Помоги проекту - поделись книгой:
— Послушайте, Козак, вы же умный человек, юрист, блестящую карьеру сделали, что вас занесло в эту шайку убийц?
— Вы это о чём, пан следователь? О национальной гвардии? Так я там не был.
— Перестаньте ёрничать. Вы прекрасно понимаете, про что я говорю. С нами вся Европа, весь мир. А Россия после агрессии в Крыму и Донбассе стала страной-изгоем. Скоро в Северную Корею превратится.
— Раньше вы — в Сомали.
Моя дерзость остаётся без ответа. Следователь вызывает конвой.
На следующем допросе меня ждёт сюрприз. Рядом со столом следователя на стуле сидит Катя Иванова. У меня язык присыхает к нёбу. Я не в состоянии выдавить из себя даже слова.
— Вот, Козак, к вам гостья. Надеюсь, хоть она сможет повлиять на вас.
Следователь уходит, и мы остаёмся с Катей наедине. Господи, как долго я ждал этой минуты, сколько мне пришлось пережить на пути к ней. Вот она, милая, родная, желанная, к ней я стремился через смерти и войну.
Катя бесшумно встаёт со стула и подходит ко мне.
— Бедный Данилка, как же тебе досталось! — она проводит кончиками тонких пальцев по моему лицу и шее, но в моей душе ничего не шевельнётся.
Она пуста, как эта допросная камера.
— Зачем ты здесь? — заставляю себя спросить её.
Она падает мне на грудь и, целуя моё окровавленное лицо, причитает:
— Даня, Данечка, Данила, следователь сказал, что тебя ещё можно спасти. Ты только должен выступить по телевидению с осуждением донецких сепаратистов. Текст уже готов, ты только зачитай его перед камерами. Да, будет суд, но, учитывая твоё раскаяние, тебе дадут условный срок. И ты даже сможешь послужить в украинской армии. И мы, возможно, когда-нибудь снова будем вместе. Нам же так хорошо было вдвоём.
Я безмолвен, как истукан. Не такой я представлял нашу встречу, не об этом мечтал. Вместо того, чтобы вырвать невесту из лап демонов, сам попался к ним в плен, и теперь она предлагает мне стать демоном. Хороша перспектива!
Я отстраняюсь от Кати и ледяным тоном говорю:
— Ты ошиблась, пана. Я Родину на бабу не меняю.
Она испуганно пятится к железной двери и, что есть мочи, колотит кулачками по гулкому железу.
Часть 2
От отца
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать -
В Россию можно только верить.
Глава 1
Небиблейский Яков
Неразрушимое государство русской нации сильно своим климатом, своими пространствами и ограниченностью потребностей.
О войне дед рассказывал только пьяный. И чем сильнее был градус его подпития, тем откровеннее и страшнее становились его истории. Красный, как варёный рак, от водки, опухший, воняющий потом, распластанный на металлической кровати с панцирной сеткой, стоявшей в горнице старого дома за занавеской, он казался мне героем, раненным бойцом в госпитале. И я, прижавшись к нему под мышку, не обращал никакого внимания на отвратительные запахи, а, затаив дыхание, слушал его военные рассказы. Ведь трезвый, дед войну никогда не вспоминал.
— О чём тебе рассказать, внучок? О боях на озере Хасан с японцами? С белофиннами — в Карелии? Об обороне Сталинграда? О форсировании Днепра? О взятии Сапун-горы под Севастополем? Или Кенигсберга?
И хотя все дедовские байки я слышал уже не раз, но всегда просил начать с самого начала в надежде услышать новые подробности.
— Озеро Хасан — далеко-далеко от нас, на самом Дальнем Востоке. На границе с Китаем и Кореей. А тогда, в 1938, эти страны были под японцами. Самураи и на нас хотели напасть. И если б мы им не задали жару, неизвестно, как бы война с немцами закончилась. На два фронта не сильно-то повоюешь. Меньше двух недель шли бои. Первое боевое крещение. Нашими войсками командовал маршал Блюхер. Его потом расстреляли как врага народа. Эти дни показались мне вечностью. Рядовой красноармеец, прикомандированный к артиллерийскому расчёту. И сразу в такое пекло. Японцы перешли нашу границу и захватили две сопки — Заозерную и Безымянную. Наша батарея обстреливала врага, засевшего на Заозерной сопке. 45-миллиметровая противотанковая пушка — грозное оружие. Каждый её залп оглушал напрочь. А в день мы стреляли сотни раз. Ствол пушки раскалялся докрасна. Мы только успевали заряжать. Лишённые слуха, меж собой изъяснялись жестами. Но японцев положили немерено. Пехотинцы сказывали, когда взяли сопку, вся земля там была завалена убитыми врагами.
