937 года по поводу некоторых технических проблем, задерживающих процесс производства. Его обвинили во вредительстве и арестовали. В начале апреля пресса также заклеймила его «фашистским агентом», его допросили и расстреляли. Спустя несколько месяцев было объявлено, что Гвахария занимался саботажем на заводе, чтобы увеличить возможность победы Германии и Японии. Вскоре за ним последовали и его коллеги. К началу 1940 года на огромном заводе работали только два инженера и 31 технический работник из персонала 1937 года65.

Чистки нанесли удар по всем областям институциональной жизни страны, и больше всего пострадали высшие эшелоны власти. Тысячи дипломатов, старших офицеров армии были убиты. Примерно из 24 000 священнослужителей и руководителей церкви, служивших в 1936 году, через пять лет только 5665 оставались живыми66. В конце концов конспирация уничтожила самих конспираторов. Работники НКВД и аппарата государственной безопасности сами подверглись чисткам в 1939 году за вредительство в партии. Очередь Ежова подошла в апреле 1939 года, когда его арестовали и обвинили в том, что он британский и польский шпион.

Избитый, вынужденный давать показания следователям, которые всего несколько месяцев назад работали под его руководством, он предстал перед Военной коллегией Верховного суда в феврале 1940 года, где отказался от всех своих признаний и заявил, что, работая на протяжении двадцати пяти лет для партии, он «честно боролся против врагов и уничтожал их… используя все имеющиеся средства для их разоблачения»67. На следующий день он был расстрелян за шпионаж.

Теория заговоров в гитлеровском рейхе выполняла ту же функцию, что и в Советском Союзе, позволяя разоблачать врагов и давая повод для нападок и их уничтожения. Однако здесь были два различных типа заговоров, возникшие из опыта поражения в 1918 году. Первый был сфокусирован на марксистских врагах, чей интернационализм отравил Германию во время Первой мировой войны и ослабил ее национальный дух и чье существование представляло непрекращающуюся угрозу предательства делу национального спасения и возрождения. Предательство национальных идеалов было лакмусовой бумажкой для начала отстранения и репрессий. «Мы, нет сомнений, хотим уничтожить всех, кто противостоит народу и нации», – заявил в марте 1933 года Геринг68. Второй «заговор» был связан с евреями. Они также, как считали нацисты, составили заговор с целью разрушить военные усилия Германии, навязать революцию в 1918 году и привести Германию к постепенному расовому разложению, чтобы открыть путь большевизации Германии и всей остальной Европы. Как марксисты, так и евреи и их многочисленные сторонники и агенты, «осквернявшие» нацию и ее нового лидера, составили заговор, ставящий цель ослабить усилия новой Германии, направленные на восстановление ее могущества и отмщение врагам за ее поражение. Сохранялся страх того, что «удар в спину» может повториться в следующей войне. Именно в свете этих рассуждений необходимо читать комментарии Гитлера в его «Mein Kampf» о возможности избежать поражения в 1918 году путем отравления газом 10 000 евреев69. Уничтожение врага почти гарантировало победу. В своей речи перед старшими офицерами в 1937 году о роли сил безопасности в будущей войне Гиммлер утверждал, что домашний фронт был театром войны против внутреннего врага, «идеологического противника», который тайно замышляет снова отнять у Германии победу. Это была задача государственного аппарата безопасности, продолжал Гиммлер, «охранять чистоту крови и здоровье нашего народа» для того, чтобы обеспечить будущие военные триумфы70.

Огромное большинство жертв репрессий в первые годы режима составляли коммунисты, профсоюзные деятели, социал-демократы и интеллектуалы – антинацисты. В отличие от несчастных жертв советских репрессий, разоблаченных НКВД, это были реальные противники. Но идея коммунистического революционного заговора в 1933 году была здесь таким же вымыслом, как «троцкистско-фашистский центр», сочиненный в Москве. Коммунистов задерживали и подвергали пыткам для того, чтобы получить от них сведения о сети коммунистических агентов, планы революционного переворота и данные о секретных складах с оружием и взрывчаткой, спрятанными для этих целей. С подавлением политической деятельности коммунистов вспыхнули яростные стычки между коммунистами, полицейскими и вспомогательными силами СА. На следующий день после пожара Рейхстага 1500 коммунистов были задержаны в Берлине, 10 000 – по всей Германии. Немецкая компартия в 1935 г. объявила, что 393 члена партии были убиты, начиная с января 1933 г.71 Сотни коммунистов были убиты в камерах членами СА. Коммунисты и социал-демократы составляли подавляющее большинство заключенных в первых лагерях, основанных в 1933 и 1934 годах.

Другие жертвы политических репрессий были выходцами из широкого круга критиков и оппонентов режима, чьи антинацистские взгляды теперь стали рассматриваться как прямое предательство. Для политической полиции были безразличны классовая принадлежность, ранг или репутация задержанных. Все известные антинацисты из числа священнослужителей, специалистов и членов консервативных политических партий получили небольшие сроки тюрем или лагерей. Многие из них, подобно Стефану Лорану, были ни в чем не повинны. Другие, попавшие в заключение вместе с ним, стали жертвами чьей-то злобы и зависти. Фрица Герлиха, издателя католической газеты в Мюнхене, содержали в темной камере и избивали люди из СА, чтобы он раскрыл им источник, сообщивший ему о гомосексуальности Эрнста Рема. Почтенного еврейского доктора, однажды порекомендовавшего пенсионному органу сократить пособия по инвалидности ветерану войны, национал-социалисту, били резиновой дубинкой в течение одной минуты каждый час до тех пор, пока он не испустил дух. Водитель машины, везшей Гитлера в Ландсбергскую тюрьму, в которой тому предстояло отбывать срок в 1924 году, был допрошен относительно нелестных комментариев, которые тот высказывал тогда о будущем фюрере72. Большинство тех, кто был задержан в первые недели режима и оказался в предупредительном заключении, были освобождены в начале лета 1933 года. Некоторые из ранних жертв режима были евреями, но германские евреи тогда еще не были систематическим объектом репрессий государственного аппарата безопасности. Они тогда лишь подвергались запугиванию, временами их подвергали физическому насилию, их могли ошибочно арестовать, ограбить или безосновательно уволить. Так же как и коммунисты, они были в числе тех, кого следовало исключить из новой Германии как врагов германской идеи.

К середине 1930-х годов приоритетной задачей режима стал расовый вопрос, определивший новое направление государственных репрессий в Германии. Политическая оппозиция была немногочисленной, и ее легко сокрушили. Вторая идея теории заговоров – страх перед перспективой того, что возрождение Германии и ее победы будут серьезно подорваны в случае биологического истощения нации, поставила государственную систему безопасности в центр расовой политики режима. Подавляющее большинство германских жертв государственных репрессий между 1936 годом и концом войны были «биологическими» жертвами, которые оказались в заключении или были убиты не из-за политических преступлений, действительных или мнимых, а в целях сохранения чистоты расы. Среди тех, кому следовало оказаться в сетях органов безопасности в первую очередь, были так называемые «асоциальные элементы». К ним относились, согласно полицейскому циркуляру, разосланному Гейдрихом в декабре 1937 года, «попрошайки, бродяги (цыгане), блудницы, алкоголики и «тунеядцы»73. Первая массовая чистка была произведена в марте 1937 года. До 2000 человек были отправлены в предупредительное заключение, а многие были переведены в концентрационные лагеря74. Других насильственно стерилизовали для предотвращения передачи рецессивных генов, которые, как предполагалось, приводили к формированию асоциальной личности. Этой процедуре также подвергли и уголовников-рецидивистов. Таких лиц в тюрьмах размещали и содержали отдельно, однако во время войны по требованию Гитлера асоциальные элементы и матерых уголовников перевели в лагеря, где 20 000 из них умерли от изнурительного труда75.

Гонениям подвергались также и сексуальные преступники. Особенно выделяли гомосексуалистов. Гиммлер был фанатичным гомофобом («педерасты – это результат дегенерации личности», – отметил он однажды в своем студенческом дневнике)76. В процессе реорганизации полицейской системы в 1936 году Гиммлер создал новый отдел для «борьбы с гомосексуалистами и абортами», которые, по его убеждению, создавали серьезную угрозу расовому развитию, но даже до этого момента гомосексуалисты подвергались запугиванию, шантажу и арестам людьми из гестапо, а не обычными полицейскими77. Начиная с 1936 года гомосексуалистов стали отправлять в лагеря. В июле 1940 года Гиммлер издал приказ, по которому все гомосексуалисты, нарушавшие закон с более чем одним партнером, должны были быть отравлены в лагеря в обязательном порядке; в 1943 году Кальтенбруннер, глава РСХА, добивался принятия закона об обязательной кастрации всех осужденных гомосексуалистов. Установлено, что 5000 из них погибли в лагерях и предупредительном заключении78.

Другие сексуальные преступления находились в ведении служб безопасности. Вслед за законом о защите германской крови, принятым в 1935 году, 1680 германских евреев были осуждены за осквернение немецкой расы79. Во время войны гестапо расширило поле своей деятельности и начало контролировать сексуальные взаимоотношения между гражданами Германии и иностранными рабочими. Мужчины-поляки или русские, застигнутые «на месте преступления» с германскими женщинами, могли быть расстреляны или отправлены в лагеря, но и женщины рисковали оказаться в предупредительном заключении или могли быть осуждены на срок в лагерях. Судьба педофилов также могла привести их в лагерную систему. За период между 1933 и 1939 годами порядка 2079 сексуальных преступников были кастрированы, в большинстве случаев за педофилию80. Для тех, кого режим считал угрозой для расового здоровья, в 1933 году была введена обязательная стерилизация, которая регулярно проводилась в тюрьмах, специальных госпиталях системы безопасности и лагерях. За промежуток времени между 1933 и 1945 годами, как было установлено, стерилизации подверглись 400 000 человек, в большинстве своем женщины81. В то же время в стране, где число абортов в 1932 году достигало более одного миллиона, начались преследования аборционистов, которых стали считать врагами здорового воспроизводства расы, а после 1936 года они стали объектом тщательного расследования гестапо.

В годы войны аппарат государственной безопасности превратился в главного проводника политики более радикального решения расового вопроса. Основными жертвами этой политики стало еврейское население Германии, Австрии, дружественных Германии и оккупированных стран Европы. В функции гестапо входили сбор и анализ всей информации о численности и распределении еврейского населения, а также составление досье на наиболее выдающихся евреев. В сентябре 1939 года молодой офицер СС Адольф Эйхман был отозван в Берлин со своего поста организатора еврейской эмиграции из Вены и Праги для того, чтобы возглавить только что образованный департамент по делам евреев в системе недавно основанного РСХА. Отдел IV D4 (вскоре переименованный в IV B4) стал ключевым в рамках всей программы гонений на евреев, начиная с их регистрации и политического надзора, до их окончательного заключения и депортации в гетто и концентрационные лагеря, где они должны были быть уничтожены82.

Огромные усилия во время войны аппарат государственной безопасности направил на организацию геноцида евреев. Расовая политика режима изображала их врагами рейха, и гестапо обращалось с ними так, как будто они действительно были их политическими оппонентами. В результате политическая полиция применяла в процессе выявления и депортации евреев те же методы полицейской слежки, политического преследования и жестокого насилия, которые применялись по отношению к коммунистам в начале 1930-х годов. Случалось, что в лапы гестапо попадал еврей, в то же время являвшийся и коммунистом. В марте 1940 года немецкий эмигрант, еврей Йозеф Малер, вместе со своей женой был выслан из Нидерландов в Германию, где его ожидали арест местным гестапо и содержание в предупредительном заключении. Он был активным коммунистом с 1932 года и начиная с 1937 года, с момента его отъезда из Германии, занимался распространением информации об условиях жизни в Германии через свои контакты с зарубежными товарищами по убеждениям. Супругов жестоко пытали в течение нескольких лет, но ни он, ни его жена ничего не сказали. В конце концов их отправили в концлагерь в Вестерборке в апреле 1941 года, откуда жену Малера отправили на смерть в восточном концлагере. Полиция продолжала свое беспощадное расследование. Она обнаружила, что у Малера была внебрачная дочь, и из нее они вытянули нужные показания. Малера снова затащили в подвалы гестапо в Дюссельдорфе, но он даже после месяцев пыток отказался выдать им нужные сведения. 2 сентября 1943 года, так и не сумев раскрыть подпольную сеть, которую они пытались выявить, гестапо расстреляло Малера83.

Полиция потратила тысячи часов работы, расследуя выдуманные преступления евреев или просто разыскивая спрятавшихся евреев, пытавшихся скрыть свою национальную принадлежность, подобно тому как это делали кулаки и прочие буржуазные элементы в Советском Союзе. Не-евреи могли стать объектом преследования, если они давали убежище своим соседям евреям или скрывали у себя еврейских детей, но многие люди по всей оккупированной Европе тем не менее осмеливались на это. С 1941 года в Германии простые разговоры с евреями, деловые контакты или обычное общение с ними стали рассматриваться как политическое преступление84. Преступлением для самих евреев было отсутствие у них опознавательного знака – желтой звезды Давида, ношение которой стало для них обязательным с 15 августа 1941 года. Гестапо с упрямой настойчивостью выслеживало евреев по всей Европе просто за то, что они евреи. И все, кто чинил препятствия в этом, считались соучастниками преступления. Эти операции проводились с ужасающим буквализмом.

В одной деревне в отдаленной части Белоруссии женщина, стоя в толпе евреев на краю общей могилы в ожидании расстрела, размахивала документом, подписанным местным главой, который подтверждал, что она не еврейка. Немецкий чиновник прочитал бумагу и отпустил ее, хотя здесь, на вражеской территории в сотнях миль от рейха, для него не имело ни малейшего значения, будет ли женщина расстреляна или нет85.

Большинство жертв системы террора в Германии во время войны были убиты на почве расовой принадлежности. Большая часть из них была расстреляна не службами государственной безопасности, а людьми из СС, регулярными войсками либо местными антисемитскими полувоенными формированиями. РСХА действовало как импресарио, организуя, классифицируя и поставляя миллионы жертв. Остальная часть германского населения, хотя и обязанная следовать законам о диффамации, пораженчестве и деморализации, находилась под менее скрупулезным надзором систем безопасности. Только 13 % из тех, кто оказался под следствием за то, что слушал иностранное вещание, были осуждены86. В большинстве случаев выражения недовольства, о которых было сообщено полиции, власти ограничивались простым предупреждением. И только в отношении тех, кого квалифицировали как врагов или социальных маргиналов, подобно контрреволюционным «врагам» в Советском Союзе, аппарат репрессий действовал непреклонно и беспощадно, до конца выполняя свою миссию. Некоторые из тех, кто попал в сети служб безопасности, были действительными оппонентами режима (хотя другие оппоненты могли выжить, оставаясь необнаруженными). В этом состоит жестокая ирония истории, что жертвами преследований со стороны обоих режимов стали миллионы ни в чем не повинных граждан. Большая часть работы систем безопасности, направленной на поиск и уничтожение врагов, была пустой тратой времени. Заговоры существовали только в их воображении, это были вымышленные фантомы.