Мой дед — Яков Иванович Козак — родился в год начала первой мировой войны, 1914, в октябре. Мой отец — Святослав Яковлевич — появился на свет в самом начале Великой Отечественной войны, в июле 1941. А в год моего рождения — 1962 — произошёл Карибский кризис и чуть не началась третья мировая война, грозившая перерасти в ядерный Апокалипсис. Трагическая закономерность, как сама пережитая эпоха.
Родители деда были выходцами с западной окраины империи. По отцовской линии родовые корни произрастали из-под Гродно, а по материнской — из Кракова. Да и фамилии у дедовой родни были польского происхождения: Глинки, Синецкие… Откуда взялась фамилия Козак, могу только догадываться. Переселенец, малоросс. И прилепилась эта кличка, скорее всего, к дедову отцу, моему прадеду Ивану уже в Сибири, потому что его родной брат носил фамилию Глинка. Вероятно, они были детьми польских дворян, сосланных в Сибирь после польского восстания в шестидесятые годы XIX века.
Проживала семья Козаков в селе Форпост на севере Омской губернии. Старожилы относились к ним, как к своим. Ведь чтобы стать в то время сибиряком, достаточно было появления первых могил предков на местном погосте. Прадед Иван на переписи записался крестьянином. Прабабка Мария отучилась три класса в церковно-приходской школе. Главное богатство, что нажили мои прадеды за совместную жизнь, — десять детей: три сына и семь дочерей.
До революции и в Гражданскую войну жили бедно, а вот в период нэпа, когда старшие сыновья подросли и стали помогать по хозяйству, Козаки выбились в крепкие середняки. Ведь трудились не покладая рук.
— Мы держали семь лошадей, три коровы, овец и птицы всякой много. Заработали на сельхозинвентарь. Сеялки, веялки, плуги, бороны — всё у нас было своё, — вспоминал дед.
Но вот в окрестных сёлах началась коллективизация. С кулаками обходились жёстко. Бравада зажиточных крестьян, что дальше Сибири не сошлют, на практике раскулачивания оказалась самообманом. Ссылали, ещё как ссылали. Сибирь оказалась куда больше их маленького обжитого мирка. Больше и суровее. Приполярный север, безразмерный восток с лютыми морозами. По сравнению с ними родное среднее Прииртышье казалось земным раем.
Якову только исполнилось четырнадцать лет, когда отец завёл с ним серьёзный разговор.
— В Тевризе, в Тутаеве уже колхозы. Вот-вот и до нас доберутся. Не знаю, запишут ли нас в кулаки или нет, но тобой, Яша, я рисковать не хочу. Прошу тебя, уезжай отсюда. Может, хоть ты спасёшься.
— Куда, папа?
— Где затеряться легче. В большой город. В Омск, хотя бы.
— А что я буду делать в городе? Я же деревенский парень. Нет уж, если надо ехать, то поеду туда, где польза от меня будет. Вон, ребята сказывали, на Алдане золото нашли. Там за год молено заработать больше, чем у нас здесь отнимут. Поеду я лучше в Якутию.
Так мой дед подростком оказался среди старателей. Почти три года он мыл золото на сибирском Клондайке, а когда вернулся в родительский дом, то никакой скотины на подворье уже не было. Отец всех лошадей и коров сам отвел в общее стадо, отдал весь земледельческий инвентарь в колхоз и одним из первых записался в его члены. Жить, конечно, снова стали бедно, подчас голодали, зато все остались живы и здоровы. Далее прибавление в семействе произошло. У Якова ещё одна сестрёнка появилась.
Золото блудный сын отдал отцу со словами: «Сестрам на приданое», а сам пошёл работать в колхоз пастухом.
Яков был парень видный. Высокий. С гривой густых кудрявых русых волос, небрежно заброшенных назад. Веселый, щедрый. Балагур и заводила. Ни дня за партой в школе не сидел, но за словом никогда в карман не лез и был первым парнем на деревне. Девкам он умел вскружить голову.
— А финн — хитрый. С ним хуже всего воевать было. Что японцы, что немцы к порядку приучены. Воевали точно по расписанию. Согласно диспозиции и по всем правилам. А финны — нет, никаких правил не признавали. От больших сражений старались уклониться, партизанили в наших тылах. Небольшие отряды одетых в белый камуфляж лыжников с автоматами внезапно появлялись из леса и громили наши обозы. И снайперы у них были толковые. Могли сутками на деревьях сидеть с винтовками. И только наш брат высунется из укрытия, тут же пуля в голову прилетает. Мы их снайперов прозвали «кукушками», раз на деревьях обитали. Вот повадилась одна такая «кукушка» нашу батарею обстреливать. Человек двадцать, подлец, положил. Не выдержал я такого издевательства и обратился к командиру: «Дозвольте мне, товарищ капитан, с этим «кукушонком» разобраться. Я — сибиряк, охотник, белку в глаз бью. Кому, как не мне, этого снайпера подкараулить». Капитан помялся, дескать, не артиллеристское это дело на снайперов охоту устраивать, но потом всё ж дал добро, потери уж больно большие на батарее были. Выдали мне маскхалат, такой же белый, как у финнов, снайперскую винтовку, и отправился я, внучок, на охоту. Три дня «кукушку» выслеживал, в снегу спал, замерзал, но выследил. Вовек не забуду удивление в глазах финна, когда ему пуля меж глаз прилетела. Я это через оптический прицел хорошо разглядел. И на старуху бывает проруха.
— А какой мороз в феврале сорокового года на Карельском перешейке стоял, я такого в Сибири не помню. Даже в Якутии зимой теплее. Всего сорок градусов, но с ихней влажностью всё равно, что наши семьдесят. Я тогда чуть пальцы на руках и ногах не отморозил. Поэтому, когда немец в июне сорок первого напал на Советский Союз, я на мобилизационный пункт пришёл в шапке, полушубке и валенках. Надо мной все добровольцы смеялись: надо же, Козак учудил, жара стоит, а он в шубе потеет. Зато в декабре этот полушубок меня согрел в окопах под Москвой.
На Великую Отечественную войну дед уходил уже человеком семейным. Со дня на день жена должна была родить. Но не дождался Яков этого ребёночка. Мой отец родился в середине июля, когда его отца эшелон увозил на фронт.
Свою любовь Яков Козак нашёл в соседнем селе Тутаеве. Звали его избранницу так же, как мать, — Марией. Маша Неупокоева была совсем других кровей, чем Козаки. Потомственная сибирячка. По отцу — все старожилы, а по матери — Екатерине Коршуновой — вообще староверы, кержаки. Если Козаков судьба кидала из бедности в достаток и обратно, то бабушкина семья никогда бедно не жила. Коршуновы — старинный купеческий род. Моя прабабушка закончила Бестужевские курсы в Санкт-Петербурге. Ещё девочкой родители возили её в Париж и Венецию. Отец с детства запомнил рассказ бабы Кати, что Венеция скоро под воду уйдёт. Поэтому, когда в современной России появилась возможность путешествовать за границей, мы с отцом первым делом поехали в Италию. Я никогда не видел его таким счастливым, как в Венеции, на мосту Риальто через Гран-канал. А в Париж я его так и не свозил. Он часто повторял фразу: «Увидеть Париж и умереть». Вместо этого мы съездили в Прагу и Вену.
Бабушка была сосватана за другого парня, служившего в армии, но деда это не остановило. Он вскружил Марии Неупокоевой голову, и она убегом ушла с Яковом из отчего дома. В войну многодетным Козакам пришлось туго. Зимой, когда дед дрался с фашистами под Москвой, бабушка тепло спеленала папу и отправилась к своей родне в Тутаево. Сорок километров в мороз, по снегу с младенцем на руках — путь не близкий. Да бабушку угораздило ещё заблудиться. Она клала папу на снег, а сама залезала на деревья и высматривала дорогу. Добрались-таки. Войну бабушка и папа прожили у бабы Кати.
— Такой мясорубки, как в Сталинграде, я за всю войну не видел. Весь город в развалинах. Приказ был ни шагу назад! Немецкая артиллерия живого места нигде не оставила. Свою пушку мы установили в полуразрушенном трёхэтажном доме. Немцы штурмовали наши укрепления по несколько раз в день. Одних только танков на нашей улице мы подбили больше десятка, о пехоте я даже не говорю. Все подступы к дому были завалены горами занесённых снегом тел. Но одну танковую атаку нам отбить не удалось. Прямым попаданием снаряд разворотил наше орудие. Командир был убит. Мне просто повезло — отошёл за снарядом. От взрыва потолок рухнул, и меня засыпало обломками. Три месяца потом пролежал в госпитале с сильной контузией. Паулюса окружали уже без меня.