* * *

Однажды в тюрьме, в которой он находился, Стефан Лоран слышал, как д-р Фриц Герлих, эсэсовский офицер, находясь почти без чувств, весь облитый кровью после того, как его избивали дубинкой люди из СА, едва добравшись обратно в камеру, выкрикивал: «Вы полностью заслуживаете того, что получили!»87. Этот эпизод отражает один важный момент взаимоотношений между аппаратом репрессий и обществом, которое подвергается репрессиям. Если репрессиям было суждено осуществиться, большая часть общества должна была идентифицировать себя с ними или даже одобрять эту деятельность. Сталин не был совсем неискушенным человеком, когда в 1932 году, во время интервью с Эмилем Людвигом, отверг его замечание о том, что советские люди были просто «воодушевлены страхом»: «Неужели вы думаете, что мы могли удержать власть и получать поддержку огромных масс населения в течение четырнадцати лет только с помощью запугивания и террора?»88

В обеих диктатурах аппарат репрессий был реальной частью общества, а не некой абстракцией. Им руководили полицейские чиновники и полицейские, рекрутированные из самого населения, а не откуда-то извне. В обеих диктатурах многие из тех, кто жестоко преследовал троцкистов или евреев, имели за своими плечами долгую карьеру обычных полицейских работников; многие из них успешно продолжали работать и служить и после смерти диктаторов. Некоторые из них были членами партии, в большей части это касалось Германии, чем Советского Союза, но даже глава гестапо Генрих Мюллер сначала был непартийным человеком и вступил в нее только в 1938 году. Другие оказались в полиции безопасности совершенно случайно, привлеченные в нее из обычной полиции, или из партийных организаций. Многие из них, были, по описанию Кристофера Браунинга, «просто обывателями», доведенными до озверения характером их работы. Лишь немногих из них можно было бы назвать социопатами89. Это были скорее огрубевшие, чем изначально жестокие и звероподобные личности. Один психиатр, осматривавший Адольфа Эйхмана после его поимки израильскими спецслужбами в 1960 году, заявил, что тот был совершенно нормальным человеком: «в любом случае нормальнее, чем я, после того как я его осмотрел»90.

Для огромного большинства людей, избежавших репрессий, повседневная жизнь была также более нормальной, чем это какая-либо из диктатур позволяет предположить. Вполне можно было прожить в Германии весь период диктатуры, оказавшись свидетелем государственных репрессий не более двух-трех раз за все двенадцать лет, например, как головорезы СА избивали до смерти рабочего в марте 1933 года, как в 1938 году болтливого соседа, настроенного против нацистов, забрали на полдня в полицейский участок, чтобы порекомендовать ему держать язык за зубами, как в сентябре 1942 года одного дантиста-еврея выслали в «поселение». Советский рабочий так же мог безмятежно прожить все двадцать лет сталинской диктатуры, испытав лишь несколько часов страха, наблюдая тревожащие события – арест технического директора в марте 1937 года, исчезновение в 1941 году товарища по работе с немецким именем, ремонт заводской дороги бригадой заключенных в течение недели в 1947 году. Ни один человек в обеих системах не мог позволить себе жить, не осознавая того, что службы государственной безопасности всегда начеку, но для обычных граждан, не интересующихся политикой, счастливых тем, что они не принадлежали к группе людей, заклейменных врагами, это отношение скорее заключалось в благоразумном проявлении уважения, даже одобрения, чем в непрерывном состоянии страха.

Численность органов безопасности никогда не была достаточной для того, чтобы каждая из этих систем была способна поддерживать постоянный и повсеместный контроль над всем населением страны. Поэтому они фокусировали свои усилия на тех группах населения, которые режим заклеймил как «врагов народа» или, в случае с Германией, как «враждебных народу». Немногие из сохранившихся записей в журналах гестапо свидетельствуют, что численность работников секретных служб была крошечной в сравнении со всем населением, которое они контролировали. В период своего расцвета в 1930-х годах гестапо имело численность всего 20 000 человек, включая служащих и машинисток, а также всех следователей, на 68 миллионов населения страны. В 1934 году в городе Франкфурте-на-Майне был всего 41 политический полицейский. В 1935 году в Дортмундском гестапо, ответственном за весь восточный промышленный регион в долине Рура, работало в общей сложности 76 человек, которые распределялись между его головным офисом и другими небольшими участками. Офис в Дюссельдорфе, ответственный за четыре миллиона жителей на западе долины Рура, в 1937 году имел всего 281 политического полицейского91. Многие их них были обычными служащими, привязанными к столу. Гестапо было заложником традиций германской бюрократии, и, как следствие, пунктуальное ведение записей было обязательным условием службы92. Огромный объем работы, возложенный на гестапо, заставлял многих офицеров заниматься больше бумаготворчеством, чем выслеживать диверсантов. Только во время войны, когда старшие офицеры были отозваны для работы на оккупированных территориях Европы и их заменили более молодые и более беспощадные нацисты, по-видимому, бумажная работа стала сокращаться в пользу отправления упрощенного правосудия и выбивания признаний93.

НКВД сталкивался во многом с теми же проблемами. Численность его сотрудников в 1939 году составляла 366 000 человек, однако большая часть из них были пограничниками, обычными полицейскими, а также входили в милицейские подразделения, занимавшиеся внутренней безопасностью. НКВД обеспечивал безопасность в транспортной системе и руководил службой пожарной безопасности. Политическая полиция в целом была очень немногочисленной. По некоторым данным, она насчитывала 20 000 человек примерно на 170 миллионов человек населения94. Данные местных органов государственной безопасности указывают на их гораздо меньшую плотность распределения по территории страны. Среднее количество сотрудников, приходившихся на каждый район, по данным одного из бывших работников НКВД, варьировало от 8 до 15 человек. В одном районе Смоленской области было восемь сотрудников, включая секретаря и инспектора по строительству. В Мурманской области в общей сложности было от 8 до 10 офицеров. В Ленинграде, с населением почти 3 миллиона человек, как говорили, было не более 30 человек95. Учитывая большое число обязанностей, возложенных на службу государственной безопасности – расследование обычных уголовных дел, раскрытие случаев коррупции и взяточничества и даже обязанность следить за тем, чтобы урожай был собран в соответствии с правилами, – следователи испытывали тот же пресс, что и агенты гестапо, стремившиеся к балансу между бюрократическими требованиями, эффективностью функционирования и обеспечением должного надзора. Так же как и гестапо, которое под прессом огромного объема работ во время войны нашло пути обхода ограничений, начав обрабатывать свои жертвы упрощенно и в ускоренном темпе, советские службы безопасности в 1937 и 1938 годах, на пике террора, отбросили всякую бюрократическую рутину и стали фабриковать и записывать признательные показания заранее96.

Силы государственной безопасности в обеих странах в своей работе полагались на активное сотрудничество и содействие со стороны общества, которое они контролировали. Первым звеном связи с ним были информаторы. Гестапо стало наследницей политической полиции, существовавшей до 1933 года, которая использовала полицейских шпионов для внедрения в коммунистические организации. Гестапо нанимало информаторов «Vertrauensmanner» для слежки за левым политическим сопротивлением, но их также могли использовать для сбора разной другой секретной политической информации. Они были немногочисленны, но сыграли главную роль в уничтожении основной сети коммунистов, выживших в Германии после начальной волны репрессий 1933 года97. Данных о числе этих информаторов не сохранилось. Полицейские информаторы, или «секретные сотрудники», широко использовались и советскими службами безопасности для сбора секретной информации или как агенты-провокаторы, точно так же, как царских тайных полицейских агентов использовали против нелегального большевистского движения до 1917 года. В городе Харькове, по некоторым данным, было около пятидесяти информаторов, действовавших в 1940 году98. Большинство основных заводов или институтов имели своего информатора, который отчитывался перед местным Особым отделом. Партийные работники в обеих диктатурах играли примерно ту же роль, наблюдая за своими соседями по району и снабжая партийные комитеты и милиционеров нужной им информацией.

Другим источником информации для служб безопасности были добровольные доносы. В обеих диктатурах службы государственной безопасности были наводнены доносами, которые присылались населением добровольно. Доносы в Советском Союзе восходили к традиционной практике российского общества обращаться с петициями в вышестоящие органы с требованиями наказать местных коррупционеров за те или иные проступки. Однако в условиях революционного режима факты коррупции или злоупотреблений были лишь одним из поводов для жалоб. Многие письма приветствовались как «сигналы с мест», поступившие от бдительных коммунистических граждан, а не как злобный донос, поскольку термин «донос» явно перекликался с актом предательства царских времен99. Граждан призывали разоблачать политические преступления, регулярно напоминая им о необходимости проявлять бдительность перед лицом скрытого врага. Юный пионер Павлик Морозов, донесший на своего собственного отца и убитый в отместку своим дедом, стал мучеником в глазах советской общественности, погибшим во имя дела разоблачения врагов. В архиве НКВД даже сохранились материалы о том, как один ревностный заключенный написал из тюрьмы более 300 писем с доносами100.

Гестапо в Германии пользовалось доносами особенно широко. Тысячи писем с доносами, содержали в основном информацию о новой категории политических преступлений – общении (как деловом, так и сексуальном) с евреями, злостных сплетнях, политической диффамации. Исследование одного дела Вюрцбургского отделения гестапо, проведенное Робертом Геллатли, показало, насколько широко были распространены доносы. В случаях, связанных с изоляцией евреев, 57 % дел были результатом сообщений от населения, другие 17 % были основаны на информации, поступившей от партийных органов и регулярных полицейских источников. Фактически только одно дело из 175 было раскрыто самой политической полицией101. В Саарбрюкене 87,5 % всех дел о злонамеренных слухах возникли по информации от населения (хотя с трудом можно представить, как гестапо могло бы получить эти данные каким-либо иным путем); но что ужаснее всего, это то, что 69,5 % всех дел, связанных с изменой или государственной изменой, которые предполагали обязательную смертную казнь, начинались с доносов102. Почти все данные оперативной деятельности гестапо свидетельствуют о том, что от половины до двух третей всех дел в этой сфере возбуждались по доносам от населения103.

Пособничество населения имело разные объяснения. Многие доносы имели явно злонамеренный, даже мошеннический, характер. В гестапо даже был специальный ящик для доносов, мотивы которых вызывали сомнения. Временами сами доносчики становились жертвами полицейских расследований. В одном деле НКВД фигурировал злополучный доносчик, которого арестовали за «антисоветскую деятельность… пьянство, хулиганство и клевету на честных рабочих…»104. Во многих письмах легко просматривались сугубо личные мотивы доносов, подобно тому, как это было в письме из Айзенаха в местное отделение нацистской партии, посланном в январе 1940 года: «Я хотел бы знать, почему еврей Фролих… все еще может занимать шести-семикомнатную квартиру… Должен же быть какой-нибудь “друг народа”, более достойный, чем еврей, жить в его квартире»105. Далеко не всегда можно отличить информатора, доносившего из зависти или мести, от истинно озабоченного гражданина, разделявшего цели режима. Бывали случаи, когда личные и общественные мотивы благополучно пересекались. Колхозники, например, использовали доносы на «классовых врагов» для наказания руководителей или чиновников, которые вызывали их возмущение. Призывы «помогите нам очистить колхоз от этих жуликов» или «избавьте нас от этих врагов народа» можно было трактовать самым разным образом106.

Без сомнений, среди тех, кто писал доносы о политических преступлениях, были и такие, которые идентифицировали себя с насущными целями режима и считали своим гражданским долгом не оставаться в стороне. Ясно и то, что подобные действия серьезно усиливали чувство сопричастности и вовлеченности в общее дело, что было совсем не маловажно в мире, где последствия социальной изоляции и обструкции были всем очевидны. Для миллионов граждан в обеих диктатурах было куда безопаснее и благоразумней, а часто и выгодней для себя, быть своим в этом обществе и участвовать в общем деле. Результатом такого положения вещей стало возникновение так называемого «мягкого террора», действовавшего наряду с жестокой реальностью откровенных государственных репрессий. Общественность в обеих диктатурах сотрудничала в многочисленных актах саморегулирования. Оно принимало самые разные формы, начиная от безобидного напоминания коллеге по работе о необходимости подписывать письма «Хайль Гитлер» до доноса на соседа, укрывающего еврейского ребенка. Во время борьбы против саботажа на работе в Советском Союзе в 1936 году рабочие брали дело в свои руки, угрожая своим начальникам их разоблачением. Таким образом, тысячи людей, подвергшихся гонениям в годы ежовщины, подвергались обструкции и изоляции не политической полицией, а своим окружением и коллегами по работе107.

Сложный процесс саморегулирования не только объясняет то, как репрессивный аппарат мог функционировать, опираясь на столь незначительный персонал, но и раскрывает ту степень, до которой оба общества воспринимали репрессии не как удушающий покров режима, а как нечто необходимое и даже желательное для них самих. Всеобъемлющая идея заговоров, на которой строились репрессии, уходила корнями в шаблоны общепринятых убеждений, существовавших задолго до установления диктатур. В Германии страх перед крайне левыми врагами государства прослеживается еще с 1870 года, возможно даже раньше. Современные формы антисемитизма, воспринимаемые как мировой заговор, были широко распространены по всей Европе. Начиная по крайней мере с 1920-х годов, в связи с отождествлением в рамках западной культуры еврейской угрозы с революционной угрозой советского коммунизма, они резко обострились108. В России повсеместно распространенная политическая культура подозрительности и заговоров с целью разоблачения «чужих среди своих», возникшая задолго до 1917 года, была подхвачена и одета в коммунистические одежды для борьбы с контрреволюцией. Таким образом, и Гитлер, и Сталин разрешали политический конфликт тем способом, который вызывал явный общественный резонанс. Следовательно, теория заговоров, лежавшая в основе репрессий, представляла собой искаженную проекцию хорошо знакомой социальной реальности.

Таким образом, репрессии могли маскироваться под некую форму политической справедливости, которая возникла в той же степени под давлением снизу, в какой она была результатом решений, принятых наверху. Оба режима привычно представляли дело так, как будто репрессии были отражением воли общества в его стремлении защитить себя от внутренних сил распада. «Руководители приходят и уходят, – говорил Сталин группе рабочих в самый разгар ежовщины в октябре 1937 года, – но люди остаются. Только народ живет вечно»109. В своей речи в январе 1936 года, посвященной годовщине захвата власти, Гитлер напомнил аудитории, что оппозиция не просто выступала против национал-социализма, но представляла собой «врагов нашего народа на его собственной земле»110. При этом не прилагалось никаких усилий для того, чтобы замаскировать репрессии. Официальное сообщение о первом концентрационном лагере в Дахау получило самую широкую огласку в прессе и сопровождалось множеством фотографий первых коммунистов, заключенных здесь. Разоблачением коммунистических заговоров пользовались для повышения уровня тревожности в обществе и для усиления ощущения того, что репрессии служат в целях защиты населения от реальной угрозы111. Сам выбор термина «народный суд» и описание врагов как «врагов народа» применялась для создания впечатления, что режим и население борются вместе, рука об руку.

Народное правосудие в Советском Союзе афишировалось при помощи организации множества открытых судебных процессов, имевших место в 1930-х и 1940-х годах. Эти суды иногда принимали форму небольших провинциальных процессов. В августе 1937 года Сталин издал приказ местным чиновникам в сельских населенных пунктах использовать аресты врагов как возможность организовать местные судебные шоу. После этого состоялось от 30 до 40 судебных процессов, проходивших в атмосфере деревенского карнавала. В день процесса колхозникам давали выходной, чтобы они могли поприсутствовать на процессе, проходившем в нелепой обстановке с бутылками водки на столах. Многие из тех, кого судили на этих процессах, были непопулярными чиновниками и специалистами, а не простыми рабочими, и этот факт усиливал ощущение того, что это было народное возмездие по отношению к тем, кем народ действительно возмущался112. Основные показательные судебные процессы над старыми большевистскими лидерами, проходившие в период между августом 1936-го и мартом 1938 года, представляли собой заранее спланированный политический театр, целью которого было не только разоблачение всей глубины злобного контрреволюционного заговора, но и открытая демонстрация общности интересов режима и народа в деле защиты общества перед угрозой разрушения.