Другое ранение дед получил в Крыму при взятии Сапун-горы. Об этом он старался не рассказывать. Однажды по пьянке обмолвился, что на Сиваше знакомые сапёры нашли бочку вина и в бой многие пошли с жуткого похмелья. А в третий раз он попал в госпиталь во Львове уже после победы. В Западной Украине прислужники гитлеровцев бандеровцы оказывали сопротивление и после капитуляции Германии.
Перед выпиской из госпиталя он сфотографировался. На обратной стороне карточки написал корявым почерком с многочисленными орфографическими ошибками: «На память любимому сыну Славику от папы Якова. Дорогой сын, сообщаю тебе, что я жив, здоров. Жди. Скоро приду домой. Всегда твой папа Яков. 15/IX 1945».
В поезде от Москвы до Омска встретились два родных брата-фронтовика. Старший сержант, пехотинец Семён Козак и старшина, командир орудия, артиллерист Яков Козак. Вместе и вернулись в родительский дом. Третий брат, самый младший, Тимофей, работавший учителем до войны, в 1941 году закончил курсы политруков в Томске, да так и сгинул на полях сражений. Даже место его захоронения родные, как ни старались, не смогли установить.
Маленькому Святославу шёл пятый год, когда он впервые увидел своего отца. Мальчик вначале боялся идти к незнакомому дяде, но тот достал из вещмешка бутылку мёда и угостил невообразимо вкусным лакомством, пацан оттаял и пошёл к отцу на руки. Вскоре Славик в этом красивом статном фронтовике уже души не чаял. Даже позволил ему обрить себя наголо. И вместо жиденьких волосёнок у него начали расти густые волнистые волосы, такие же, как у отца.
После войны Яков с семьёй переезжает в районный центр, старинный сибирский город Тару. Устраивается на работу в педагогическое училище завхозом, покупает дом. И тёщу — бабу Катю — перевозит к себе из Тутаева. В декабре 1946 года моя бабушка рожает двойню — девочек Раю и Сашу.
Дед очень любил детей. Младшие сестрёнки загодя занимали место у окна и ждали отца с работы. Он обязательно приносил им какие-нибудь гостинцы, а потом усаживал каждую себе на плечо, делал круг возле дома и заходил в калитку. Девчонки млели от счастья. А на велосипеде он умудрялся возить всех троих. Рая и Саша — впереди на раме, а Слава — сзади, на багажнике. Когда получал зарплату, то выдавал по 25 рублей (2,5 рубля после деноминации шестидесятых годов) бабе Кате и сыну, а мелким — Рае и Саше — по червонцу.
Муж тёти Раи дядя Рустэм говорил: «Дед Яков пять лет воевал, а потом тридцать лет победу праздновал». Действительно, дед любил выпить и погулять. В училище было своё подсобное хозяйство на отдалённой заимке — вотчина деда. Ему выделили коня по кличке Милый и бричку. На ней-то и наезжал Яков Иванович на заимку. Женщинам он нравился и, несмотря на своё семейное положение, отвечал им взаимностью. После войны мужики были в цене. А Яков, насмотревшись ужасов и смертей, дико полюбил жизнь. И все его амурные похождения были проявлением этой всепоглощающей любви к жизни. Он любил бабушку, любил детей, потом любил внуков, собак, кошек, коней. Заядлый охотник, он после войны ни разу не ходил на охоту. Далее рыбалка ему разонравилась. Другое дело — грибы. Дед был страстным грибником. У него имелся особый нюх на грибы. Уже в старости, когда он почти потерял зрение, просил меня довести его до леса. Но, оказавшись в лесу, дед преображался в мгновение ока. Нагнётся, разгребёт листву, и груздь у него в руках. Он уже ведро грибов наберёт, а я — ни одного.
Однажды зимой кто-то из обиженных Яковом мужей подпалил дом Козаков. Много имущества сгорело, пока тушили пожар.
— Что Бог даёт, то к лучшему. Главное — все живы. А добро — дело наживное, — говорил дед, обходя обгоревшие комнаты.
Ремонт в доме сделали, крышу новую. Но городок-то маленький, злые языки не укоротишь. Вот и надумал дед уехать от пересудов подальше, к фронтовому товарищу в город Россошь Воронежской области. Продали дом. И повёз дед свою семью на запад, дорогой, по которой уезжал на фронт. Когда ночью проезжали Казань, мой отец впервые в жизни увидел столько огней. В Таре в то время электричество только начинали проводить. А шёл ему уже пятнадцатый год.
Лишь одну четверть проучился Святослав Козак в школе в Россоши. К лету дед разочаровался в европейской части России и в тамошних людях.
— Скупые, каждый себе на уме. Ни выпить не с кем, ни закусить. Наварят борща и всю неделю едят.
В Тару возвращаться не было резона, но и здесь оставаться для деда было невозможно. Яков привык к людям открытым, приветливым. Сам хлебосольный хозяин, он для гостей выставлял на стол лучшее, что было в доме. В сибирских сёлах в ту пору далее замков на дверях не знали. Палкой дверь подопрут, чтобы ветер не раскрыл, и айда из дома. Никому и в голову не приходило, что кто-то чужой может залезть и своровать что-нибудь. Дед сам не раз по пьяному делу, возвращаясь с заимки, терял то гуся, то флягу с молоком. Но каждый раз люди приносили пропажу ему домой.
— Вот, Яков Иванович, потерял…
Списался дед со своим дальним родственником из Павлодара. Тот сообщил, что город — молодой, быстро развивается, строится, рабочие руки сильно нужны. Недолго думая, Яков велел жене и детям снова собираться в дорогу.
Деду и в голову тогда не пришло, что он может уехать в другую страну. Какой такой Казахстан? Русский город на том же самом Иртыше, на юге бывшей Тобольской губернии.
Купили полдома на улице Фрунзе, в самом центре, в трёх кварталах от Иртыша. Деда приняли на работу в областное УВД заведующим хозчастью, но вскоре из‑за его пристрастия к спиртному перевели в бригадиры охраны. Он и бабушку устроил на работу сторожем. Она охраняла по ночам продуктовый магазин через дорогу напротив их дома. Дед не чурался никакой работы. Себе на выпивку он зарабатывал тем, что подшивал валенки.
В Павлодаре Слава женился, Саша вышла замуж. Отец занимался лыжным спортом и с мамой познакомился на всесоюзных сборах в Мукачево. Мои родители когда-то были членами сборной СССР по лыжному спорту. Отец заочно получил юридическое образование в Томском университете. Тётя Саша закончила Институт советской торговли, а тётя Рая — строительный техникум.
Дядя Миша, муж тёти Саши, был из семьи сосланных западных украинцев из Ивано-Франковска. Дед его не любил, а выпивши, называл бандеровцем. С отчимом Михаила дедом Гришей у деда Якова на застольях дело до драки чуть не доходило. Не любил мой дед «западенцев».
Тётя Рая вышла замуж за инженера-строителя в Целинограде. По национальности он был татарином. Но к Рустэму дед относился хорошо, с уважением. Он, кстати, единственный из зятьев избежал пристрастия к «зеленому змию». Жаль, прожил недолго, как и тётя Саша, как и бабушка, чуть больше шестидесяти.
Я, как первый внук и первый племянник, собрал всю любовь своей родни. Дед подарил мне свои боевые медали. Специально пошили пиджачок под военный китель, а на него нитками, чтобы не потерял, пришили дедовы медали. Деду для меня ничего не было жалко, однажды он пьяный так расщедрился, что отдал мне далее свои ордена — Боевого Красного Знамени и Красной Звезды. Я тогда ещё в школу не ходил и не знал цену этим наградам. Один орден я променял на серию почтовых марок, а другой — на блок жевательной резинки у пацана, чей дядя был моряком и ходил в загранку. Потом, уже старшеклассником, я случайно нашёл у деда в комоде орденские книжки. И мне стало ужасно стыдно перед ним.
К шестидесяти годам дед резко стал терять зрение. Дом пришлось продать, и дед с бабушкой переехали в благоустроенную квартиру. Ему сделали операцию, но неудачно. И тогда в один день он бросил пить спиртное и курить. Быстро набрал вес, стал солидным и заказал орденские планки. Но надевал их очень редко. Только когда ходил в собес. Сколько раз я просил деда выступить у меня в школе на классном часе как фронтовику, но дед оставался непреклонен.
— Это только тыловые крысы любят лясы точить о войне. Настоящие фронтовики стараются об этом не вспоминать.