Илья Збарский и его отец, оба ученые, близкие к властям в Москве, в марте 1938 года получили пропуска на судебный процесс над Бухариным. В длинном грязновато-сером коридоре зала заседаний в Доме Союзов, в котором когда-то в царские времена проходили балы дворянства, Илье пришлось на протяжении двух часов слушать, как прокурор зачитывает длинный подробный список преступлений заговорщиков. «Эти обвинения, – писал Збарский в своих мемуарах, – производили такое впечатление, что я был убежден в том, что подсудимые виновны». Когда Бухарин начинал говорить, в зале суда раздавались выкрики «Свинья!» и «Лгун!», хотя эти крики скорее всего исходили от агентов НКВД, старавшихся придать вес призывам к народной мести113.

Существует огромное количество свидетельств того, что идея народной справедливости по отношению к подлинным врагам пользовалась широкой поддержкой и вызывала доверие. В обоих государствах власти ограничивали информацию и манипулировали ею, но во многих случаях эта вера была связана с комплексом традиционных, распространенных в народе социальных предубеждений, которые власти умело канализировали в сторону объектов дискриминации. В Германии кастрация педофилов, гомосексуалистов и асоциальных элементов отвечала традиционным моральным ценностям. А преследования коммунистов вызывали широкое одобрение даже в кругах, далеких от партии. Гонения и изоляция евреев опирались на устоявшиеся представления о них как об амбициозных, коррумпированных и патологичных людях и не вызывали особого возмущения, даже когда евреев начали изгонять из Германии, отправляя на восток. Местный партийный лидер в городе Айзенахе, получив в 1940 году жалобу на одного жильца-еврея, с энтузиазмом воспринял решение, принятое в сентябре 1942 года, отправить всю еврейскую общину на восток: «Очень скоро большая партия евреев будет выдворена из Айзенаха. Тогда освободится много квартир и домов»114.

Та же ситуация наблюдалась и в Советском Союзе, где идея о необходимости и оправданности репрессий была поддержана широкими кругами населения, иногда даже со стороны тех, кто чувствовал, что они сами или члены их семей стали жертвами какого-либо акта несправедливости. Те, кого арестовывали или допрашивали, считались преступниками или предателями, а их деятельность – опасной, даже сверхъестественной. Падеж скота рассматривался не как несчастный случай, произошедший по естественным причинам, а как результат контрреволюционного колдовства, за которое должен был отвечать конкретный человек. Страх перед шпионами и диверсантами был связан не с распространенными моральными сомнениями, а с традиционными суевериями, от которых Сталин сам не был защищен. Традиции народных мифов и басен с их четким разделением добра и зла люди использовали для оправдания более современных и самых омерзительных проявлений репрессивной политики, с которой они столкнулись115. Издевательства над «врагами народа» также отвечали более современному языку классовой борьбы, рожденному революцией, который натравливал бедных крестьян на кулаков, честных рабочих против замаскированных буржуазных элементов, солдат регулярной армии против скрытой Белой гвардии. И всеми этими классовыми предрассудками активно манипулировали, выискивая врагов у себя дома и за рубежом. Эта смесь хилиастических мифов и классовой розни создала ту культурную почву, которая питала перманентную бдительность перед лицом заговоров на протяжении всех лет диктатуры116.

Сложная взаимосвязь между государственными репрессиями и обществом и служит в определенной мере объяснением того ужасающего нарастания насилия в двух системах, сначала в Советском Союзе в 1937–1938 годах, а затем в Германии в период между 1941 и 1945 годами. В обоих случаях главы режимов таким образом реагировали на то, что ими воспринималось как усиление скрытой угрозы: Сталин рассматривал эти репрессии в качестве завершающей стадии классовой борьбы против внутренних террористов и заговорщиков и иностранных сил, Гитлер же с помощью репрессий воевал против евреев, в которых он видел космополитических врагов, угрожавших Германии ударом в спину на домашнем фронте и способных начать беспощадную войну извне. Существование в том и другом случае огромного своекорыстного аппарата безопасности, тесно связанного с партией и диктатором, давало эффективный инструмент для подрыва скрытого врага, решения задачи, над которой диктатуры уже работали до того, как прозвучал приказ о начале эскалации репрессивной политики. И Ежов, и Гиммлер были ключевыми фигурами в реализации и организации ускоренной программы уничтожения. В обоих случаях эта борьба против врагов встретила как активное, так и пассивное одобрение со стороны населения, вызванное доминировавшим при диктатурах всеобщим чувством справедливости и стремлением расправиться с своими жертвами, а также связанное с тем фактом, что большинство народа идентифицировало себя с правящим режимом.

Ни в том ни в другом случае эксцессы заранее никто не планировал и не занимался систематически их организацией; нарастание репрессий в обоих случаях было обязано тем обстоятельствам, которые сложились к середине 1930-х годов или к военному периоду, и это расширение насилия было реакцией Сталина, Гитлера и органов государственной безопасности на сложившуюся ситуацию. Но при этом ни одна из систем не могла бы обрести свою суть без языка, идей и опыта, полученного в гражданской войне государства против призраков террора и диверсий. Таким образом, эскалация насилия по отношению к «врагам» стало результатом глубокого и опасного симбиоза между лидером, силами полиции и народом. И тем, кто осуществлял это насилие, оно казалось необходимым и законным. «Зрелище убитых, – писал один руководитель расстрельного подразделения СС из Советского Союза своей жене в 1942 году, – не самое веселое. Но мы ведем эту войну за выживание или смерть нашего народа… где бы ни появились немецкие солдаты, там не остается евреев»117. В октябре 1943 года Гиммлер выступил с обращением к командованию СС об уничтожении еврейского населения в течение войны. Геноцид был для него «гордой страницей нашей истории». Смерть миллионов людей была необходима «для сохранения нашего народа и нашей крови… Остальное для нас не имеет значения»118. Молотов также на закате своих дней, размышляя о терроре 1937–1938 годов, все еще продолжал считать его необходимым шагом для предотвращения внутреннего кризиса: «Конечно, были и эксцессы, но все это было допустимо, на мой взгляд, во имя главной цели – удержания государственной власти!..Наши ошибки, даже самые грубые ошибки, были оправданы…»119.

Глава 6

Рождение утопии

Гигантское геополитическое значение имеет правильный выбор одного определенного пункта, который должен стать сосредоточением всего движения. Чтобы движение было прочно <…> для этого нужно прежде всего выбрать один определенный географический пункт движения, который обладал бы магическим влиянием на всех сторонников и играл бы для них роль Мекки или Рима.

Вот почему основатель движения, приступая к созданию первых местных организаций, никогда не должен забывать этой задачи: первоначальный центр движения должен не только сохранять свое влияние, но и систематически увеличивать его.

Адольф Гитлер, «Mein Kampf», 19251

[Сталинский] Генеральный план – это почти волшебство, так как он превратит Москву в новую Мекку, куда будут съезжаться борцы за счастье человечества со всего мира.

Николай Бухарин, 19352

В декабре 1922 года на съезде коммунистической партии Сергей Киров объявил делегатам, столпившимся в Доме Союзов, о том, что партия намеревается построить новый чудесный дворец революции, «символ пролетарской мощи»3. Планирование дворца началось еще в 1924 году, после смерти Ленина, но только в 1930 году Центральный комитет формально объявил конкурс на проект Дворца Советов. Всего в конкурсе приняли участие 160 человек, включая и известного модерниста Ле Корбюзье. Конкурсная комиссия во главе с Молотовым три года спустя решила, что ни один из них не был достоин быть победителем, но команде под руководством советского архитектора Бориса Иофана был дан шанс переработать свой проект. В итоге их проект здания в виде огромного свадебного торта был принят Сталиным, и два года спустя всерьез начались работы с того, что был вырыт огромный котлован на месте разрушенного храма Христа Спасителя рядом с Кремлем, в самом сердце Москвы4.

Дворец Советов должен был стать самым большим зданием в мире. С площадью его основания 110 000 кв. м и высотой 420 м, это сооружение должно было превзойти недавно построенный Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке. На его обширном фундаменте – таком огромном, что на его создание было потрачено 16 % всего цемента, производимого за год в СССР, – стояли шесть слоеных ярусов-колонн, одна на другой. Над всем сооружением должна была возвышаться величественная статуя Ленина в 90 м высотой, в три раза более высокая, чем статуя Свободы. Это творение с возведенной к небу гротескной тридцатипятиметровой рукой и шестиметровыми пальцами могло быть видимым с расстояния сорок миль от него5. Ко входу в чрезмерных размеров громадный псевдоклассический дворец должен был вести специальный проспект, местами в 250 м шириной, который бы пролег прямо через центр Москвы. Внутри, под стометровым куполом, находился зал съездов на 21 000 делегатов мирового социализма. Все вместе это должно было создавать образ идеального города премодернистской эпохи, памятника новой утопической цивилизации, сравнимого с семью чудесами древнего мира. «Мы его построим, – писал один панегирист, – так, что он будет стоять, не устаревая, вечно»6.

Хотя, возможно, Сталин не подозревал об этом, но Гитлер также мечтал о рекордном по размерам здании. В выставочных помещениях опечатанного здания Берлинской академии художеств стояла 30-метровая модель огромной аксиальной дороги, пролегающей через центр Берлина. На ее середине стоял гигантский Центр съездов, Фольксхалле. Проект этого сооружения был основан на рисунке Гитлера, который он саморучно нарисовал в середине 1920-х годов. Все это сделало необходимым создать безопасный проход из здания рейхсканцелярии в комнаты, где располагалась модель, в результате фюрер стал по ночам водить гостей по этому проходу, вдоль рядов фонарей, чтобы показать им, на что будет похож новый Берлин7. На одном месте проспекта шириной 120 метров – специально спланированного так, чтобы он был шире Елисейских Полей на одну треть, должна была стоять громадная триумфальная арка, монумент в честь немцев, погибших в Первую мировую войну, чьи 1,8 миллиона имен предполагалось выгравировать на 117-метровой стене. Центральным зданием всего комплекса должен был стать Фольксхалле; его огромный зал съездов должен был вмещать 200 000 человек, что делало бы его самым большим конференц-залом в мире. Купол диаметром 250 метров и высотой 74 метра превысил бы объем купола собора Святого Петра в Риме в семь раз. Здание должно было быть очень высоким, но его предполагаемая высота в 290 метров была значительно ниже Дворца Советов, что вызывало неудовольствие Гитлера. Как и сталинский монумент революции, творения Гитлера замышлялись для потомков его утопии. Как он заявил об этом на партийном съезде в 1937 году, эти здания строились не для 1940 года, и даже не для 2000 года, а «они должны были стоять, как соборы нашего прошлого, все следующие тысячи лет»8.

Ни один из этих памятников диктатурам не был воплощен. Строительство Фольксхалле было отложено с началом войны и планировалось возобновить его после победы силами трехмиллионной армии пленных иностранных рабочих. Модель исчезла из Берлина в 1945 году9. Дворец Советов расположили на заболоченном месте, в котором находилось не менее 117 ключей. Протечки грунта сначала прикрыли слоем битума; затем в попытке остановить стоки воды использовались тысячи местных могильных плит. Во время войны усиленные стальные каркасы были сорваны для того, чтобы из них делать противотанковые ежи. После войны Сталин приказал возобновить строительство, однако технические трудности оказались непреодолимы. От проекта, отложенного, пока Сталин был жив, а не отмененного, отказались в 1950-х годах, а в 1960 году котлован превратили в гигантский обогреваемый плавательный бассейн10. Впоследствии на этом месте был воссоздан храм Христа Спасителя.

Строительство самых впечатляющих зданий было лишь частью еще более захватывающей программы превращения Москвы и Берлина в такие столицы, которые по свое монументальности и символической значимости обгонят как все древние, так современные города. Помимо столиц, в обоих государствах предполагались в высшей степени амбициозные планы перепланировки городского и сельского ландшафтов, как яркое проявление новой эры. В основе этих планов лежала совершенно утопическая цель: созданная диктатурами среда должна была сплотить общество будущего, придать ему необходимые черты и отрегулировать его жизнедеятельность. И Берлин, и Москва выделялись как основные центры нового глобального порядка. «Берлин», – заметил Гитлер в 1941 году, – «станет однажды столицей всего мира», следовательно, были необходимы достаточно грандиозные здания, способные отразить мощь и достижения новой Германской империи11. Москва же рассматривалась как центр мирового социализма, новый Иерусалим, где идеальное общество будет жить в идеальном городе12.

Оба диктатора не любили города, которые достались им в наследство. Берлин казался Гитлеру типичным «массовым» городом, застроенным хаотично, переполненным зарождающимся большевизмом и разрушенным эгоистичной буржуазией. Старая рейхсканцелярия, как он полагал, «больше подходит для мыльной компании»13. В какой-то момент он серьезно задумывался над идеей строительства совершенно нового, «идеального» города за пределами Берлина в Мекленбурге, нечто вроде Германской Бразилии, но передумал14. В одобренном им плане Москвы Сталин описывал старый город как жертву «варварского российского капитализма в его худшем проявлении». Он раздраженно высказывался по поводу того, что улицы и площади здесь неровно спланированы15. Ни один из диктаторов не одобрял архитектурные усилия, предпринимаемые в 1920-х годах, с тем чтобы усовершенствовать планировку двух городов. Сталин был главным инициатором резолюции Центрального комитета в 1930 году, направленной против экспериментальных стилей жизни, а в 1931-м – против того, что было названо архитектурным «формализмом» – зданий, отразивших восхищение модернистов перед простыми, функциональными конструкциями из стекла, стали и бетона, воплощенными в работах германской школы «Баухаус» в Дессау. Многие модернистские подходы находились в струе более широкой волны культурных экспериментов и художественных утопических исканий послереволюционной России. Так, один архитектор выдвинул проект общежития «Лаборатория сна», где бы спящим массам навевалось социалистическое сознание путем тщательно подобранных шумов и ароматов, благоухающих коллективизмом16. Другой предложил построить огромное здание с общинными апартаментами, в которых жильцы должны были существовать согласно «Схеме жизни» и где жизнь была бы прописана по каждой минуте от подьема в 6.00 утра до «подготовки ко сну» (обязательно полагалось принять душ), на которую отводилось 10 минут, в 10.00 вечера17. Сталин отклонил все эти фантазии как «мелкобуржуазные».

Модернизм был не в чести и у Гитлера. «Баухаус» был закрыт в апреле 1933 года, когда его офисы опечатало гестапо. Гитлеровский режим не привлекали не приукрашенные ничем простые функциональные здания из стекла и бетона, так как они не являлись проявлением буржуазных ценностей, а служили «большевистскими конструкциями»18. Этим конструкциям Гитлер предпочитал архитектуру, воплощающую идею естественного сообщества, не разделенного на город и сельские поселения, сочетающую современную технику с классическими образцами, объединяющую в единое целое народ, партию и ее лидера. Но в теории эти замыслы редко получали четкую формулировку, и было бы ошибкой в стилистических предпочтениях Гитлера усматривать тоску по деревенской простоте и благоухающим садами сельским окрестностям. Его основные интересы заключались в монументальной городской архитектуре, призванной отразить грандиозное великолепие и историческую непреклонность новой Германской империи. Его концепция носила вневременной характер, это не были идеи, родившиеся в ответ на вызов времени. Архитектура помпезных зданий, очевидно, перекликалась с классическим прошлым, но в своем экстравагантном выражении власти она была вполне в духе времени. Проект гигантского аэропорта, созданный Эрнстом Сагебилем для Темпельхоф-аэродрома, был далек от ясных, светлых форм, характерных для Веймарского модернизма, но и классическим он был лишь в очень незначительной степени, тогда как в функциональном отношении это было, несомненно, футуристическое сооружение19.

Когда в сентябре 1936 года на съезде партии Гитлер публично объявил о реконструкции Берлина, он дал ясно понять о своей приверженности идее огромного города, которому предстояло стать центром «Нового порядка». В своем всеобъемлющем законе, принятом 4 октября 1937 года, о «реконструкции германских городов» он отдавал приоритет столице. В начале 1937 года он назначил любимца партии, молодого архитектора Альберта Шпеера, на должность с очень длинным названием «Генеральный инспектор по строительству для обновления столицы»20. Шпееру было всего 32 года, он уже попал на глаза Гитлеру, работая ранее над строительством партийных зданий в 1930-х годах. Высокий, с приятной внешностью, скорее нескладный, честолюбивый молодой Шпеер сумел установить с Гитлером такие взаимоотношения, которым завидовали другие партийные лидеры. Перестройке Берлина Гитлер уделял большое внимание. Буквально накануне окончания войны, когда модель Фольксхалле была уже перенесена в Führerbunker, он проводил часы рядом с ней. Себя он видел «мастером-строителем» германского народа, который строит «Новый порядок» в буквальном смысле этого слова21.

Сталин также уделял много внимания реконструкции Москвы, начав с того, что позволил разрушить несколько самых больших и красивых церквей. В конце 1930-х годов Центральный комитет партии создал комиссию, которая должна была изучить возможности улучшения московских городских служб. Сталин не пропустил ни одного заседания этой комиссии, что было для него необычно; он внимательно слушал выступления инженеров о водоснабжении, строительстве улиц, ремонте мостов и расчистке трущоб. В конце концов комиссия согласовала основной проект, включавший строительство канала, соединяющего реки Москву и Волгу, строительство московского метро и Генеральный план реконструкции центра Москвы, благоразумно названный «Сталинским»22. Авторам плана и архитекторам был дан год, начиная с октября 1931 года, на подготовку окончательного проекта столицы мирового социализма, который должен был отражать желание Сталина строить в тесной взаимосвязи и в «соответствии с принятым планом». Его одержимость опрятностью городов получила отражение в инструкции к плану, предписывающей, чтобы «линии улиц и площадей были четко очерчены», и это указание стало «непререкаемым законом»23. Однако вновь ни одно из ста пятидесяти предложений не удовлетворило советское руководство, и в 1932 году глава градостроительного комитета Владимир Семенов получил указание создавать проекты без всяких модернистских экспериментов и стремлений к деурбанизации, характерных для всех проектов, потерпевших неудачу. К 1933 году была готова гипсовая модель, и после месяцев дискуссий она получила осторожное одобрение в ходе специально организованной встречи в Кремле, когда Сталин, стоя перед огромной картой столицы, излагал специалистам свой взгляд на будущее города.

10 июля 1935 года Сталин и Молотов подписали резолюцию Центрального комитета «О Генеральном плане реконструкции Москвы». Это была программа, рассчитанная на десять лет, которая увеличивала площадь города более чем вдвое. Центральные районы столицы должны были пересекаться, как и в новом Берлине, лучами широких магистральных улиц и раскрываться широкими площадями для массовых мероприятий. Вдоль магистралей предполагалось построить монументальные административные здания и жилые корпуса в стиле влиятельного в то время неоклассического французского архитектора Огюста Перро, скорее приукрашенном, чем функциональном, служившем отголоском прошлого, но использующем технику нового времени24. За период между 1935 годом и началом войны в небо взметнулся целый выводок новых зданий. Все они должны были быть представлены взволнованными авторами Сталину. И, стремясь угодить мнению вождя и построить все как можно ближе к его представлениям, авторы проектов так перенервничали, что огромная гостиница «Москва» с ее излишне классическим стилем с портиками и галереями, которые можно обнаружить и в плане Берлина, была построена так, что два ее боковых крыла оказались спроектированы в совершенно различном стиле, поскольку Сталин по ошибке одобрил одновременно два отдельных проекта, положеные ему на стол25.

План реконструкции Москвы был реализован в большей мере, чем план Берлина. Строительство канала Волга-Москва началось в 1933 году и завершилось через четыре года, велось оно руками целой армии заключенных лагерей, тысячи из которых погибли на этой стройке. Строители канала получили прозвище «зэки» от «заключенный каналоармеец», но вскоре этот термин стал применяться ко всем лагерным заключенным вообще26. Труд зэков также использовался при строительстве метро в Москве. Оно должно было стать памятником новой социалистической эры, с пещерного типа неоклассическими станциями, мозаикой и экстравагантным декором. Цель заключалась в том, чтобы каждый, кто входил в метро, был поражен величием пролетарского государства: «Каждый шуруп здесь, – хвастался Каганович, – это шуруп социализма»27. И после войны Сталин продолжал активно интересоваться обликом обновленной столицы. Сталинский монументализм достиг своей вершины в конце 1940-х годов, когда были возведены так называемые высотные здания, разбросанные по разным районам Москвы согласно схеме, которую разметил сам Сталин. Громадное здание Московского государственного университета начало возводиться в 1949 году, и его строительство было завершено в год смерти вождя, став последним утопическим зданием сталинской эпохи. Экстравагантное здание, построенное рабочими, пленниками войны, размещенными в трех лагерях на окраине города, своей архитектурой перекликалось с заброшенным Дворцом Советов28. Это был несомненный шедевр сталинизма.

Столицы двух государств оказались в эпицентре более амбициозных и всеобъемлющих программ государственного строительства. В Германии партия выдвинула несколько различных подходов к взгляду на идеальную среду, но тех, кто предпочитал фокусироваться на идиллической деревенской жизни как отражении сути германского духа, выступая за децентрализацию городской среды, ожидало разочарование. Гитлер был непреклонен в своем предпочтении городов, которые, по его мнению, должны были стать центрами партийной власти и выражением германского духа. Он связывал программу реконструкции с более широкими планами строительства того, что называлось Народная коммуна. Здания, как он говорил своим слушателям в 1937 году, будут давать людям чувство единения, силы и общности: «Они будут наполнять граждан нашей страны постоянным чувством самосознания того, что значит быть немцем!»29 Личные предпочтения Гитлера заключались в органическом сочетании городской и сельской сред, связанных воедино новой сетью современных скоростных шоссе. Этот пространственный комплекс был разработан автором партийной программы Готфридом Федером в его книге «Die neue Stadt» [Новый город], опубликованной в 1939 году. Федер мечтал об идеальном городе с населением 20 000 человек, сочетающем в себе «и большой город, и деревню»30. В идеальном городе, «Городе – Х», задуманном Альбертом Шпеером, обширные пространства с городскими строениями изящно перемежались территориями парков и лесными массивами31.

В основе архитектуры национал-социализма лежала концепция органической среды, привязанной к комплексу социальных и политических принципов. В соответствии с законом 1937 года, давшим старт реконструкции Берлина, Гитлер выделил еще 17 местностей, на которых в будущем должны были вырасти образцовые города. Основные метрополии, на которые пал выбор и которым предстояло стать «городами фюрера», были Мюнхен (в котором Германн Гислер спроектировал купол для нового железнодорожного вокзала, по размеру превышающий будущий купол Народного холла), Линц, Гамбург и Нюрнберг, а также новый, промышленный город Вольфсбург, строительство которого началось с нуля и где, в образцовом городе рабочих, планировалось выпускать по 1,5 миллиона автомобилей в год. Кроме того, были выбраны двенадцать гау-столиц: Аугсбург, Байройт, Бреслау, Дрезден, Дюссельдорф, Кельн, Мюнстер, Штетин, Веймар и Вюрцбург в Германии; Гарц и Зальцбург были добавлены после присоединения Австрии в 1938 году32. Каждый из этих городов должен был иметь, подобно городам Римской империи, стандартную планировку центральной части: широкие, расходящиеся лучами дороги для маршей людей в направлении к форуму, где должна была находиться большая площадь для массовых собраний и конгресс-холл. Размер площадей и залов по замыслу авторов должны были соответствовать значимости каждого центра. Площадь Веймара должна была вмещать 60 000 человек, площадь Дрездена – 300 000, Берлина – полмиллиона; вместимость народного зала Веймара должна была быть, согласно выпавшей на него квоте, 15 000 человек, зал в Дрездене удостоился квоты в 40 000 человек, а в Берлине – 200 000 человек33.

Строительство идеальных городов должно было совершиться вне зависимости от стоимости расходов и наличия или отсутствия городского ландшафта. По подсчетам Шпеера, только строительство городов потребовало бы 20 миллиардов марок. По настоянию Гитлера права частных собственников на недвижимость приостанавливались в пользу «народной общины», когда их интересы сталкивались с планами строительства. Спекулятивная прибыль, полученная в результате роста цен на недвижимость в новых партийных городах, должна была изыматься через налоги34.

Непосредственно с градостроительной программой шла политика массовых переселений, нацеленная на расчистку хаотичных, социально опасных районов в больших промышленных городах, представлявших угрозу не только цивилизации, культуре, здоровью и социальному миру, но, что было хуже всего, процессу воспроизводства35. Эта проблема должна была решаться путем строительства новых малоэтажных поселений в пригородных районах. Небольшие коттеджи и жилые участки должны были строиться в традиционном немецком стиле. Проживая в них, простые немецкие рабочие ощущали бы свою «связь с почвой» и развивали должное «чувство общности»36. Проект примерно 6 миллионов жилых домов с участками, предполагавший строительство 300 000 домов в год, был декретом Гитлера от 25 ноября 1940 года «Основной закон о строительстве социальных зданий») отдан Германскому рабочему фронту Роберта Лея. Ежегодно Гитлер лично сам решал, сколько домов должно быть построено за этот год. Приоритет отдавался семьям с детьми, поскольку они представляли собой наиболее общественно ценную категорию работников. Одобрение Гитлера также требовалось для утверждения дизайна и пропорций зданий. Площадь пола в домах должна была равняться, самое меньшее, 62 кв. м, включая кухню, две спальни, ванную, холл и балкон. В каждом доме должно было быть одно общее, достаточно большое бомбоубежище, способное укрыть от прямого попадания всех членов семьи37.

После 1939 года эта идеализированная схема географического расположения центров власти, образцовых промышленных городов и муниципальных городков с легкостью переносилась во все регионы, оказавшиеся под властью Германии. Предполагалось, что восточная область «жизненного пространства» станет главным пунктом переселения немецкого народа, где немецкие фермеры будут преобразовывать ландшафт, тогда как немецкие высококвалифицированные рабочие и инженеры организуют использование австрийского и чешского железа, угольных шахт и железной руды, магния, угля и нефти Южной России и Украины38. Серьезное внимание уделялось и формированию кольца гарнизонных городков по периметру новой империи, так чтобы постоянное присутствие армейских сил защищало строительство германской утопии. Предполагалось, что завоеванные страны впоследствии будут обеспечивать эту сумасбродную программу строительства, от масштабов которого захватывало дух, строительными материалами и рабочей силой39. Одним из проектов, в создании которого не должен был принимать участие художественный комитет, был проект нового немецкого поселения, которое предполагалось построить вокруг польского города Освенцима, также известного по его немецкому названию Аушвиц.

Более чем за год до того, как лагерь в Аушвице-Биркенау стал местом массовых убийств жертв германской расовой политики, этот регион был выбран Гиммлером как месторасположение идеального города. Здесь он намеревался основать крупнейший в Европе центр сельскохозяйственных исследований, изучения растений и выведения новых пород животных. Принятое в 1941 году решение перенести химическое производство синтетической резины в этот город, предоставило неожиданные возможности создать «органический» комплекс, включавший, частично город и частично образцовое сельскохозяйственное поселение. Первоначальный план в 1943 году разместить 3000 этнических немцев в опрятных рабочих пригородах разросся, так что область расселения вместила от 70 до 80 тыс. человек40. По указаниям Гиммлера фермерские поселки должны были сочетать традиции немецких ферм и самую современную фермерскую технику и оборудование41. Работу по подготовке местности полагалось выполнять заключенным концентрационного лагеря. За следующие два года идеальный город приобрел свои очертания, по мере того как армия угнетенных полуголодных заключенных расширяла русла рек, устанавливала дренажные сооружения в заболоченном грунте, строила дома и фермы, создавала инфраструктуру рабочих окраин и воздвигала огромный химический завод и комплекс. Авторы проекта во многом следовали за идеями книги Федера о новом национал-социалистическом городе и предложениями градостроителя Карла Кулеманна, касающимися органических городов, которые имитировали структурную организацию самой партии: ядро поселков составляла группа из 10 домов, городскую ячейку – 100 домов, последние, в свою очередь, были частью района, состоявшего из 10 000 домов42. К 1941 году план был готов и через год одобрен. В образцовом городе было всё – стадион, площадь для парадов, партийные здания (последние должны были быть возведены на месте старого еврейского квартала), пригородные районы для СС, школы и детские площадки. Предполагалось, что вся эта германизированная территория будет обслуживаться заключенными постоянного лагеря, чьи 10 000 несчастных рабочих будут видимым напоминанием того, что это имперские города. Негерманское население будет, считал Гиммлер, проживать, как они это любят, в лачугах и хижинах, им предстояло пополнить армию рабов, обслуживающих германское население и армию43.

В Советском Союзе была создана своя программа строительства, которая распространялась далеко за пределы столицы. «По завершении реконструкции Москвы начнется перестройка всех городов нашей Родины», – гласила статья в газете в 1935 году44. Общегосударственная программа строительства в 1929 году была названа Генеральным планом строительства социализма; градостроительные планы рассматривались как важнейший фактор «душевной организации масс». Согласно Генеральному плану, городские районы, занимающие промежуточное положение между городом и деревней, не противореча идее Федера в отношении к советским городам смешанного типа, за исключением их размеров, должны были стать домом для 60 000 жителей45. Здесь, так же как и в Германии, люди были глубоко убеждены в том, что города, доставшиеся им в наследство от прошлого, доживали свой век, распадаясь на мелкие части. Утопическая градостроительная мысль отдавала предпочтение децентрализованному городу, с обширными пространствами зелени и парков для социалистического отдыха и расслабления; прекрасным примером такой утопии был город Сталинград, растянувшийся на шестьдесят километров вдоль берега Волги (что, кстати, впоследствии сильно затруднило его быстрый захват немцами). Однако Сталин, как и Гитлер, был убежденным урбанистом, отвергавшим «мелкобуржуазную деревню» в пользу «социалистического города»46. Акцент был сделан на «научное строительство», что соответствовало приверженности материалистического государства идее социального прогресса47. Новому, социалистическому городу предстояло олицетворять социалистические цели режима. Поэтому приоритет отдавался партийным зданиям, дворцам труда, конференц-залам и площадям для народной демонстрации солидарности трудящихся. Ленинград все же получил свой Дом Советов, монументальное сооружение, спроектированное архитектором Ноем Троцким в псевдоклассическом стиле с двадцатью аттическими колоннами вдоль фасада, которые поддерживали огромный фриз с выгравированными на нем сценами героической революционной борьбы48. Жилые дома также проектировались так, чтобы они отражали коллективистские приоритеты (с общими коммунальными помещениями и общественным воспитанием детей). Когда в 1930 году было завершено строительство одного жилого дома, его будущих жильцов обязали подписаться под обязательством «решительно бороться против алкоголизма, бескультурья и религии» в качестве обязательного условия для заселения49.

Советские образцовые города скорее были индустриальными, чем имперскими центрами. «Жемчужиной» в архитектурной короне нового коммунистического порядка должен был стать город Магнитогорск, расползавшийся во все стороны новый район с тяжелой промышленностью и домами для рабочих, построенными на богатой железом земле вблизи южной оконечности Уральских гор, на склонах Магнитной горы. Именно здесь в 1929 году режим решил воздвигнуть монумент нового, революционного государства, который десять лет спустя стал домом для 200 000 человек и местоположением крупнейшего объединенного промышленного комплекса в Советском Союзе. Новый город имел огромное значение ввиду стремительного промышленного и урбанистического развития, связанного с пятилетним планом. Его конечной целью было, согласно бюллетеню строительного агентства, занятого строительством городов, изданному в 1930 году, «внедрение нового, социалистического образа жизни»50. Наряду с созданием промышленных регионов и районов с добывающей промышленностью планировалось строить «социалистический город» с огромными парками и плотными зелеными поясами, которые должны были защищать население от постоянных облаков смога и дыма, висевших над всей территорией. Вместо опрятных сельских домов с участками, построенными в Вольфсбурге для квалифицированных рабочих завода «Фольксваген», квалифицированные рабочие и служащие Магнитогорска должны были жить в огромных жилых «суперблоках» – микрорайонах, каждый из которых вмещал более 8000 человек. Все жильцы вместе готовили еду, ели и мылись, чтобы позволить женщинам заниматься более производительным трудом, а не выполнять тяжелую нудную работу; их дети воспитывались в общих детских яслях, в свободное время они ходили в гости, в кино и занимались спортом51.

Первый суперблок построили в 1933 году, ориентируясь на проект известного немецкого архитектора Эрнста Мая. Недостаток сантехнического оборудования усугубился неспособностью установить канализационную систему, и первые жильцы были вынуждены выдерживать температуры, опускавшиеся до 40 градусов, чтобы добежать до временных деревянных будок на улице, которые служили туалетом для тысяч людей52. Второй блок был завершен в 1937 году, но он был построен с такими дефектами, что его нельзя было заселять. Большая часть из 200 000 человек, собранных в мрачные, опасные для жизни районы вокруг заводов, жили в одноэтажных деревянных бараках, палатках или землянках. Планированию городов, необходимость в которых возникала в связи с требованиями момента, уделялось мало внимания, поэтому результат сооружения таких объектов мало чем отличался от импровизированных промышленных поселков первой волны индустриализации царских времен. Единственная благополучная область застройки находилась в березовых лесах, где были построены отдельные бунгало и более обширные виллы для американских инженеров, приглашенных для того, чтобы они помогли построить сталеплавильный завод. После отбытия американцев в 1932 году поселок был отдан местной элите, состоящей из управленцев и партийных боссов, наслаждавшихся стилем жизни и материальными привилегиями, совершенно недоступными для пролетарских масс. Мечта о «социалистическом городе» не была материализована. Только 15 % населения этих районов имели счастье проживать в домах из кирпича. На снимках, запечатлевших условия жизни рабочих, видны переполненные деревянные общежития с длинными обеденными столами на стоящих рядами деревянных козлах, условия, практически не отличающиеся от тех, что были в 1932 году в трудовых лагерях НКВД за чертой этих городков. Это был «коллективизм» по определению, т. е. вынужденный53.

Но, вопреки неудачной попытке построения образцового города, Советский Союз преуспел в создании нового, урбанистического общества. Утопические устремления 1920-х годов открыли дорогу суровой реальности промышленного строительства, но даже в более приземленной сущности диктата сталинского плана сохранялось сугубо утопическое ядро. Предполагалось, что новые города станут центрами пролетарской культуры и партийной власти; вместо королевских дворцов были сооружены дворцы труда; церкви уничтожались, чтобы освободить пространство для партийных зданий; по всем городам Советского Союза открывались школы и больницы, часто это происходило в примитивных деревянных сараях и импровизированных залах. Национал-социалистическая программа также была нацелена на утверждение особого чувства общности, но на базе единого самосознания расового наследия и имперского будущего. Национал-социалистическая модель городов была насыщена воинственными зданиями и политическими монументами, чтобы превзойти в своей мощи общественные здания менее героического буржуазного прошлого. В обеих диктатурах города стали главным физическим воплощением идеи нового общества.

* * *

Полная утопичность социальных взглядов обеих диктатур самоочевидна. Подобно идеальному городу Томаса Мора, обе системы стремились к совершенному обществу, понуждая своих граждан бороться против несовершенной действительности. Старый порядок должен был перерасти в результате преобразующих усилий режима в новый порядок, при котором эгоизм прошлого и будущего исчезнет, оставив место коллективистскому «мы». Совершенный мир должен был быть построен ценой отказа от настоящего. «Государство должно действовать, – писал Гитлер, – как страж тысячелетнего будущего, перед лицом которого все желания и эгоистические стремления отдельных людей покажутся ничтожными и должны будут подчиниться»54. Социалистический проект при Сталине строился на идее борьбы против пережитков классового эгоизма и конечного триумфа золотой эры коммунистического коллективизма. Сам марксизм, при всем его отрицании утопического мышления, имел в качестве своей главной цели создание идеального общества, которое придет в результате преобразующих усилий революционной борьбы.

Обе системы стремились к идеальному обществу, представление о котором, однако, у них было различно, но их объединила сходная цель – построение бесклассового общества. И это совпадение целей было не случайным. И Сталин, и Гитлер были продуктом мощной волны послевоенных антибуржуазных сентиментов, обвинявших довоенную «буржуазную эпоху» главным образом за создание общества, расколотого на классы. Сталин, являясь прилежным учеником Маркса, ненавидел буржуазию как олицетворение репрессивных сил общества; ему были также глубоко и по-настоящему чужды буржуазные ценности, которые он считал претенциозными и нечестными. Антибуржуазная риторика Гитлера в 1920-х годах, которая часто рассматривалась как досужие разговоры за кружкой пива, постепенно сошла на нет, по мере того как партия становилась более респектабельной и обретала реальные возможности. И это принижает ту степень, в которой Гитлер и большая часть национал-социалистического движения видели себя наследниками буржуазного этапа истории. В своей «Mein Kampf» Гитлер призывал молодых немцев «стать последними свидетелями тотального падения буржуазного порядка»55. На протяжении всех 1920-х и 1930-х годов враждебность по отношению к буржуазии прошла красной нитью по всем речам и сочинениям Гитлера. В разговоре с Отто Вагнером, основным экономическим экспертом партии в 1932 году, он заметил, что деловая буржуазия «не знает ничего, кроме своей прибыли». «Отечество для них – просто слово». На партийном съезде в 1936 году он заявил верным членам партии, что Германии нужны «люди с твердой решительностью, а не мелкобуржуазные слабаки»56. Он втайне аплодировал советскому коммунизму за то, что тот избавился от российской буржуазии, которая была «бесполезна для человечества». Перед концом Третьего рейха, в январе 1945 года, он заявил присутствующим: «Эпоха буржуазии подошла к концу и никогда не вернется»57.

И Гитлер, и Сталин под буржуазией подразумевали нечто совершенно особенное. Это слово они часто, не делая различий, применяли в целом по отношению ко всей элите, включая как ту ее часть, которая была действительно буржуазной, так и к землевладельцам и аристократам. В Советском Союзе этот термин использовался для обозначения всех, кто не принадлежал к бедным крестьянам или работникам ручного труда. Поскольку после 1917 года понятие классовой принадлежности здесь не было четко определено, слово «буржуазия» использовалось в уничижительном смысле против всех так называемых бывших людей – священнослужителей, офицеров царской армии, контрреволюционеров, участвовавших в гражданской войне, и даже представителей новой волны мелкой буржуазии – торговцев и деревенских спекулянтов – поднявшейся на поверхность в результате Новой экономической политики в 1920-х годах58. Быть представителем буржуазии по определению означало быть заинтересованным в эгоистическом подрыве нового революционного порядка и оказаться потенциальным изгоем. Гитлер тоже давал определение буржуазии с преднамеренной расплывчатостью. Иногда он относил к ней первые 10 000 или даже 100 000 представителей германского общества, включая сюда не только промышленников и банкиров, но и принцев крови, генералов и землевладельцев. Он обвинял старую элиту в том, что она породила классовую зависть, ставя голые материальные интересы на первое место, а также за ее полное безразличие к социальным последствиям для тех, кто на нее работал. Гитлеру были ненавистны ее политическое слабоволие – «кучка трусливого дерьма», как он называл ее в 1922 году, – и культурное высокомерие. Гитлер, так же как и Сталин, был решительно настроен исключить буржуазию, являющуюся инженером социального разложения, из процесса строительства нового политического порядка59.

Оба диктатора стремились к идеальному органическому сообществу, которое должно прийти на смену классовому обществу. Различие между понятиями «общество» и «община или сообщество» было в центре внимания немецкого социолога XIX века Фердинанда Тонниса. К началу 1920-х годов это различие понималось широко и было популярной темой дискуссий. Под «обществом» понималась рациональная ассоциация индивидов, объединившихся в целях достижения групповых или классовых интересов; «община», напротив, представляла собой социальный организм, сохраняющий свою целостность благодаря бескорыстной преданности ее членов всему сообществу в целом. Коммунизм закономерно подпадал под вторую категорию, так как его идеалом было бесклассовое общество, основанное на принципах солидарности и социального сотрудничества. Национал-социализм также заявлял о себе как о движении, преследующем цель создания идеального сообщества, но такого, которое основывалось бы на общности служения нации, или Volk, и единой расовой принадлежности. В итоге оба течения были представителями того, что немецкий писатель Богислав фон Зельхов называл «эпохой мы», или Wirzeit, пришедшей на смену отжившей буржуазной «эры эго», Ichzeit60. Эта центральная идея двух систем воплотилась в советском термине «товарищ» или в немецком слове «соотечественник», вытеснившем индивидуалистский эпитет «гражданин».

Концепция «единого немецкого народа» составляла ядро идеализма национал-социалистического движения. Идея исключительного сообщества, организованного по принципу «идентичности вида», в рамках которого классовая принадлежность отходила на задний план, отдавая приоритет общности в служении целому, восходила еще к XIX веку и продолжала пользоваться популярностью в 1920-х годах. Гитлер полностью разделял страстную мечту об этой утопии. Основные принципы нового, национал-социалистического государства, говорил он своим слушателям в ноябре 1937 года, надо искать не в «христианстве и не в теории государства», а в «едином народном сообществе»61. Основу этого единства национал-социалисты видел в общности крови и общем расовом самосознании. Это были те объединяющие принципы, которые заставляли отдельных людей подавлять свои эгоистические побуждения ради сохранения долговременного существования сообщества. В 1933 году Гитлер вновь вернулся к этой теме: «Одинокий индивид остается в прошлом, а народ продолжает жить… Необходимо, чтобы отдельные индивиды постепенно свыкались с мыслью о том, что их личное «Я» не имеет никакого значения по сравнению с фактом существования всего народа»62. На протяжении всего периода диктатуры лозунг «сначала потребности народа, а потом потребности отдельной личности» постоянно твердили как мантру.

Национал-социалистическое движение предлагало эту форму сообщества как «расовый социализм» – идея, почерпнутая из так называемых «национал-большевистских» взглядов многих немецких радикальных писателей 1920-х годов. Идеал национального служения устранял традиционные классовые различия: «Я не признаю ни буржуазию, ни пролетариев, – заявил Гитлер в 1927 году. – Я признаю только германцев»63. Тема общего труда для Volk использовалась для преодоления реальности социальных различий. В национал-социалистическом сообществе значимость расово полноценных индивидов оценивалась по их готовности вносить свой вклад в общее благосостояние народа, независимо, как повторял Гитлер, «от их социального происхождения, классовой принадлежности, профессии, счастья иметь образование…»64. Главным объектом интеграции в народное сообщество был рабочий класс Германии, занятый ручным трудом, который надо было увести от отчуждающего опыта жизни в классовом обществе и подверженности коммунизму.

Перспектива отвести рабочий класс от марксизма подкрепляла активность партии в течение первых лет движения. Создание рабочей силы, мыслящей в категориях государства – «товарищ в красной кепке должен стать товарищем в национальном сообществе», – считалось критически важным тестом нового, идеального государства65. Задача созданного 10 мая 1933 года Германского трудового фронта, огромной корпорации, представляющей всю рабочую силу страны, начиная от простого рабочего до квалифицированного рабочего и менеджеров, состояла в том, чтобы постепенно примирить рабочего и нацию, слив их в единое бесклассовое общество будущего. В Майский праздник в 1933 году Гитлер произнес речь о важности работников ручного труда, если они будут наполнены «преданным и честным смыслом», а идея «честности в труде», выраженная символически и многообразно, была призвана излечить раны, нанесенные простым рабочим бесчувственным эксплуататорским классом66. На протяжении всех 1920-х годов Гитлер настойчиво проповедовал идею необходимости интеграции рабочих как представителей некой базисной жизненной силы, «носителей жизненной энергии» народа. И здесь также Гитлер расходился с теми элементами в партии, которые пели гимны крестьянам, которые, по их мнению, и являются фундаментальной основой расового сообщества67. Движение в целом сильнее склонялось к идее «национального» рабочего. Предпочтение, которое Гитлер отдавал рабочим, он объяснял тем, как он заявил партийной аудитории в 1938 году, что ими управляют инстинкты, а не разум, а «из инстинктов вырастает вера». Успех партии в деле привлечения поддержки рабочих был подтвержден при опросе, проведенном в партии в 1935 году, который обнаружил, что почти треть всех ее членов были работниками ручного труда, а другие 20 % – «белыми воротничками»68.

Стремление построить бесклассовое сообщество в Советском Союзе должно было столкнуться с совершенно другой проблемой. Здесь вовлеченность рабочих в систему было само собой разумеющимся фактом; задача заключалась в том, чтобы найти способы преодоления классовых барьеров, включив в новую систему представителей непролетарских слоев населения. У коммунистов не оставалось иллюзий относительно того, что после 1917 года они уничтожили классы. Цель революционного государства в долгосрочной перспективе заключалась в том, чтобы создать коммунистическое общество, в котором не будет классов в марксистском понимании этого слова, а будет единое сообщество, основанное на общей собственности и коллективных устремлениях. Природа этого сообщества так и не получила четкого определения по причине того, что советская действительность была слишком далека от иллюзорного будущего. Предполагалось, что с уничтожением классов коммунизм будет самоопределяющимся обществом: формой такого «народного сообщества», которое устранит классовых врагов, а не врагов нации; станет социалистическим содружеством, живущим в соответствии с научными принципами организации и коллективистским менталитетом.

В 1920-х годах проблема классов все еще оставалась. Внедрение НЭПа превратила миллионы крестьян в потенциальных сельских капиталистов; возник новый класс мелких торговцев; в связи с необходимостью восстановления экономики потребность в помощи буржуазных специалистов, как отечественных, так и зарубежных, сохранялась. Численность городского рабочего класса вернулась к уровню царских времен только к 1926 году. Городская рабочая сила, бедные крестьяне и сельские работники, а также небуржуазная интеллигенция («пролетарская по убеждению»), все в совокупности должны были составить ядро будущего коммунистического сообщества69. В 1918 году только эти «работники тяжелого физического труда» получили право голоса. Советское общество оставалось на удивление разрозненным, притом что существовало четкое разделение его на классы. Вопреки тому, что существовавшие при царе градации чинов были в ноябре 1917 года отменены, классовая принадлежность неработников физического труда продолжала выражаться в тех же дореволюционных категориях. Только членам партии не требовалось сообщать о своей принадлежности к какому-либо сословию или о сословии, к которому принадлежали их родители, когда того или иного человека спрашивали об этом. Те, кто происходил из враждебного класса, так называемые лишенцы, не имели права вступать в партийные организации или получать высшее образование. Когда в 1928 году началась кампания против кулаков и нэпманов, их добавили в список классовых врагов и им пришлось пройти через те же лишения70. Через четыре года режим в конце концов уничтожил один из сохранившихся отголосков прежнего социального порядка, трудовые коллективы артели. Эти маленькие сообщества, традиционно существовавшие в строительстве и шахтной индустрии, служили напоминанием о прошлом. Артелями руководили избранные «старосты», все участники артели жили и работали совместно, как одна команда, и их труд оплачивался из общего кармана. Сталину не нравилась их независимость. Под его давлением все формы коллективного или общественного труда были отброшены, а их члены превращены в бригады революционного ударного труда71.

С начала 1930-х годов Сталин и его политические единомышленники запустили свой собственный утопический эксперимент невиданного масштаба. Индустриализация и коллективизация были инструментами создания условий для формирования советского общества, в котором классы как общественные категории исчезнут и вместо них появится сообщество, основанное на героике общественного созидательного труда72. Сталин неустанно повторял, что в течение этого опасного периода классовый враг проявит еще более отчаянное сопротивление и классовая борьба обострится. «Вымирающие остатки, – как заявлял он Центральному комитету партии на пленуме в январе 1933 года, – втихаря делали подкопы и вели подрывную деятельность», уничтожали фермы, воровали общественную собственность, «заражали скот чумой и сибирской язвой». «Бесклассовое общество» будет достигнуто только после того, как государство сокрушит «сохранившиеся отряды буржуазии»73. На состоявшемся через год XVII съезде партии все делегаты выступили за создание бесклассового социалистического общества путем искоренения остатков капиталистического сознания в процессе осуществления второго пятилетнего плана. В своей заключительной речи Сталин выдвинул программу организованной борьбы за конечную цель уничтожения классов74.

Это уничтожение классов означало заключение в тюрьмы и ссылки миллионов крестьян, рост численности узников концентрационных лагерей, сосланных туда как классовые враги. Параллельно с этим режим всячески поощрял возвеличивание роли ручного труда в строительстве нового порядка. Рабочие, как об этом заявляли, «мыслят более конкретно… чем буржуазные интеллектуалы»75. У образа героического рабочего, занятого ручным трудом, как центральной фигуры и движущей силы строительства социалистического завтра, было много общего с идеализированным образом национал-социалистического рабочего. Оба служили образцами, к которым нужно стремиться; ручной труд рассматривался в обоих системах как высокоморальное занятие, таящее в себе вознаграждение. Сталин в своем редком откровении о природе коммунизма определил его как систему, в которой «все одинаково обязаны трудиться»76. В конце 1936 года Сталин наконец объявил о том, что борьба за формирование бесклассового общества увенчалась успехом. С уничтожением всех эксплуататорских классов в стране остались только рабочие, крестьяне и интеллигенция, большая часть которой происходила из первых двух категорий граждан. Эти группы населения, как заявлял Сталин, совсем не были классами в прежнем значении этого слова, они были архитекторами «нового, бесклассового, социалистического общества», характеризующегося «коллективной собственностью» и «коллективным трудом» и отсутствием социальных антагонизмов77.

Создание новых форм сообщества, отличных от тех, которые существовали в старом мире, из которого они вышли, ни для одной из двух систем не означало конец социальных различий. В идеальном государстве классовые различия, прежде основывавшиеся на самой сути капиталистического общества, перешли в функциональные категории. Обе системы рассчитывали на то, что каждый член сообщества будет вносить свой позитивный вклад в общее благо, демонстрируя лучшие свои способности. Предполагалось, что даже те, которые были изолированы от сообщества, оказавшись в лагерях и исправительных колониях, будут вносить свой трудовой вклад в дело сообщества, которое их изолировало и наказало. Результатом такого подхода в Советском Союзе стал отказ от грубого эгалитаризма и внедрение системы распределения социальных задач по принципу «от каждого по способностям». Равенство, как подчеркивал Сталин в той же речи на XVII съезде партии, вытекает из равной обязанности трудиться и равного права быть вознагражденным за труд, но это не означает, что каждый делает одинаковую работу, или получает равную зарплату, или ведет одинаковый образ жизни. Такой подход означал бы «издевательство над марксизмом»78. При сталинской диктатуре различная работа предполагала и разное вознаграждение; особое рвение и преданность строительству социализма давали привилегии и исключительные блага.

В Германии также равенство членов народного сообщества не означало простого эгалитаризма. «Высшая честь, – утверждал Гитлер, – принадлежит тому, кто готов отдать все свои силы на службу сообществу»79. Эффективность государства, по его мнению, зависит от той степени, в какой его наилучшие умы, лучшие представители расы могут проявить себя и быть выдвинуты в передние ряды, вне зависимости от их социального происхождения. Предполагалось, что такое положение вещей ведет не к классовой конкуренции, а к рациональному распределению социальных задач. Все – рабочий и инженер, портье и менеджер завода – должны объединиться в едином желании трудиться бескорыстно во благо продвижения вперед всего сообщества. Сам Гитлер надеялся, что в какой-то момент общее неравенство доходов сотрется в результате системы «постепенной компенсации», которая будет зависеть от характера вклада, который каждый товарищ по расе сделает в благосостояние всей расы в целом, включая тех, «кто подметает улицы»80. Это идеализированное сообщество было выражением эффективности разграничения. Для обеих систем, в которых классовые различия должны были уступить место разным формам корпоративной и функциональной идентичности, были характерны задачи рационализации экономики и общества через эффективное использование трудовых ресурсов в деле служения всему сообществу.

Ключевой фигурой в деле продвижения строительства нового общества был человек с практическими навыками. Новая среда могла возникнуть только усилиями инженеров, архитекторов, технологов и градостроителей. Размывание классовых границ и традиционной классовой власти поддерживалась для того, чтобы сформировать более технократическое общество, руководимое специалистами, движимыми в первую очередь желанием решать технические проблемы для сообщества, а не императивами своекорыстных институциональных интересов или алчностью классов. Эти идеи не ограничивались только этими двумя диктатурами. Идея о том, что современные общества должны быть смоделированы самоотверженной элитой, состоящей из специалистов по планированию и технологов, имеет своих сторонников во всех развитых странах81. Обоим государствам – и Германии, и Советскому Союзу – требовались технические специалисты, чтобы стимулировать индустриальное развитие, обновление городов и военное строительство независимо от природы тех социальных экспериментов, в которые оба они были одновременно вовлечены. Преднамеренные нападки на классы, однако, давали практикам и функционерам в обоих режимах большие социальные выгоды.

Оба диктатора разделяли убеждение о том, что важнейшим инструментом социального строительства служила технология. Восхищение Гитлера перед техническими новшествами хорошо известно. «Я совершенно не разбираюсь в технологии», – говорил он своему окружению в 1942 году82. Его интерес к массовой моторизации, например, объединил в себе концепцию «народного сообщества» с практическими вопросами строительства дорог и производства автомобилей. Гитлер, прочитавший автобиографию Генри Форда во время своего пребывания в тюрьме в 1924 году, видел себя немецким Генри Фордом, обеспечивающим простых рабочих и крестьян небольшими доступными автомобилями, чтобы уничтожить пропасть между богатыми владельцами автомобилей и остальной частью населения. В сентябре 1933 года он призвал австрийского конструктора автомобилей Фердинанда Порше в Берлин; здесь Гитлер попросил его разработать «недорогой семейный автомобиль… автомобиль для народа»83. Появившийся в итоге революционный дизайн небольшого приземистого автомобиля с задним приводом и охлаждаемым воздухом мотором был вскоре назван «народным автомобилем», или Volkswagen. Вся остальная машиностроительная индустрия волочила ноги, едва справляясь с планами производства, и Гитлер передал весь проект Германскому трудовому фронту. За планами производства автомобилей последовали планы создания «народного трактора» для того, чтобы ускорить техническую модернизацию сельского хозяйства Германии. В то же время было запланировано строительство сети многополосных скоростных дорог общей протяженностью 6000 км, и половина их была к 1939 году построена под руководством Фрица Тодта, инженера и энтузиаста национал-социализма.

Тодт служил образцом представителя новой технократической элиты в «народном сообществе». Являясь членом партии с 1923 года, Тодт был любимцем Гитлера. В 1934 году по всем вопросам, связанным с технологией, он стал подчиняться непосредственно Гитлеру; его официальный пост Генерального уполномоченного по вопросам строительства позволял ему играть центральную роль в материальном переустройстве нового порядка во многих его аспектах. Под его руководством были построены не только дороги, но и новые города и Западный вал – фортификационные сооружения, на стройках которых были задействованы полмиллиона рабочих и на которые потребовалась треть всего цемента, произведенного в Германии84. Он также возглавлял новую корпоративную организацию инженеров, Главный офис технологии, объединившую под своей крышей 300 000 инженеров страны. Взгляды Тодта на технологию полностью соответствовали новым взглядам сообщества, ставящим во главу угла достижения не для отдельных классов, а для всего общества, в котором технологии отводится роль «столпов тотального государства, предоставляющих технологические средства для обеспечения выживания нации и ее развития, одновременно устраняя модернистский разрыв между техникой и культурой85. Идея, что технология, представляющая собой процветание того, что называлось «германской сутью», сильно отличается от бездушной «американо-иудейской» техники, по-видимому, была широко распространена в германской инженерной среде. Страстное желание интегрировать технологию в органическое сообщество в качестве основного инструмента его преобразования, «примат технологии» [Primat der Technik], как заявил об этом один философски мыслящий инженер в 1934 году, отражало одно из важных направлений преобладающих антибуржуазных сантиментов догитлеровского периода86.

Сталин также признавал незаменимость техники. Практические вызовы времени были центральной проблемой строительства научного социализма; здесь не было необходимости смешивать вопросы технологии с фантастическими понятиями расовой сути или душевного здоровья, поскольку примат этих вопросов был самоочевидным. «В период восстановления техника решает все», – утверждал Сталин87. Его любимым фильмом, как говорили, был фильм «Волга-Волга» 1938 года производства, музыкальная комедия, заканчивающаяся триумфальным завершением канала Волга-Москва, который строила целая армия заключенных, 55 000 из которых были амнистированы после этого ужасающего коммунистического перевоспитания88. Проблема, с которой столкнулся Советский Союз, состояла в том, что в стране отсутствовало достаточно большое сообщество специалистов, не запятнавших себя в глазах режима остатками буржуазного идеализма во взглядах или не заклейменных как контрреволюционеры. Установление новой категории специалистов преследовало как политическую, так и практическую цель: формирование социалистического сообщества могло быть осуществлено в конечном счете только интеллигенцией, чьи интересы были идентичны социальным амбициям режима. В 1928 году, в самом начале первого пятилетнего плана, Сталин призвал к реализации ускоренной программы формирования нового слоя технических специалистов, взятых из политически благонадежных групп населения: «из среды рабочего класса, коммунистов и комсомольцев»89.

Отказ от «буржуазных» инженеров, как агентов социальной модернизации, был главной чертой широкой борьбы за создание бесклассового общества. В советской модели техническая интеллигенция не могла играть лидирующую роль, пока рабочие чахли на обочине. В конце 1920-х и в начале 1930-х годов многие инженеры были приглашены из-за рубежа и поэтому, что само собой подразумевалось, находились под подозрением или же были выходцами из более привилегированных и более образованных групп населения. Преобладающий культурный стереотип этих специалистов состоял в том, что все они вредители и саботажники. Возникший парадокс был разрешен с помощью того, что тысячи молодых советских мужчин и женщин пропустили через ускоренные курсы обучения, с тем чтобы сделать из них эффективных практиков, и в итоге получили людей с опытом, хотя без дипломов, и с незапятнанными пролетарскими характеристиками90. К 1931 году на этих курсах технической подготовки обучались 3 миллиона человек; приоритет отдавался узким практическим навыкам, связанным непосредственно с производством и строительством. Процесс индустриализации углублялся, и число практиков пошло на убыль по мере того, как появлялось все больше рабочих, прошедших обучение в технических колледжах и университетах, способных обеспечить более высокий уровень образования. Но на протяжении всех 1930-х годов подготовка технической интеллигенции, которая, с одной стороны, была лучше подготовлена с точки зрения практики, а с другой – имела менее привилегированное социальное происхождение, продолжалась. В период между 1933 и 1941 годами доля технической и управленческой интеллигенции, вышедшей из той части населения, которая обладала высшим образование, упала с 22 до 17 %, в то время как доля тех, кто поднялся на этот уровень с уровня практиков, выросла с 59 до 66 %91. Образцовой фигурой для нового, бесклассового государства стал героический инженер-рабочий. Тысячи таких специалистов были поставлены на руководящие посты, ранее занятые теми, кто в силу своего социального происхождения или образования не прошел через сито предыдущих чисток.

Предполагалось, что новые, бесклассовые общества сформируют скорее функциональные, а не социальные элиты. Этого проще было достичь в Советском Союзе, где социальные категории были весьма расплывчатыми в первые двадцать лет после 1917 года. Социальная мобильность была неизбежным последствием разрушения старых элит и общественных классов, а также насильственной индустриализации. Крестьяне переезжали в города и пополняли ряды рабочих; миллионы бывших рабочих и крестьян становились управленцами низшего звена, менеджерами и техническими работниками; еще тысячи вырастали до менеджеров и инженеров; в сталинском политбюро, в отличие от ленинского, только один член был не плебейского происхождения. Формирование очевидно современной социальной структуры позволило Советскому Союзу при Сталине создать социальные условия для уничтожения классов, унаследованных от дореволюционного периода, что также облегчило достижение сталинистского идеала – создание содружества, в котором бы доминировали люди пролетарского происхождения. Труднее оценить результаты событий в гитлеровской Германии, так как здесь идеалистам пришлось иметь дело с устоявшейся социальной структурой и унаследованными элитами. Социальный анализ национал-социализма показывает, что в социальной структуре здесь выделяются основные категории граждан: крестьяне, рабочие, «белые воротнички», независимые бизнесмены и специалисты. Вытекающий отсюда вывод о том, что диктатура не способствовала в долгосрочной перспективе эволюции социальной структуры населения Германии, что рабочий остался рабочим, инженер – инженером, тем не менее игнорирует факт значительного ускорения социальной мобильности и, более того, факт консолидации сугубо национал-социалистической элиты, отвечавшей социальному утопизму режима, точно так же, как практики отвечали предполагаемому образу коммунистического будущего.

Любые из сотен фотографий Гитлера, где он стоит в окружении групп чиновников в официальных костюмах, некоторых военных, партийных лиц, иногда членов сотен ассоциаций и корпораций, появившихся на свет после 1933 года, ярко демонстрируют до какой степени сформированная партией элита отличается от любой другой элиты, существовавшей до нее. Решение о том, что каждый должен носить форму, было связано с задачей повышения самосознания, и было задумано, по словам Гитлера, «чтобы немцы могли ходить вместе рука об руку безотносительно к их положению в обществе»92. В униформе стираются видимые различия между тем, что Гитлер называл «стрелками на брюках» и «рабочей одеждой механика». В униформе легко можно было показать с помощью запутанной системы петлиц и меток, украшающих ее, функции, которые выполняет каждый. Упор, который делался на функциях и технических задачах, которые выполнял тот или иной человек, пересекал все границы классовых различий. Важнее здесь было, как и в

Советском Союзе, то, что наблюдалось соответствие функциональных параметров и политической лояльности. Ярким примером тому служил Фриц Тодт, но были и многие другие. К концу 1930-х годов Гитлер стал продвигать по партийной иерархии людей с практическими навыками. Здесь важно отметить, что он сначала выбрал Тодта, а затем архитектора Альберта Шпеера на пост министра вооружения во время войны. Они занимали последовательно этот пост, хотя ни тот ни другой не имели какого-либо опыта в военной сфере, тогда как старшие военные чиновники были постепенно отстранены от технических и экономических обязанностей и заменены более молодыми и лояльными технократами. Руководство огромной Германской империей начиная с 1939 года находилось преимущественно в руках партийных назначенцев, которые действовали совместно с когортой более молодых чиновников, чьи техническая компетентность и членство в партии позволили им взлететь вверх по карьерной лестнице. Молодой Адольф Эйхман в 1920-х годах был мелким торговцем и дрифтером. Членство сначала в партии, а затем в СС привело его к 1939 году на высшие посты в Главном управлении безопасности; через два года его зловещая и эффективная работа по делам евреев сделала его центральной фигурой в организации геноцида93.

В партийной машине были тысячи Эйхманов. Изменения в социальном составе населения Германии были связаны с членством в партии и подчиненных ей институтах. Большая часть членов партии были рабочими и служащими, мало отличавшимися от тех, кто поднялся наверх в результате повышенной социальной мобильности в Советском Союзе. Треть тех, кто оказался в рядах СС, были по своему происхождению работниками ручного труда; в период между 1933 и 1942 годами доля рабочих, ежегодно вступающих в партию, выросла с 30 до 43 %, тогда как процент новичков партии из числа белых воротничков вырос с 26 до 32 %. К 1939 году две трети тех, кто вступил в партию, были рабочими или служащими94. Огромное число новобранцев партии или ставших членами ее организаций и учреждений были молодыми людьми. Половина тех, кто был принят в ряды СС, были моложе 30 лет, а 85 % всех его членов было меньше сорока лет95. Социальную поддержку национал-социалистический эксперимент получал, прежде всего, от послевоенного поколения, которое надеялось использовать новый институциональный аппарат для повышения своего социального статуса и полномочий не путем перехода из одного класса в другой, а с помощью преодоления всех классовых барьеров в целом. Эйхман получил свой социальный статус после 1933 года не в результате борьбы за выход из своего мелкобуржуазного мирка, чтобы пуститься в плавание в более высоких социальных областях, а благодаря своему положению офицера СС и чиновника по расовым вопросам. Партийная элита активно стремилась установить ясный социальный истеблишмент, где старые правила социальных различий и основания классового снобизма были бы разрушены. Это новое поколение элиты превратилось в самостоятельную политическую касту с собственным стилем поведения, социальные амбиции и идентичность которой строились на преданности Гитлеру и национал-социализму, отвечали расовым критериям отбора или расплывчато определенным качествам «лидерства», но не на традиционных классовых предрассудках.

Социальные последствия строительства естественного органического сообщества, руководимого разнообразной элитой партийных технократов и в условиях доминирования партийных институтов в двух системах не были различными. Целью советского проекта было создание сообщества, которое бы давало рабочим и крестьянам большие социальные возможности проявить свои исконные способности в строительстве социализма и уничтожении классов. Ярлык социальной ценности был приложен к практикам, чернорабочим и политически благонадежным пролетариям. Германское сообщество, напротив, было общностью по крови, в котором служение расе или нации почиталось всеобщим долгом и было направлено на их долговременное сохранение и в котором мерилом истинной социальной ценности служили не личные заслуги, а «расовые ценности». Очевидно, что, вопреки формальному сходству, две социальные утопии были глубоко различны по своим целям.

* * *

Ни в чем различия социального идеализма двух диктатур не проявлялись столь разительно, как в идее нового человека, которому предстояло построить новое общество и пройти через все его города. Социальные представления каждой из диктатур, коммунистов и национал-социалистов, предполагали, что граждане Утопии будут совершенно другими по существу по сравнению с оставшимися от прежних времен людьми. В своей работе 1926 года ленинградский профессор Николай Гредескул, размышляя о советском будущем, населенном новыми людьми, писал: «Они будут думать по-другому, чувствовать по-другому, у них будут другие характеры и другие взаимоотношения между собой…». Это будут люди, которых описывал Луначарский, «прекрасные люди будущего», рабочие и мыслители одновременно96. Ожидание того, что в процессе социальной революции эти люди изменятся в положительную сторону, было центральной идеей этой цели. «Пластичность организма», как предполагал Бухарин, позволит новому обществу перевоспитать своих жителей, сделав их более активными, сознательными и более добродетельными членами социалистического общества97.

Одержимость национал-социализма идеей нового человека хорошо известна. Эта идея произошла не из преобразующих возможностей социальной революции, а из физической возможности создания новой породы людей. «Но создание таких людей еще не финал истории, – как предполагают, говорил Гитлер Герману Раушингу. – Будучи биологически взлелеянным, человек, совершенно очевидно, подходит к поворотной точке. И здесь начинает выделяться новая разновидность человека…». Эту новую форму человека Гитлер назвал богочеловеком, и именно ему он придает все те черты, которые были желательны для твердого племени будущих германцев (которое, однако, было невозможно создать биологическим путем): «бесстрашный», «несокрушимый», «доминирующий», «жестокий», «неустрашимый»98. Общепринятое мнение ассоциировало национал-социализм с идеей биологического конструирования мужчин и женщин, обладающих высшими физическими достоинствами, – так называемых «арийцев» – высоких, светловолосых, с голубыми глазами, четким профилем, красиво сложенных, идеальных жителей Утопии. В этих прекрасных людях будущего Гитлер видел тот «чистый благородный материал», с которым он создаст новый прядок99.

У идеального человека был явно утопический прообраз. К концу XIX века восходят попытки ученых применять теоретические достижения биологии к человеческим популяциям. Ключевой момент этих попыток был связан с развитием эволюционной биологии, последовавшим за пионерскими работами Британского социобиолога Фрэнсиса Гальтона, который в 1881 году сформулировал понятие «евгеники» для описания идеи того, что развитие человеческой популяции можно контролировать с целью создания здорового пула генов и полноценного демографического развития. Научный интерес к вопросам контролируемой эволюции человечества вызвал мощный всплеск фантастических идей с предложениями улучшения человеческой породы, включая идею создания коллективов идеальных женщин, которых бы обслуживала небольшая группа «гостей»-мужчин, прошедших расовый отбор и ответственных только за распространение хороших видов, и ничто больше. Немецкий биолог Альфред Плетц, выдвинув в 1895 году свою версию евгенической утопии, предложил термин «расовая гигиена» [Rassenhygiene] для описания путей применения евгенических принципов, и это понятие было доминирующим в немецких дискуссиях об угасании расы и усилении расы вплоть до начала 1930-х годов100. Евгенические исследования получили на удивление широкое распространение по всему миру; они были восприняты с большим энтузиазмом как современное течение биологии, дающее возможность предотвратить социальную деградацию, разрушить устоявшиеся модели наследственных форм инвалидности и даже преступности. В Советском Союзе евгеника стала ключом к более общей стратегии постреволюционного процесса общественного самоусовершенствования. В 1921 году было основано Русское евгеническое общество, одним из первых шагов которого было создание комиссии для изучения еврейской расы101.

Центральная проблема эволюционной биологии оставалась нерешенной. Согласно основным постулатам дарвинизма, признаки наследуются; в работах французского биолога Жана Ламарка, жившего поколением ранее Дарвина, утверждалось, что возникновение приобретенных признаков связано с процессом приспособления организмов к изменениям окружающей среды и не связано с действием генов. Последователи Дарвина рассматривали природу как важнейший фактор, влияющий на биологическое развитие; те же, кто отдавал предпочтение взглядам Ламарка, полагали, что должное благотворное воздействие может улучшить состояние человека. В начале XX века эти научные дебаты оказались в центре реальной политики. Социалисты стали склоняться в сторону взглядов Ламарка, так как социальный прогресс был явно связан с изменениями в социоэкономической среде. Сам Сталин в брошюре 1906 года «Анархизм и социализм» выразил свое твердое предпочтение грубой неоламаркианской интерпретации марксизма: «Если бы обезьяна не встала на ноги, ее потомок, человек, был бы вынужден вечно ходить на четырех ногах… Сначала меняются внешние условия»102. В 1920-х годах дарвинистская биология вызвала всплеск интереса к генетике в Советском Союзе, однако изменения политической ситуации благоприятствовали ламаркистским взглядам на эволюцию. Германский ученый-социалист Рауль Каммерер попытался продемонстрировать ламаркистские принципы в действии, поставив эксперимент над жабой-повитухой. После того как его разоблачили в фальсификации результатов, он покончил с собой, однако в Советском Союзе его история стала невероятным образом сюжетом фильма, а сам Каммерер превратился в героя революционной науки103. Генетика и дарвинизм были отвергнуты как образец идеалистической буржуазной науки и в 1930 году евгеническое общество было распущено. Университеты стали закрывать кафедры генетической биологии. В 1930 году Сталин показал себя преданным последователем Ламарка; он встал на сторону зарождающейся науки об окружающей среде, печально известным представителем которой был агроном, бывший простой крестьянин Трофим Лысенко. В новой, советской системе человека полагалось не выводить, а взращивать104.

В Германии победу торжествовал Дарвин. Здесь дискуссии склонились в пользу того, что признаки наследуются и сильную энергичную расу можно создать только путем естественного отбора. «Все признаки человека, – писал Евгений Фишер, с 1926 года занимавший пост директора новообразованного Германского института евгеники, – будь то нормальные или патологические, физические или ментальные, формируются наследственными факторами»105. Многие немецкие ученые и специалисты социальных служб полагали, что наблюдающаяся долгосрочная тенденция к деградации расового пула сохранится, если, как писал прогитлеровский деятель Фриц Ленц, «в процессе размножения не получат преимущество сильные и более приспособленные представители рас»105. Важно отметить, что Гитлер полностью разделял эту концепцию. Дарвинизм соответствовал его взглядам о том, что вся жизнь – это борьба и что жизнь благоприятствует более достойным. Страницы «Mein Kampf» изобилуют ссылками на наследственную и внутреннюю природу человека как детерминирующие факторы человеческой эволюции. Для Гитлера единственным законным государством было только то, которое продвигало его лучших расовых представителей: «Политика сегодня совершенно слепа без биологического фундамента и биологических целей»107. Даже если бы ламаркистская теория не дискредитировала себя во внутригерманских войнах, Гитлер бы все равно продвигал дарвинистские взгляды самостоятельно. Национал-социалистический «новый человек» скорее родился сам, а не был создан.

Создание «нового» в биологическом отношении человека имело глубокие последствия для социальной политики Германии и ее политики в области социального обеспечения. В Веймарской республике воспроизводство здорового расового населения скорее было идеалом, чем реальностью. После 1933 года ученые и доктора, которые продвигали идею расовой гигиены, столкнулись с режимом, чьи основные социальные амбиции состояли в том, чтобы создать здоровое, разрастающееся в численности, исключительное в расовом отношении население, которому предстояло стать краеугольным камнем «народного сообщества». В 1933 году Министерство по расовой политике и Управление СС по делам рас и поселений, созданное под руководством Вальтера Дарре, набрало в свой штат докторов и академиков, разделявших взгляды, согласно которым расы могут быть эффективно защищены только с помощью принудительного и прямого медицинского вмешательства. На первом этапе было необходимо идентифицировать и расклассифицировать те физические и психологические показатели, которые подрывали расовую гигиену. Это было сделано мгновенно. Защита генетического наследия путем предотвращения условий воспроизводства среди групп населения, отмеченных как генетически неполноценные, была обеспечена Законом о предотвращении потомства с генетическими заболеваниями, который был опубликован в июле 1933 года и вступил в силу 1 января 1934 года. Обычные преступления, ассоциирующиеся с биологическими дефектами, были добавлены во второй закон, который был опубликован в ноябре 1933 года с целью борьбы с «компульсивной преступностью»108.

На практике предотвращение означало насильственную стерилизацию или кастрацию, осуществлявшиеся по приказу медицинских, социальных или правоохранительных органов. В законе, который был подготовлен д-ром Артуром Гуттом, чиновником Министерства внутренних дел и партийным энтузиастом расовой гигиены, перечислялись девять показателей, угрожающие расовой гигиене: слабоумие; шизофрения; маниакальная депрессия; наследственная эпилепсия, алкоголизм, слепота и глухота; наследственное физическое уродство; хорея Гентингтона109. Работники образования, здравоохранения и социальных служб имели право посылать своих подопечных в новые суды по делам наследственных заболеваний, которые решали, требуется ли для этих людей насильственная стерилизация во имя долгосрочных интересов расы. В большинстве случаев суды поддерживали эти рекомендации. Самая спорная категория заболеваний, слабоумие, позволяла властям отправлять на стерилизацию тысячи людей под предолгом того, что они считались скорее враждебными расовому сообществу, а не расе как таковой, – за бродяжничество, мелкие преступления, секс вне семьи, разрушительное и аномальное поведение. В первые три года действия закона в 90 % случаев следовал приказ о стерилизации, в большинстве – по подозрению в слабоумии. К 1945 году, как показывают данные, 360 000 человек были стерилизованы (около 1000 человек, совершивших сексуальные преступления, были кастрированы). Согласно профилю германского населения, составленному расовыми статистиками, под наследственные признаки подпадали около 1,6 миллиона человек, и все они должны были быть стерилизованы, чтобы очистить генетичскую копилку нации110.

Единственным способом, позволяющим отследить и исключить из нации биологических «дегенератов», был официальный скрининг всего населения. И этому невероятному предложению был дан ход в 1934 году. Все лица, попавшие под наблюдение медицинских и социальных служб, должны были предоставить подробные сведения о своей генеалогии и состоянии здоровья для базы данных, которые должны были в дальнейшем хранить сведения обо всем населении страны. 1 апреля 1935 года начала работать общенациональная сеть клиник расовой гигиены, где хранились и обрабатывались все данные. На цветных карточках указывались данные о поле индивида, этническом происхождении, генеалогия, охватывающая четыре поколения, данные о наследственных заболеваниях и о психическом состоянии, а также любые сведения о совершенных преступлениях. Степень успеха программы варьировалась от региона к региону. В Гамбурге были собраны данные о более чем миллионе человек, в Тюрингии – о полумиллионе. Были исследованы пациенты психиатрических клиник по всей Германии. В 1939 году в соответствии с приказом Гиммлера составление генетических профилей должно было стать регулярной процедурой при расследовании всех криминальных случаев, наряду с фотографированием и снятием отпечатков пальцев. В итоге сотни тысяч немцев подали свои сведения в Управление рейха по семейным исследованиям, созданное в 1935 году, чтобы доказать свою расовую и генетическую чистоту111. Наследственность стала мерой чистоты, на основе которой можно было включать в сообщество того, кто соответствовал официальным стандартам расового здоровья и родства; для тех, кто не подходил под эти стандарты, наследственные факторы становились извращенным инструментом социальной дискриминации и биологического наказания.

Те же принципы наследственности и расового здоровья вскоре стали применяться по отношению к бракам. Раса будущего зависела от мудрости выбора брачного партнера; государство оставило за собой право отказывать в оформлении нежелательных союзов. В 1935 году были приняты два закона, призванные гарантировать, что браки отвечают биологическим императивам расы. Закон «О защите немецкой крови и чести», объявленный на съезде партии в сентябре 1935 года в Нюрнберге, запрещал браки или сексуальные контакты между немцами и евреями; в следующем месяце были объявлены вне закона браки между представителями расы, имеющими незапятнанные документы о состоянии здоровья, и теми, у кого были наследственные заболевания или инвалидность. Сертификаты о состоянии здоровья и о генеалогических данных иметь было не обязательно, но в высшей степени желательно, и регистраторы могли отослать каждого желающего вступить в брак в расовую клинику в случае, если возникали какие-либо сомнения о их расовом соответствии. Тем, кто подвергся насильственной стерилизации, было разрешено вступать в брак только с бесплодными партнерами, но дисквалификация также распространялась и на обычных преступников, алкоголиков, психопатов с установленным диагнозом и на любого из 750 000 немцев, страдающих венерическими заболеваниями, в отношении которых факт заболевания был установлен. Даже после того, как бывший пациент венерической клиники успешно прошел через унизительную процедуру сдачи мочи и крови на анализ, ему или ей все равно могли отказать в разрешении на брак, если сохранялись хоть малейшие сомнения в том, что он или она излечились. Переболевшие туберкулезом, диабетики, страдающие лейкемией или астмой могли получить отказ на основе того, что все перечисленные заболевания могли нанести ущерб счастливому браку или ослабить потомство112.

Для остальной части населения брак представлялся режимом как своеобразный обет верности германскому народу, в него следовало вступать только после долгой тщательной проверки и медицинского осмотра. Партийным управлением по расовым вопросам был опубликован сборник из десяти руководств для будущих молодоженов, в котором подчеркивалось, что брак основан не только на любви, но и на расовых критериях и показателях здоровья. «Когда вы находитесь в поисках своего партнера, интересуйтесь его или ее предками!»; «Если наследственные показатели соответствуют стандартам, не оставайтесь одинокими!» и так далее, и в том же духе113. Эти же самые критерии применялись к системе брачных займов, введенных в июне 1933 года для того, чтобы бороться с безработицей, выводя женщину, вышедшую замуж, из рынка труда. За восемнадцать месяцев было выдано 365 000 займов тем супружеским парам, у которых не было биологических или социальных оснований для отказа. Половина заявок, получивших отказ, потерпели неудачу по причине физической и умственной недостаточности114. Главной целью брака было деторождение («Надежда на то, что родятся столько детей, сколько только возможно!» была конечной целью и предназначением партийного списка). Супружеские пары, не имеющие детей, официально считались как домовладения, а не семьи, и работники социальных служб и медицинские работники могли оказывать на них прямое давление (или налагать повышенные налоги) за их «промах». В то же время были предусмотрены щедрые дотации семьям с детьми: одноразовые пособия многодетным семьям, так же как и ежемесячные прогрессивные выплаты, к 1941 году стоившие государству более миллиарда марок ежегодно115. Эти выплаты могли быть конфискованы, если в семьях обнаруживались какие-либо социальные отклонения или физические недостатки. В результате целенаправленных наказаний наиболее слабых семейств естественный отбор привел к искусственному росту рождаемости.

«В моем государстве, – вещал Гитлер, – мать является самым важным гражданином». Сотни пропагандистских постеров идеализировали новый образ женщины, довольной и полноправной помощницы своего мужа, но больше всего как образец героической плодовитости. 12 августа каждого года, в день рождения матери Гитлера, тысячи беременных женщин награждались медалями, бронзовой – за четырех детей, серебряной – за шесть и семь детей и золотой – за восьмерых детей и более116. Женщина как мать и помощница, мужчина как боец и мыслитель стали стереотипами национал-социалистической риторики. И все же роль полов была более сложная, чем кажется на первый взгляд. Женщина-мать была когда-то девочкой, участвовавшей в длительных, организованных партией, прогулках на природе, выполняя свою «ежегодную обязанность», работая на земле в восемнадцать лет и насыщая свою жизнь оздоровляющей физкультурой, которая была популярной повсеместно в Европе в период между двумя войнами. В 1939 году более 14 миллионов женщин были включены в статистические данные о численности работающих граждан, что составляло 37,3 % от всей рабочей силы. С партийного календаря 1939 года на нас смотрят десять потрясающих, высокого роста подростков с тоненькими косичками, в шортах и фуфайках, все с дротиками в руке; внизу надпись: «Будущие матери». Идеальный образ новой женщины также включал силу, независимость, образец жизнестойкости и мужества; если она выполняла свой долг перед родиной, рожая детей, это тоже считалось выполнением национального долга. Во время войны СС даже продвигали идею того, что незамужние женщины могли бы рожать детей для родины без того, чтобы быть заклейменными как социальные отщепенцы. В родильных домах ведомства «Лебенсборн» почти половина из 12 000 младенцев были рождены незамужними матерями117. Но, с другой стороны, замужество даже для расово полноценных лиц не было священнодейством. В 1938 году правительство подготовило новые законы о разводах для того, чтобы привести их соответствие с приоритетами расового сообщества. Цель этих законов состояла в упрощении процедуры разводов в надежде на то, что это приведет к новым бракам с последующим рождением еще большего числа детей. В тех случаях, когда тот или другой партнер оказывался виновным в расово неприемлемом поведении, либо у него проявлялись умственные дефекты, либо тот или другой партнер дезертировал с поля боя, оставив детородный фронт в результате насильственной стерилизации или отказавшись участвовать в репродуктивном процессе, развод мог быть одобрен118.

Ядро всего народного сообщества составляла семья. Но семья не была полностью независимой единицей. В течение всего периода Третьего рейха семейная жизнь формально была подчинена императивам расового сообщества. Рождение нового человека нельзя было полностью препоручить воле природы. Удостоенным чести семьям оказывалась поддержка социальных и медицинских служб, для того чтобы предотвратить дальнейший процесс ослабления расы. Общенациональные программы скрининга, нацеленные на выявление туберкулеза, зубных инфекций у детей, и регулярные проверки семей с плохим состоянием здоровья или низкими стандартами гигиены, были предназначены для обеспечения гарантии того, дабы конечный биологический продукт как можно в большей степени приближался к расовому идеалу. Шестидневное посещение школ было заменено на пятидневное для того, чтобы оставить день для занятий организованным спортом119. Гитлерюгенд был школой для воспитания бесстрашия и интуиции, где строгая дисциплина сочеталась с раундами жестоких свободных игр и полувоенных тренингов. Также создавались специальные школы, где из юношей, демонстрирующих прекрасные внешние данные и внутреннюю силу, описанную во многих руководствах по расовым вопросам, появившихся в 1930-х годах, могли готовить будущих лидеров. Здесь, как говорил министр образования Бернгард Руст, они научаться «побеждать в борьбе за жизнь»120.

Образцом нового человека служил товарищ по партии, будущий солдат, чьи добродетели состояли в его воинской доблести и героизме, кто непреклонно нес свою трудную ношу и в ком был заложен инстинкт самопожертвования и страстная приверженность своей расе. Мальчики, носившие очки, не могли посещать специальные партийные школы. Этот идеальный образ витал над головами тех, кто создавал СС. Гиммлер, будучи рейхсфюрером СС вопреки тому, что сам носил очки, предполагал, что эти войска будут представлять собой расовый идеал нации, люди СС должны физически отличаться от всех остальных людей и будут проявлять непоколебимую преданность борьбе за чистоту крови и нации121. Вход в СС был ограничен. Для желающих вступить в его ряды была создана специальная анкета, которую заполнял каждый кандидат, с вопросами о физических кондициях, расе и личностных данных. В ней было перечислено, с удивительной бюрократической пунктуальностью, девять категорий физических признаков, начиная от «идеальных» до «деформированных». Неудивительно, что только первые четыре категории гарантировали прохождение через сито отбора. В пределах каждого раздела выделялось по 21 физическому показателю, на основании которых определяли положение человека в спектре физических типов, – «рост», «форма головы», «цвет глаз» попали в этот список наряду с более таинственными признаками, как то: «относительная длина ног», «веки», «складка века». Эта же анкета позднее использовалась по всей Европе в ходе тестирования населения оккупированных территорий, проводившегося под руководством СС с целью определения тех, кого, как представителей арийской расы, можно было бы принять на службу, и выявления тех, кого полагалось уничтожить122. Руководители СС рассматривали тестирование населения как путь создания человека, физически и ментально вооруженного для защиты расовой утопии, способного с брутальной невозмутимостью игнорировать человеческую жизнь и проявлять полное безразличие к любым моральным императивам, кроме тех, которые были связаны с биологическим выживанием.

Это и был тот «новый человек», способствовавший тому, что сначала Германия, а затем и вся оккупированная Европа превратились в огромную смертельную генетическую лабораторию. Недоброй памяти союз расовых политиков от партии и ученых, занимавшихся вопросами наследственности, был скреплен в результате привлечения докторов и научных работников в аппарат СС, занимавшийся расовыми чистками и обновлением расы. В течение всех 1930-х годов ожесточенная риторическая борьба против тех, кто загрязнял расу, шла в рамках народного сообщества, и велась она силами поколения ученых-экспертов, пользовавшихся политической возможностью воплотить научные спекуляции в жестокую реальность. Некоторые между тем отвергали наиболее радикальные версии реализации расовой утопии, но их отбросили на обочину. Когорта специалистов, приближенных к Гитлеру и Гиммлеру, получала продвижение, так как разделяла практические взгляды и моральную твердость нового, расового сообщества. Этот дьявольский союз открыл дорогу не только насильственной стерилизации и социальной изоляции, но, в конце концов, и самой стратегии истребления народов.

Из идеала биологической чистоты логически следовала политика отрицательной селекции. Профессионалы, работавшие над расовыми вопросами, подразделяли людей на расово полноценных и тех, кто, по их мнению, был «не достоин жизни», от кого исходила угроза заражения всей расы. Метафора, использованная для описания процесса очищения расы, носила узко медицинский характер. Популяция стала «телом», которое, подобно человеческому организму, постоянно подвергалось угрозе заражения всякого рода заболеваниями. Тело требовало лечения, иначе, как об этом предупреждал министр внутренних дел в 1933 году, когда был принят закон о стерилизации, наступит смерть расы123. Аналогия с состоянием здоровья человека привела к ложному впечатлению о научной обоснованности идеи о том, что все враждебное человеческому организму, должно быть удалено из него или вычищено тем или иным путем, чтобы гарантировать биологическое выживание целого. В силу этих постулатов, ставших доминирующими в дискуссиях о расовой гигиене в 1930-х годах, биологическая утопия превратилась в сообщество в равной мере абсолютное и исключительное, в котором не было места тем, кто представлял явную угрозу здоровью организма.

Круг лиц, воспринимаемых просто по причине самого факта их физического существования как биологическая опасность, не ограничивался только теми, кого в силу их наследственных данных подвергали насильственной стерилизации. Биологических врагов видели в самых разных типах людей, но все они были сгруппированы извращенным медицинским словарем под единым термином «бациллы», или «канцерогенные наросты», или «паразиты». Эти определения с особой свирепостью применялись по отношению к евреям. «Наша задача здесь сугубо хирургическая…, – заявил Йозф Геббельс, – решительный надрез, иначе наступит день, когда Европа погибнет от еврейской заразы»124. Евреев постоянно пригвождали к позорному столбу как источников разложения организма. Так, глава партийного Отдела по делам рас Герхард Вагнер заявил на съезде партии в 1935 году, что иудаизм является «инкарнацией заболевания». Евреев обвиняли и за другие проявления дегенерации – за большую склонность к преступлениям, гомосексуальности, порнографии и большую подверженность наследственному слабоумию, миопии, диабету, обвиняли в том, что именно они, как правило, были носителями наследственных отклонений125. Идея, что евреи являются носителями болезнетворных паразитов, в итоге привела к фатальной связи между биологическими и химическими исследованиями в Германии. В 1935 году правительство потребовало от всех химических лабораторий отчетов о веществах повышенной токсичности, вдыхание которых в малых дозах приводило к смерти. Проводившиеся в конце 1930-х годов в исследовательском центре ИГ Фарбен эксперименты с высокотоксичными инсектицидами привели к созданию не только нервно-паралитических газов «табун» и «зарин», использовавшихся на войне, но и высоколетального отравляющего вещества, производимого из гидроцианистой кислоты, известной как «Циклон Б». Ранние формы этого вещества использовали во время Первой мировой войны для уничтожения вшей и фумигации военных объектов и лагерей. «Циклон Б» стал использоваться для «очищения» концентрационных лагерей и лагерей для узников войны в силу его исключительной токсичности. Этот газ был впервые применен экспериментально для уничтожения людей в лагере Освенцим осенью 1941 года, а с 1942 года он стал главным средством уничтожения европейских евреев. «Антисемитизм, – как предполагают, заявил Гиммлер, – это то же самое, что уничтожение вшей»126.

Евреи не были первыми жертвами идеи расовых мер, которые необходимо было предпринять для поддержания здоровья организма, хотя они и составили огромное большинство категории «биологических» жертв. Черта между стерилизацией и уничтожением была перейдена в течение 1939 года. Весной того года Гитлер уполномочил своего личного врача эсэсовского доктора Карла Брандта и главу своей личной канцелярии Филиппа Баулера организовать убиение детей с отклонениями. Этот приказ стал поворотным моментом; переход через эту черту дал возможность начать шаг за шагом уничтожение всех тех, кто представлял биологическую угрозу, – обычных преступников, сексуальных преступников, евреев, цыган, метисов, душевнобольных. Решение начать практику убийств людей на государственном уровне проистекало из логики биологической политики режима и его наследственных приоритетов. Вслед за длительным периодом лоббировния расовой идеи наиболее экстремистски настроенными адвокатами расовой гигиены, видевшими в инвалидах постоянное биологическое пятно, а также теми, кто полагал, что цена социального обеспечения лиц, признанных расово неполноценными, слишком велика, Гитлер в конце концов одобрил решение позволить то, что он и многие другие рассматривали как милосердное освобождение от страданий и необходимость для «расового организма»127. Выбор времени для этого решения был во многом связан с наступлением войны. Гитлер за много лет до этого отмечал, что война изменит контекст расовой политики. Жизни тех, кто «был не достоин жизни», отнимали ресурсы от военных усилий и приводили к переполнению больничных палат, но прежде всего война для Гитлера стала проверкой расового здоровья и зрелости нации и таким образом служила борьбе как против внутреннего разложения, так и против внешних врагов. И в результате доктора и ученые превратились, по словам Рудольфа Рамма, берлинского академика медицины, в «биологических солдат»128.

Весь этот комплекс фантазии диктатора в сочетании с давлением со стороны профессионального сообщества привел к открытию шлюзов для организованных самим государством массовых убийств. Был дан ход программе уничтожения детей-инвалидов в специально отобранных двадцати учреждениях, которая проводилась под руководством эвфемистически названного Комитета по научной регистрации опасных наследственных заболеваний, образованного 18 апреля 1939 года. В одних случаях детям делали летальные инъекции или же давали смертельные дозы барбитуратов; в других – детям отказывали в еде и медицинской помощи до тех пор, пока они сами не умирали. Летом 1939 года Гитлер расширил эту программу, включив в нее и взрослых инвалидов. Под плотным покровом тайны тщательно отобранные служащие и врачи создали специальный отдел в Берлине, на Тиргартен-штрассе, 4 (отсюда произошел код «Т4», под которым действовала программа), в котором они руководили так называемой Благотворительной транспортной компанией помощи пациентам. Целью компании было что угодно, но только не благотворительность. Зимой 1939 года одна из камер в бранденбургской тюрьме была превращена в газостойкую камеру с маленьким загерметизированным окном и трубой для подачи газа монооксида углерода. Восемь человек инвалидов помещали в камеру и запирали. В нее впускался газ, а толпа медиков и других служащих, прильнув к небольшому отверстию, наблюдала за смертельной агонией тех, кто находился внутри129. Эксперимент был признан абсолютно удачным. Поэтому были открыты еще три умерщвляющих центра в Графенеке, Гартхайме и Зонненштайне и позже, в 1940 году, еще два в Бернбурге и Хадамере. В этих первых газовых камерах было уничтожено около 80 000 немецких калек и инвалидов.