Года три бабушка прожила с трезвым мужем. А потом её не стало. Дед горевал очень сильно. С её уходом рухнул привычный для него уклад жизни. Как жить без Мани, Манечки, Муси?
Дед очень плохо видел, за ним требовался уход. А бабки на него заглядывались и в старости. Через полгода после смерти бабушки у деда появилась тётя Даша. Вдова, бывшая соседка по частному сектору. Однажды они с дедом поссорились, и тётя Даша решила его проучить. Собрала вещи и перебралась к себе в дом. Через неделю, решив, что дед достаточно наказан, она вернулась к нему. Дед открыл дверь, но в квартиру её не пустил.
— Извини, Даша. Но у меня уже Маша.
На восьмом десятке дед менял своих женщин. И хотя тётя Даша ему нравилась больше, чем тётя Маша, но это было дело принципа. Моего деда никто не бросал.
— Что за профессия такая — журналистика? — спросил он как-то меня, когда я студентом приехал домой на каникулы.
Вопрос застал меня врасплох, и я не нашёл лучшего ответа, чем слова Ленина, что «газета — это коллективный пропагандист, агитатор и организатор».
— Теперь понятно. Раньше были попы, а теперь — журналисты, — махнул дед рукой, а потом добавил. — Нужная работа.
Умер Яков Иванович Козак на Покров. Похоронен на Павлодарском кладбище, на Аллее ветеранов. В другой стране. Сам же он до конца своих дней был уверен, что живёт в Южной Сибири.
Глава 2
Проспект Степана Бандеры
Права или не права моя страна, но это моя страна.
Никогда ничего не замышляйте против России, потому что на каждую вашу хитрость она ответит своей непредсказуемой глупостью.
Явился — не запылился. А я уж, старуха, и не чаяла родного сына повидать. Не было счастья, да несчастье помогло. Садись за стол, в ногах правды нет. Что будешь: чай, кофе? Клавдия, свари нам два экспрессо. Мне — со сливками, а гостю — чёрный, с одним сахаром. Обедать он не будет. Говорит, сыт.
Не узнаёшь дедовскую квартиру? От неё только эта гостиная и осталась. На первом этаже ещё кухня, кладовка, Людмилин танцевальный зал и комната для прислуги. Второй этаж — библиотека, кабинеты, спортзал. А спальни — на третьем. Я же весь бывший обкомовский дом выкупила. Всех соседей расселила. А запросы у прежней номенклатуры, сам знаешь, какие! В Киеве, Москве и даже в израильской Хайфе пришлось квартиры покупать. Зато теперь весь дом мой. После моей смерти здесь будет музей. Завещание я уже составила. Обоим зятьям наказала: если хоть один шальной снаряд, одна пуля сюда долетит, разорю обоих, мигом без штанов останутся. И весь микрорайон — в целости и невредимости. Материальный интерес — лучший залог мира.
Да не смотри ты так на мою инвалидную коляску, как девственница на мужицкое хозяйство! Могу я ещё ходить. Видишь, вот встала сама. Только тяжело уже. Кости, суставы болят. На коляске — ловчее и по дому, и по улице.
Выходит, мой внук — бандит? Полгода бегал по Донбассу с автоматом, людей убивал, а к родной бабке так и не зашёл. Какой же он внук мне после этого? И почему я должна за него хлопотать?
Сядь! Я сказала! Коли пришёл, изволь выслушать мнение матери.
—
Я родилась в партизанском отряде накануне решающего исход войны наступления советских войск на гитлеровцев. Родителей забросили в украинское Полесье для организации партизанского движения по заданию Центра. На оккупированной территории они выполняли приказы Ставки, поэтому после освобождения Украины их не подвергли изнурительным проверкам, чреватым дальнейшим заключением в ГУЛАГ. Мой отец — командир партизанского отряда, Герой Советского Союза, мать — радистка с иконостасом орденов, не меньшим, чем у отца. После войны они были просто обречены на блестящую карьеру. Надо было только жить и работать на износ, как на войне, и партия тебя непременно замечала и двигала вперёд.
Как одержимо и неистово отец воевал с фашистами, так же он восстанавливал народное хозяйство после разрухи. Для него не было большой разницы: пускать под откос немецкие эшелоны или строить новые заводы и шахты.
«Самое дорогое у человека — это жизнь. Она даётся ему один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жёг позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, умирая, смог сказать: вся жизнь и все силы были отданы самому главному в мире — борьбе…»
Поделиться книгой: