Помоги проекту - поделись книгой:
Время уже было совсем позднее, и мы стали собираться на пароход. Мы сердечно поблагодарили наших гостеприимных и откровенных хозяев, а купец вновь принялся уверять Востротина, что ему страшно неудобно, ведь он встретил нас, дорогих и почётных гостей, в таком неприглядном виде. Если бы он знал о нашем визите заранее, то никогда не позволил бы себе пригубить рюмки. Это были его последние слова, и Востротин напрасно пытался разуверить его. Когда мы спускались по откосу к воде, на берегу и в деревне уже было всё спокойно и тихо. Как русские, так и остяки спали мертвецким сном.
В судьбе коренных народов, подобных остякам, есть нечто трагическое. Вероятно, в былые времена господствовали они на больших территориях южной части страны — на северных, а быть может, и на южных склонах Алтайских гор. А сейчас от того былого великолепия осталось только одно небольшое племя, быстро вымирающее. Расселено оно по Енисею, где с трудом добывает себе скудные средства для существования, а ведь пушного зверя с каждым годом становится всё меньше. Соболь, который в прежние годы давал им очень неплохой доход, теперь почти перевёлся, и русское правительство в результате ввело запрет на его промысел. Енисейские остяки горько о том сожалели, и это понятно, поскольку их практически лишили куска хлеба. Соболь действительно встречался теперь редко, но за зиму всё-таки удавалось поймать несколько штук, а ведь только один маленький зверёк уплачивал долги охотника за длительный срок. И как прикажете им сейчас платить по своим долгам? Этот народ действительно вымрет.
В своей интересной книге о северных районах России Сидоров высказывает мнение, что вымирание коренного населения Сибири и голод начались с 1805 года, когда там появились первые хлебные магазины и инородцы узнали вкус хлеба. До этого времени они питались исключительно мясом и рыбой и, по словам Сидорова, не знали нужды. Вероятно, в его словах есть доля правды, поскольку их запросы возросли, а вот доходы — нет. А в остальном прав был, верно, купец, с которым мы обсуждали этот вопрос, который считал, что основную роль в упадке их благосостояния играет водка. Наряду с венерическими заболеваниями — включая сифилис — именно водка была одним из их злейших врагов.
Правительство, верно, из лучших побуждений запретило продажу водки коренным народам в Туруханском крае. Но что это меняет, если запрет легко обойти? Такой запрет вообще может привести к обратному результату, поскольку водка становится запрещенным, а потому очень дорогим товаром, а это, в свою очередь, является серьёзным искусом для ведения незаконной торговли, приносящей баснословные барыши. В южном районе торговля водкой разрешена, а потому цены на неё там ниже, но нет никаких сведений, что там из-за этого больше страдают инородцы. Поскольку она не так дорога, то им и не приходится отдавать последние гроши, чтобы заполучить её.
Искоренить продажу и потребление водки не очень-то легко, но возможно — при очень строгом контроле. Один из купцов, с кем мы говорили во время нашего путешествия, заявил нам, что и он продаёт водку коренному населению, когда они приезжают в его деревню за покупками. «Потому что, — сказал он, — если я им не продам её, то это сделает любой другой купец, а я прогорю тогда, а он, другой, переманит у меня покупателей и получит право на покупку всей пушнины». А так почти все инородцы были должны ему ещё с прошлой зимы, а если он не продаст им горячительное, то потеряет и имеющийся уже долг. Так что уж лучше продать им водку. Да и не так-то много они получают! Купец рассказал, что как только они приезжают в деревню, то немедленно выпивают водочки по этому случаю, а потом ещё добавляют после окончания торговли. Этих двух раз им более чем достаточно, чтобы опьянеть, во всяком случае большинству из них. Ведь для них это единственная радость, и многие напиваются до полного бесчувствия — и мужчины, и женщины. Он сам много раз предлагал им купить масла вместо водки, но хотя они и очень любят масло, которое даже покупают про запас в зиму, предпочитают водку. И никак их не переубедить.
Отношения между купцами и инородцами, которые находятся у них практически в кабале, очень напоминают мне отношения, которые были в прежние времена на Севере Норвегии между местными рыбаками и перекупщиками рыбы, и такие же, какие и сейчас продолжаются и в Исландии. И рыбаку, и охотнику очень удобно, что торговец ссужает его товарами впрок, когда он находится в затруднительном материальном положении, при условии возвращения денег, когда они появятся. Однако должник полностью попадает в зависимость от торговца, и для последнего ситуация очень выгодная, поскольку он сам назначает цены на свои товары, а также цены, по которым скупает мех и рыбу в счёт погашения долга. И тут уж мало кто из торгашей может удержаться от соблазна нажиться на несчастном должнике. Как правило, охотник и рыбак не получают хорошей цены на добытого зверя и выловленную рыбу. Если же у купца появляется такое средство воздействия на покупателя, как водка, то взаимоотношения между ними и вовсе становятся неравными.
Большинство остяков, которые обитают в этих краях, приехали сейчас в Сумарокове. В лодках их, пожалуй, было не меньше двухсот человек. А мне говорили, что енисейских остяков всего 700 душ. Доннер, однако, писал мне, что их 900, и я полагаю, что он прав. Они живут по Енисею и его северным притокам, отсюда и к северу от Туруханска. Но остяки очень быстро вымирают.
Как я уже говорил, остяки не так давно жили на обширных пространствах в Азии и делились на многочисленные племена. Кастрен в первой половине XIX века нашёл только пять человек из одного из остяцких племён — так называемых коттов[80]. Они жили по Агулу, притоку Кана, впадающего в Енисей. Другие родственные им племена слились к тому времени с тюрками или татарами или же совершенно исчезли. Кастрен считал, что в его времена едва оставалось тысяча енисейских остяков, которые были обязаны платить дань. Но ведь были ещё дети и женщины, но их числа Кастрен не знал. По сведениям Сидорова, в 1862 году в Туруханском крае по результатам переписи остяков насчитывалось 888 мужчин и 716 женщин, но неизвестно, шла ли речь обо всех остяках или только о енисейских. В настоящее время число енисейских остяков сократилось до 900.
Когда мы вернулись на борт, то никак не могли решить, что будем делать на следующее утро. Лоцман хотел сняться с якоря в четыре утра, чтобы успеть засветло пройти Осиновские пороги. Нам же хотелось пожертвовать часа три на исследование жизни остяков, потому что было очевидно: другой такой возможности нам не представится. Было трудно принять правильное решение, поскольку мы хотели и в Красноярск прибыть вовремя, и пороги пройти при свете дня. Тем не менее решили всё-таки задержаться, и природа подтвердила, что мы сделали правильный выбор.
В пять утра, когда мы встали, чтобы отправиться на берег и посмотреть на проснувшихся и пришедших в себя остяков, оказалось, что на реку опустился такой густой туман, что не видно даже ближайшего берега. Поэтому не могло быть и речи, чтобы отправиться дальше.
Мы вновь улеглись в постели, а на берег сошли только в семь, когда услышали звуки пробудившейся там жизни. Вокруг лодок были разложены костры, на которых каждая остяцкая семья варила себе еду и кипятила чай. Люди выходили к кострам, усаживались группками вокруг котелков с чаем и принимались за завтрак. В большинстве своём это были женщины. Вскоре один за другим из лодок стали выползать и мужчины, которые также усаживались за еду. Они были трезвы.
Остяцкие лодки построены с берестяной крышей, под которой получается нечто вроде каюты. Это отличное место для ночёвки всей семьёй, во всяком случае не хуже, чем в шалаше, вот только там, конечно, очень низкая крыша. Лодки служат довольно уютными домиками своим хозяевам во время их многочисленных разъездов. Сами лодки совершенно плоскодонны, а нос сильно выступает вперёд. Когда лодки причаливают к берегу, носы эти далеко «въезжают» на песок, и таким образом можно сойти на сушу, практически не замочив ног. У остяков есть даже специальные лесенки с вырубленными ступеньками, которые могут перебрасываться с носа на песок наподобие сходней, если лодка вдруг не может подойти слишком близко к берегу.
Когда я увидел первого остяка, у меня возникло впечатление, что он очень похож на татарина. Не изменил я своего мнения и здесь. Я увидел много женских и мужских лиц, которые смело бы мог назвать татарскими. В целом же они выглядели не европейцами. И ещё мне показалось, что во многих из них есть примесь русской крови. Особенно бросалось в глаза, что многие мужчины были русоволосыми, а у двоих-троих из них были и светлые бороды. Впрочем, не берусь судить, является ли светлый цвет волос результатом примеси русской крови или он был у этого народа с самого начала. Если самоеды были блондинами изначально, то приходится признать, что обилие среди них черноволосых людей можно объяснить только смешением с другими народами — например, с тунгусами, хотя это утверждение спорно. Однако нет сомнений в том, что темноволосых остяков больше, чем блондинов. Бороды у многих из них были длиннее и гуще, чем можно было предположить у азиатского народа. Но, с другой стороны, бородатых мужчин было вообще не очень много. Женщины же выглядят больше азиатами, чем мужчины. Однако раскосых глаз у них я не заметил.
Среди мужчин мне удалось подметить несколько типов. У одних были широкоскулые лица с плоским и широким носом. Другие же овалом лица и узким длинным носом походили на европейцев. Иногда из-за высоких дуг бровей глаза казались несколько раскосыми. Не знаю, какой из двух описанных мною типов можно считать изначально «остяцким».
Первый тип (широкоскулый) имеет много общего с другими представителями коренных народов, живущих поблизости, — тунгусов, остяков и самоедов. Другой, я рискну предположить, всё-таки появился в результате смешения с европейцами, хотя эти остяки и не похожи на русских, да и бороды у них более жидкие. Однако в своём подавляющем большинстве представители обоих типов темноволосые, почти чёрные, но я уже говорил, что встречаются и русые енисейские остяки. Цвет лица, вернее, цвет кожи, у них всех светлый, а не такой смуглый или даже коричневатый, как, например, у тунгусов.
У одного из костров женщина варила подобие каши из ржаной муки, в которой попадались комки. Она вынимала эти комочки, растирала их в своей кривой узкой ручке и опять бросала в котёл. Мука больше походила на отруби. Женщина сказала, что варит еду для собак. Она в принципе ничем не отличалась от каши, которой кормят собак дома в Норвегии. Рядом с ней сидел мужчина и завтракал. У него был вытянутое лицо и борода с серебряными нитями. Мне показалась, что в нём много русской крови. Среди енисейских остяков у многих мужчин были бороды с проседью, что вообще-то редко встречается у инородцев. Востротин спросил у остяка, какой размер его долга купцу. Тот сначала засунул в рот несколько маленьких рыбок, запил их чаем и ответил: «Пятьсот рублей!» В прошлом году он поймал всего четыре белки (я уже писал, что и белки, и зайцы массово гибли). А рыбы за лето он наловил всего три пуда. Ну и надо ещё прибавить три лосиные шкуры. Так что расплачиваться с долгом было практически нечем. Другие остяки говорили, что поймали четыре пуда, кто-то пять и даже десять. И только один выловил 100 пудов, но это ему повезло в одном из притоков Енисея, и это была одна сплошная мелочь, а не рыба.
Удивительно, что, несмотря на очевидную бедность и отсутствие радужных перспектив на будущее, остяки казались довольны жизнью и были веселы. Сразу после завтрака они собирались отправиться в обратный путь, в родные становища, чтобы остаться зазимовать там. Они купили нужные припасы и упились водкой, так что делать им тут было решительно нечего. Они должны были возвращаться в родные леса, где и останутся на зиму. Скоро они стали уже нагружать свои лодки, и по всему берегу закипела работа. Они укладывали вещи на берестяные крыши своих «кают», эта было женское дело.
Пока мы стояли возле старика с длинной бородой, сидевшего скрестив ноги у костра, и разговаривали с ним, из лодки по соседству до нас доносилось громкое и монотонное пение. Востротин не выдержал и заглянул в лодку. Там был мужчина. Востротин поинтересовался, не пьян ли он, но остяк ответил, что трезв, а поёт потому, что часто так делает. Он вылез из лодки, уселся у костра и зажёг трубку. Он действительно был абсолютно трезв. Вскоре к нам присоединились ещё несколько мужчин из других лодок. Набралось десять или двенадцать остяков мужского пола, а затем подошли две женщины вместе с ребятишками. Среди пёстрой компании попадались очень характерные типы. Большинство мужчин были черноволосы, но двое или трое были русыми и почти все безбородые. Но тут я должен сказать, что с бородой ходят, как правило, люди постарше. Наша же компания было довольно молодой. Бросалось в глаза, что ничего не делали, а курили, смеялись и болтали только мужчины, тогда как женщины работали — сначала готовили завтрак, а потом укладывали вещи в лодки. В Европе же всё наоборот: время за болтовнёй проводят женщины.
Мы пошли по берегу на юг. Там было много лодок, а остяки сидели прямо возле котелков с чаем и завтракали. Тут же русские осматривали свои сети, готовясь выйти на рыбную ловлю. Всё вокруг было в движении. На уже спущенных лодках завершали последние приготовления к отплытию остяцкие женщины. Туман уже начал редеть, и сквозь белёсую пелену даже пробивалось яркое солнышко.
Целая группа женщин сидела в одном из шалашей и ела, а совершенно голый ребёнок лежал в люльке.
Тут нам рассказали, что в становище есть самый настоящий шаман. Когда мы сказали, что хотим посмотреть на него, его тут же позвали, и он появился из одной из лодок в сопровождении молодого мужчины, державшего его под руку. Шаман был совершенно слеп. Он подтвердил нам, что действительно является шаманом, но для камлания ему нужно время подготовиться и отдельный чум. Однако было уже достаточно ясно, и нам надо было спешить дальше, о чём я и сказал колдуну. Но тут выяснилось, что шаман успеет быстро надеть малое облачение. Помощник тотчас же сбегал за одеянием. Священные предметы хранились в маленьком четырёхугольном деревянном ящичке, совершенно новом на вид, а на крышке был вырезан крест. Шамана сопроводили в чум, где он уселся скрестив ноги и поставил перед собой ящичек. Вместе с компанией молодых остяков мы втиснулись в чум и уселись тоже прямо на землю.
Ящичек тожественно открыли, и в нём оказалась медная корона с крестом наверху, очень напоминающая короны средневековых королей, но Востротин и Лорис-Меликов позднее пояснили мне, что это был русский брачный венец. Было там ещё и жалкое подобие ризы священника с крестами и орнаментами. Шаман надел венец и ризу. Представление должно было начаться. Но тут слепец сделал долгую паузу, а потом заявил: сначала надо заплатить по рублю с человека, или он не будет камлать. Три рубля были уплачены. Он ощупал их и позвенел ими, словно хотел убедиться, что деньги настоящие. Не странно ли, что духовенство всех народов и всех времён — и языческое и христианское — знало цену деньгам!
Наконец камлание началось. Шаман затянул дребезжащим голосом монотонный напев с переливами, непрестанно творя крестное знамение, как это делает русский священник. Потом поднял голову, простёр руки к небесам и возвысил голос, словно призывал Царя Небесного. Затем склонил голову к земле и тихо что-то забормотал — верно, заклинал подземных духов. Он был большим комедиантом и изо всех сил старался подражать священникам.
Но вот он вошёл в раж. Снял с себя корону надел её на голову своему помощнику, а сам уселся на свой деревянный ящичек. Пение становилось всё громче, а жесты неудержимее. Время от времени следовали припевы (или что это было?), которые подхватывали присутствовавшие остяки. Вернее, это было похоже на службу в церкви, когда отдельные фразы, произносимые священником, повторяют хором прихожане. Он всё больше впадал в транс и выпрямился во весь рост, наверное ощущая себя в непосредственной близости от Царя Небесного. В голосе его зазвучали какие-то дикие звуки, но тут у чума залаяла собака. Шаман резко остановился и замолчал, потом опустился на землю и пробормотал, что ему помешала собака, а она — «нечистое животное, потому что ест экскременты». Пришлось начинать всё сначала, и представление повторилось во всех подробностях, под всё то же монотонное пение, а потом голос стал возвышаться, начал дрожать и переливаться.
Наконец он начал изрекать предсказания, сказал, что в чуме находятся иностранец и ещё один человек, близко стоящий к царю (надо полагать, это имелся в виду Востротин — член Государственной думы), и, наконец, третий, хитрый тип, которого надо опасаться (наверное, он указывал на дипломата Лорис-Меликова). Он заявил нам, что скоро начнётся большая всеобщая война. Но времени слушать его дальше у нас совсем не было, потому что пора было отправляться в путь.
Когда же на шамана надевают полное облачение, то вокруг расставляют фигуры медведей и других диких лесных животных. Если камлание продолжается долго, то шаман может впасть в самый настоящий транс, который передаётся и зрителям, которые в результате становятся совершенно невменяемыми.
О религии енисейских остяков Кастрен говорит, что хотя они и христиане, но поклоняются трём главным богам. Это бог неба, которого называют Есь[81] богиня подземного царства Хоседэм[82] и, наконец, бог природы, медведь. Про медведя говорят, что он просто носит маску зверя, а на самом деле за ней скрывается человек божественной силы и знания. Такие же представления есть, по свидетельству Кастрена, и у тунгусов, и у самоедов, и у других финских племён, а я могу к этому добавить и верования моего народа. Медведи часто оказываются принцами в звериной шкуре, а в народе верят, что медведь может поспорить силой с десятью мужчинами, а умом — с двенадцатью. Енисейские остяки верят, что медведь сторожит подземный мир, власть над которым он делит с богиней. Хотя они, вероятно, оба подчиняются богу неба.
Шаманы, по представлениям первобытных народов, находятся в тесном общении с надземными и подземными силами, которые даруют им силу исцеления болезней, заклинания и изгнания злых духов и предсказания будущего. Этим они похожи на норвежских гадалок, которых можно назвать пережитком язычества.
Тем временем окончательно прояснело, и мы больше не могли терять время. Мы должны были вернуться на пароход как можно быстрее, чтобы немедленно тронуться в путь. Большинство из остяков тоже было готово плыть дальше. Картина их отправления была очень живописна. Шестами отталкивались они от берега на фоне золотящего воду солнца, а туман тем временем продолжал клубиться у берега чуть южнее. Кругом кипела жизнь и царила суматоха. Многие остяки стояли на крышах своих челнов и принимали с берега пожитки, которые потом сбрасывали в лодку.
Из Сумарокова в Енисейск
В десять утра мы снялись с якоря и пошли на юг от оживлённой ярмарки. Вслед за нами одна за другой стали отчаливать и остяцкие лодки. Скоро уже вся флотилия этого таинственного народа должна была отправиться к своим лесам, оставив деревню справлять полугодовые поминки. Если поминки будут такими же бурными, как и вчерашняя репетиция, то скучать им не придётся. А нам сейчас надо было думать о том, как добраться до порогов как можно быстрее. Уже прошла большая часть дня, но мотор отлично работал, а погода была солнечная и безветренная, и мы быстро продвигались вперёд.
Поросшие лесом кряжи, которые мы видели восточнее Енисея, теперь подступили к самой реке. Южнее Сумарокова такие кряжи пересекают реку, переходят на её западный берег и тянутся далее на юг вдоль Енисея. В результате западный берег становится невероятно высоким. Восточный же берег здесь намного ровнее и ниже западного, но и по нему тянется лесистый отрог, немного уходя в глубь долины. Лишь значительно южнее, там, где река делает резкий поворот, этот кряж подступает близко к берегу. Тут западный берег становится низким, и отрог от Сумарокова уходит на юг в глубь долины и, насколько можно судить, доходит до гор у южных порогов.
Если я не ошибаюсь, поскольку разглядеть издалека довольно сложно, эти кряжи состоят из рыхлого материала. Во многих местах заметны следы обвалов и глубокие русла, которые прорыли небольшие ручейки с осыпавшимися берегами. Вокруг только песок да глина. Но я думаю, что это лишь верхний слой, под которым скрываются твёрдые горные породы.
Мы прошли мимо Подкаменной Тунгуски, где начинается «страна золота». Вдоль этой реки по направлению к горам на восток и на юг по восточному берегу Енисея находятся богатейшие золотоносные места Сибири. По словам Востротина, который и сам является владельцем золотых приисков, первый раз золото было найдено вблизи Ангары в 1838 году, а в сороковые годы — ещё дальше к северу. Существует предание, что первые крупинки золота были найдены коренными жителями в зобу у глухаря. И скоро сюда хлынули искатели золота со всей страны, которые стали мыть песок вдоль берегов. Первыми появились жители Урала, а затем уж приехали из Петербурга и других мест России. На одном участке намыли 20 000 пудов золота, на другом — 18 000. То есть всего добыли 38 000 пудов (608 000 килограммов) в указанных мною двух самых богатых на золото районах по Енисею. Половина этого количества была добыта на небольших пространствах по берегам двух узких речушек, текущих к северу и югу от водораздела между рекой Пит и Подкаменной Тунгуской.
Для края открытие золотоносных мест имело свои достоинства и недостатки. Для деревень вдоль Енисея, где добывали золото, конечно, это было дополнительным источником доходов. Кроме того, многие местные жители разбогатели, сами начав добывать золото, а некоторые купили себе прииски. Изменился к лучшему и внешний вид сёл и деревень к югу вдоль Енисея. Однако цены на рабочую силу и продукты резко выросли — и это очень невыгодно для местного населения, живущего к северу от золотых приисков в Туруханском крае. Для жителей тех мест выгода была минимальная. Кроме того, во многих деревнях и сёлах наступила настоящая нужда, поскольку резко подорожали привозимые предметы первой необходимости. Местные же товары остались в прежней цене — за исключением рыбы. Так и получилось, что улучшение жизни в южной части края обернулась резким его ухудшением в северном районе.
Мы начали приближаться к порогам уже ближе к вечеру. Вверх по реке стали встречаться красивые острова, поросшие лесом. Берега их больше походили на хорошо ухоженный парк, в котором лиственные деревья (преимущественно берёза) росли вперемешку с хвойными. Почва же под деревьями была так чиста, что невольно хотелось разглядеть усыпанные песком дорожки для прогулок. Но вот на западном берегу появились скалистые утесы, а затем возникли они и на восточном берегу — из глинистого сланца с белыми прожилками. Гладкие отвесные утёсы с поросшей лесом вершиной напомнили мне родную Норвегию. Прямо посередине Енисея вверх по течению раскинулся скалистый Монастырский остров.
Кряжи по обеим сторонам Енисея сложены, вероятно, из твёрдых пород. Они везде приблизительно одной и той же высоты и находятся, судя по всему, на одной и той же высоте с более северными отрогами, сложенными из рыхлых пород. Кряжи на восточном берегу практически плоские и, с моей точки зрения, показывают тот первоначальный уровень почвы, в котором река прорыла себе русло.
Течение становилось всё сильнее и сильнее после того, как мы обогнули Монастырский остров и стали приближаться вплотную к порогам.
Но вот скалистые берега расступились, и мы увидели устремлявшиеся к нам сверкающие потоки воды, пенящиеся на камнях. Величественное зрелище! Пенилась вода лишь у берегов, а в середине реки скорость течения выравнивала поверхность Енисея, на которой лишь тут и там возникали водовороты и обозначались быстрины. Пароход дрожал от силы натиска Енисея и пробирался вперёд под выступающим лесистым берегом.
Мы использовали обратное течение, насколько это было возможно, но, пройдя Монастырский остров, вынуждены были пойти практически поперёк реки, чтобы достичь маленького острова у противоположного берега. Нас сносило огромной силой течения. Стало смеркаться. Над тёмным лесом по обоим берегам Енисея висели грозные тёмные облака, а под нами неслись с бешеной скоростью массы воды. Невольно чувствовалось, что мы находимся во власти дикой природы.
По другую сторону островка нам удалось попасть в более спокойное течение, но уже скоро мы вновь оказались во власти бурной реки, пока наконец не добрались до противоположного берега.
Вечер выдался на редкость мрачным. На западе собирались грозовые тучи, сквозь которые с трудом пробивался одинокий лучик садящегося солнца. Тёмная вода стремительно неслась мимо нас. Великая сила была заключена в реке!
Выше по течению берега почти смыкались, и река с ещё большим неистовством пробивала себе путь. Мы еле-еле двигались вдоль берега, но вскоре попали в более спокойное течение и прошли большой отрезок реки, а в семь вечера бросили якорь у песчаного островка. На берегу неподалёку горел костёр. Наверное, там остановились на ночлег рыбаки.
Проходя последние пороги, мы видели на берегу много домиков. В них живут зимой рыбаки, которые ловят осетров подо льдом в ямах между камнями порогов, глубина которых достигает более 60 метров. Осетры устраиваются в таких ямах на зимовку.
На следующее утро мы пошли по порогам дальше вверх по течению. Фарватер был отмечен красными и белыми вехами и крупными бакенами, ведь тут много банок и подводных камней.
Востротин рассказал, как тут приспособились в лютый мороз зимой избавляться от камней на дне и песчаных банок. Для этого в толще речного льда выдалбливают глубокую яму, но лёд при этом насквозь не пробивают. К следующему дню толщина льда увеличивается, и тогда яму вновь углубляют. И так день за днём человек заставляет воду замерзать на всё большей глубине, пока наконец не доберётся до дна. В результате получается ледяная шахта, в которой удобно работать, оставаясь сухим и удаляя камни со дна река или вычерпывая песок где нужно. Это отличный способ заставить суровую природу работать на себя.
Востротин также рассказал, что подобный способ применяется золотоискателями в руслах рек и на болотах. В реке легко таким образом достичь дна и взять пробы песка. На берегах болот поступают иначе. Зимой, когда всё вокруг сковывает морозом, золотоискатели разводят костёр на земле и оттаивают таким образом верхние слои почвы, которые затем удаляют. И так несколько раз. Когда же достигают желаемой глубины, берут пробу. Кроме того, если сделать несколько ям одинаковой глубины одну возле другой, то получается поперечный разрез. Так можно узнать расположение и наличие золотоносных пластов.
Утро выдалось по-осеннему хмурым, с дождём и холодным ветром, но потом разъяснело и показалось солнце. Этот день был знаменателен тем, что именно сегодня мы должны были добраться до первого пункта, откуда поддерживалась связь с внешним миром. Мы рассчитывали оказаться в Ворогове уже после обеда, а там была телеграфная станция. Неужели нас там ждут телеграммы?
После порогов берега опять стали ниже и состояли из рыхлых пород, большей частью из песка, как и прежде, и вокруг опять была плоская местность.
После обеда мы обогнали лодку, наполненную рыболовной сетью. В ней сидели несколько женщин и один мужчина на руле, а по берегу шёл ещё один. Он-то вместе со своей собакой и тащил лодку на длинном канате против течения. Эти люди ездили на рыбалку и теперь возвращались домой. Немного поодаль на берегу курился голубой дымок. Там в густом ивняке стояли несколько шалашей в ряд, а на песке лежали вытащенные из воды лодки и сушились сети. Картина живо напомнила мне индейский лагерь из романов Фенимора Купера, не хватало только, чтобы из кустов на берег к вигвамам вышел Убийца Оленей[83] с копьём в компании вождей краснокожих с орлиными перьями в чёрных волосах. Но вместо воинственных дикарей мы увидели лишь мирных русских, греющихся на солнышке, а к ним приближалась лодка, которую тащили мужчина и собака.
Вдалеке я увидел белые стены и купола церкви в Ворогове, возвышавшиеся над лесом и равниной. А в бинокль я смог даже разглядеть крыши деревенских домов. Теперь надо было написать телеграммы, которые мы хотели отправить. Времени у нас было мало, на долгую остановку его тратить не было смысла. Я должен был оказаться в Енисейске не позже 21 сентября.
Наконец около четырёх дня мы бросили якорь и сошли на берег. Как и во всех сибирских сёлах, дорога с берега на косогор шла через кучи коровьего навоза, который ежегодно выбрасывался к реке. Так очищались улицы, которые тоже были сплошь покрыты коровьим навозом. Если сойдёшь с пешеходных мостков, которые были сделаны по обеим сторонам улицы, то увязнуть в навозе по щиколотку было проще простого. Особенно плохо бывает после дождей, когда навоз превращается в жижу. Так случилось и сегодня. А удобрять собственную землю навозом сибирский крестьянин ещё не научился. Он воображает, что навоз лишь портит её. И до строительства хлева, в котором можно было бы хранить навоз, он тоже ещё не дошёл. Поэтому коровы свободно гуляют по улицам.
Не успели мы подняться на косогор, как Востротин, само собой, тут же встретил знакомого, восторженно приветствовавшего его как старого друга. У знакомого было мужественное лицо с русой бородой, совсем как у норвежского бонда[84]. Впоследствии я узнал, что это был политический единомышленник Востротина, который способствовал его избранию в Думу. Он взялся показать нам дорогу на телеграф и, сгоняя коров с деревянного тротуара, проводил до маленького домика, где располагались телеграф, почта и сберегательная касса[85].
За стойкой стоял телеграфист в форме. Нам телеграмм не было, так что оставалось утешиться старой поговоркой «Отсутствие новостей — уже хорошая новость», потому что дурные имеют обыкновение приходить очень быстро. Кроме того, оказалось, что мы не можем отправить из Ворогова телеграммы, написанные нашими латинскими буквами. Здесь могли передавать только русский алфавит. И послать телеграмму в Норвегию и любое другое место за пределами России тоже было невозможно. Но инженеру Вурцелю я послать телеграмму мог, что и сделал при помощи своих русских друзей. Я написал ему, что рассчитываю прибыть в Красноярск до 25 сентября, а Востротин телеграфировал своему брату в Енисейск и попросил его послать оттуда телеграмму на одном из западноевропейских языков домой моим детям, что я ещё жив и прошу их немедленно телеграфировать мне в Енисейск.
На телеграфной станции работало четыре человека, и все были одеты в форму, как и положено в этой «стране мундира»[86]. Но телеграфировать им особо было нечего. За последние две недели пришла всего одна телеграмма, и четыре человека, смею заметить, были в состоянии справиться с такой нагрузкой. Думаю, что этот телеграф мог посоревноваться с норвежской станций на Шпицбергене, где в зимние месяцы, насколько мне известно, норвежское государство зарабатывало больше денег на продаже щенков ездовых собак, чем на телеграммах.
Востротин послал несколько телеграмм, и Лорис-Меликов сделал то же самое. Так что четырём телеграфистам была задана работа, которой было больше, чем за многие месяцы.
После того как покончили с телеграммами, Востротин отправился к своему приятелю купцу, чтобы купить продукты. Он всегда внимательно следил за тем, что мы едим, потому что считал себя хозяином, принимающим дорогих гостей в родном краю, и надо признать, что он был отличным хозяином. В лавке я встретил пьяного тунгуса, который жёлтым цветом лица разительно отличался от других представителей коренных народов, встреченных нами ранее. На лице у него была татуировка. Два полумесяца шли от уголков глаз вдоль щёк до самого подбородка. Похоже, это обычная татуировка для тунгусов[87]. Миддендорф даёт рисунки подобных. Было довольно странно, что за всё время путешествия это был первый встреченный нами тунгус, хотя их очень много в этом краю. Мне объяснили, что тунгусы — народ довольно богатый, у них много оленей, которых надо пасти, поэтому они по большей части и живут в лесах и практически не занимаются рыбной ловлей, как более бедные енисейские остяки, у которых есть только собаки, жёны, дети да ещё кое-какой скарб, который они везде с собой и возят.
Нам надо было торопиться на пароход. На берегу тем временем к Лорис-Меликову пристал другой купец, который стал его расспрашивать, почему это мы пошли в лавку к другому торговцу, ведь у него ничего нет путного, а если и есть, так всё украдено у него, честного купца. Он утверждал, что он — самый тут главный и именно к нему мы и должны были направить свои стопы. Востротин позже объяснил нам, что этот торговец — пришлый, обосновался тут совсем недавно и отличается большим консерватизмом, в то время как другой — либерал. Последний успел на прощание привезти нам в лодке сушёной рыбы в подарок.
Мы немного подождали команду, которая тоже сошла на берег отправить телеграммы, и развлекались тем, что, сидя на палубе, наблюдали на происходящим на берегу. Там мало-помалу собралась целая толпа народа, потому что на нас явились поглазеть многие мужики, бабы и ребятишки. Вероятно, приход в их село «Омуля» был большим событием в их однообразной жизни. Они в большинстве своём открытые и доверчивые люди, среди них было много светловолосых и русых. И вообще я мог бы запросто принять их за корабелов, живущих где-нибудь в деревушке на берегу фьорда в Норвегии.
Скоро к толпе присоединился и младший телеграфист в форме, у которого именно сейчас появилось время пойти погулять, и работа — наши телеграммы — была ему в том не помеха. Но, наверное, и это работа не была срочной, как и всё остальное в этой стране, где не любят торопиться. Да и на почте, верно, остались ещё трое служащих, которые в состоянии отослать телеграммы. А этот подошёл к группке девушек и стал развлекать их. Вскоре на берег спустился ещё один парень, с корзиной провизии и котелком. Завязалась оживлённая беседа, а потом все они пошли к одной из лодок, уложили свои пожитки и отчалили. Было очевидно, что молодые люди отправились на вечернюю прогулку, которая могла перерасти и в ночную. Они так весело смеялись и были так по-юношески счастливы, что я надеялся, они отлично проведут время. Телеграфист сидел на руле. Так что наши телеграммы остались на попечении троих остальных.
Но вот на борт вернулась команда, мы подняли якорь и около половины шестого вечера отправились дальше. Шли мы долго, благо ярко светила луна, а погода была хорошей. Только в десять, преодолев порядочное расстояние, мы встали на якорь.
Была тихая прекрасная ночь. Кругом была безграничная синь и блестящая гладь воды, в которой, как в зеркале, отражались прибрежные берёзы. На восток от нас на крутом обрыве чёрной стеной стоял лес. Он был как мираж в призрачном лунном свете. Удивительная тишина царила в лесу, где бледные лучи луны с трудом пробивались сквозь листву, а деревья отбрасывали тень на землю. Странно, что эти дремучие необозримые леса с их реками и проживающими тут туземцами никогда не пленяли детской фантазии, как девственные леса Америки с их краснокожими обитателями. Названия рек: Енисей, Лена, Ангара, Тунгуска, Байкал — и племён: остяки, тунгусы, якуты — никогда не пробуждали мальчишескую фантазию, как Гудзон, Делавэр, Великие озёра, по берегам которых издревле селились могикане, делавары, индейцы сиу. Быть может, потому, что у Сибири нет своего Купера? Ведь жизнь здесь не менее удивительна и сказочна, чем в Америке.
Но как исчезли с берегов Делавэра и Гудзона первозданные леса с обитавшими в них краснокожими индейцами, а на их месте появились возделанные поля, лишённые красоты, и прозаические фермы, так и здесь со временем исчезнут сибирские леса с их коренными народами. Лет через сто, если не через пятьдесят, и лесов самих не будет, как не будет шалашей охотников. Всё вокруг превратится в обработанную долину, такую же скучную, как Северонемецкая равнина, но зато способную прокормить миллионы. Месяц будет всё так же сиять над медленно несущим свои воды Енисеем, но не будет уж величественной тишины. Даже и сейчас в неё врываются посторонние звуки. Где-то далеко на востоке роют шахты, чтобы добыть всесильный металл, который несёт людям добро и зло и который сделал многих счастливыми, а ещё большее количество людей обездолил.
Мы понемногу продвигались всё дальше и дальше на юг, в земледельческие районы Сибири, но мне кажется, что и северные районы тоже отлично приспособлены если не для выращивания зерновых, то уж точно для скотоводства. Почвы тут чернозёмные, и, если вырубить лес и распахать землю, получится отличное поле. Кроме зерновых и травяных культур тут прекрасно растут корнеплоды. Как и в наших горных долинах, надо лишь расчистить делянку, но именно в этом, насколько я понимаю, и состоит трудность. Лес здесь цены не имеет никакой или стоит так мало, что вырубать его на брёвна невыгодно. По состоянию дел на настоящий момент лес — главный враг крестьянина. Его надо победить и отобрать у него землю, чтобы было место для посевов. И для того, чтобы вырубить участок, выкорчевать пни, а потом удалить все корни, надо затратить столько сил, что вряд ли эта сумасшедшая работа принесёт выгоду тому, кто за неё возьмется, хотя это, несомненно, будет очень прибыльно для потомков. Особенно тяжела эта работа при здешнем суровом климате, потому что у сеятелей нет даже надежды собрать хороший урожай при первом посеве.
Лес принадлежит государству и без особых затруднений отдаётся на вырубку и распашку желающим. Но не приходится ждать, что на север устремятся полчища переселенцев, которые легко могут перебраться в плодородные южные земли на юге. В тех степях стоит при мягком климате лишь пройтись плугом — и отличный урожай осенью гарантирован. Но придёт черёд осваивать и эти северные земли, причём, по моему мнению, здесь особенно хорошие перспективы для развития молочного дела и скотоводства. Великая страна — и возможности её развития безграничны!
Погода вдруг в одно мгновение стала совершенно осенней, на место летнего тепла пришли холодные дожди и пронизывающие ветры. С высоких берёз разом облетела жёлтая листва, и они простирали к свинцовому небу голые ветви. А ведь ещё только середина сентября. Осень наступает тут на месяц раньше, чем в Норвегии, а ведь мы находимся на широте Осло — на 60° северной широты.
Мы встали на ночь у Ярцева, откуда нам прямо на борт привезли отменной брусники и ягод черёмухи, которые здесь в Сибири едят повсеместно. Здесь вообще много ягод, в том числе морошки (говорят, её очень много, но мы её не видели), малины, черники и земляники. Говорят также, что дикая смородина — и красная, и чёрная — растёт даже севернее Курейки, но лично я её не видел.
Мы торопимся всё больше и больше. Сегодня снялись с якоря в полпятого утра. Если мы хотим оказаться в Енисейске до воскресенья, то времени терять нельзя.
Начиная с 60° северной широты к югу по восточному берегу идёт лесистый кряж, а вот западный берег стал совсем низким и состоит из рыхлых пород. На этом низком берегу и расположены деревни.
Примечательно, что на этом отрезке реки вновь так заметна разница между левым и правым берегами Енисея. Я уже писал, что дело тут во вращении Земли, но кроме того, тут свою роль играет и геологическое строение берегов. На правом — восточном — постепенно возникает царство гор, и высота кряжей только возрастает к востоку. Левый же, западный, берег практически плоский, низкий и песчаный. Я объясняю это тем, что река несла свои воды вправо на восток по равнине до тех пор, пока на её пути не встали горы. Тогда она сменила своё направление и потекла вдоль них. Когда же она встретила пороги, то была вынуждена пробивать себе путь сквозь камни. Тут она свернула направо, но сначала разлилась на большой площади, обогнув множество островков.
Южнее Сергеева уровень местности снова понижается, равнина становится совсем плоской, как и вниз по течению, далеко на севере, и по обеим сторонам реки нет никаких кряжей.
Мы наконец плывём среди земледельческих районов, простирающихся далеко на юг, до самой Монголии. Здесь есть своя система общежития всем «миром» — то есть небольшими общинами в деревнях, при этом члены «мира» (коммуны) владеют сообща землёй. Поля, которые возделывают жители таких коммун, распределяются между ними в определённой последовательности с большими или меньшими интервалами времени, что не может не служить источником споров и ссор. Я считаю, что такая система лишь мешает развитию земледелия. Не вызывает сомнения, что, если человек является собственником земли и знает, что она всегда будет его, потом перейдёт по наследству его детям, он с большим рвением станет возделывать свой участок, чем в случае, когда земля принадлежит общине, которая и выделяет своим членам небольшие наделы или несколько небольших наделов лишь на несколько лет — или даже на более длительный срок.
При наличии такой системы не приходится удивляться, что само развитие земледелия в Сибири замерло практически на нулевой отметке. Приведу в пример хотя бы те кучи навоза, которые крестьянин просто выбрасывает, абсолютно не понимая его ценности как удобрения, за пределы деревни и которые образуют настоящие крепостные валы вокруг поселений. Эти валы ограждают сибирского крестьянина от проникновения новых идей и иной культуры, которые могут быть «занесены» пароходами, снующими вверх и вниз по реке.
Но у того, что крестьяне не используют навоз в качестве удобрения, есть и свои разумные объяснения. Здесь так много места и так мало жителей, что недостатка в свободной земле не может и ощущаться. Кроме того, крестьяне могут использовать старые участки, которые достаточно долго простояли под паром и уже не требуют внесения удобрений. Крестьяне распахивают луговины, сеют зерно и получают отличные урожаи первые несколько лет. Когда же земля родить перестаёт, то её оставляют — и расчищают новый участок. Это довольно варварский метод возделывания земли, но её так много, что никто об этом и не думает. Тем более что сибирякам так хозяйничать удобнее и дешевле.
Примечательно, что в справочнике, изданном государством для переселенцев в Сибирь, говорится, что помимо семян зерновых и огородных культур, которые можно получить на складе земледельческих орудий, устроенных в разных местах Сибири специально для приезжающих туда, есть ещё и семена кормовых трав. Особенно подчёркивается, что посев трав во всех районах, а особенно в степях, просто необходим — именно ею можно унавоживать землю, в то время как навоз в безлесных местностях используется в качестве топлива. Вот и приходится в степях поневоле применять правильный севооборот, чередуя хлеба травами, чтобы не истощать почву. Но о том, как следует вести хозяйство в других районах Сибири, ничего не говорится!
Как я уже говорил, сараев для сена в Сибири не строят, но что ещё хуже — не строят и хлева для коров. Ночуют животные в огороженном загоне на дворе. Над загоном часто делают крышу для защиты от дождя. Стойл внутри нет. Стенок у загона тоже часто практически нет, однако на зиму просветы между планками ограды забивают досками, чтобы туда не попадали снег и дождь. В результате температура внутри загона практически та же, что и во дворе. Если вспомнить, что зимой температура опускается до −40–50°, то коров становится жалко — они явно заслужили иного отношения к себе. Подумать только, сколько лишнего корма приходится съедать коровам, чтобы найти силы пережить холод! И конечно, много молока от них не получишь! Я поинтересовался, как именно хозяевам удаётся распределять сено между коровами, если стойл в загоне нет. Ну, тут и беспокоиться нечего, отвечали мне. Они просто бросают внутрь охапку, а каждая животина жуёт себе сколько хочет. В среднем на лошадь полагается около полпуда сена в день летом и больше пуда зимой. На корову приходится столько же — во всяком случае, никак не меньше.
Об условиях ведения хозяйства в стране много говорит и тот факт, что брёвна и тёс пилят ручными пилами. Даже в Енисейске, где в 1000 деревянных домов проживает около 12 000 человек, нет лесопилки. Всё пилится вручную. Подумать только, сколько досок требуется в год такому городу и сколько рабочей силы для этого нужно! И как нерационально здесь используются рабочие руки! В Красноярске же, где живёт 80 000 человек исключительно в деревянных домах, есть пара лесопилок, но и там в чести ручная распилка. Я было подумал, что рабочая сила тут очень дешева, но нет. Оказывается, наоборот, очень высоко ценится, а подённая плата доходит до нескольких рублей. Причиной таких цен стала добыча золота в регионе. Что бы можно было сделать в этой стране при помощи локомобиля, «питаемого» дровами или опилками и приводящего в движение пилу на лесопилке!
Однако должен сказать, что прилагается много усилий для развития Сибири и за последние годы результаты стали очень заметны.
В полдесятого вечера мы встали на якорь у Назимова, где также была телеграфная станция. Поэтому мы решили узнать, нет ли для нас телеграмм. Мы довольно долго блуждали по главной улице, залитой лунным светом, но всё-таки смогли обнаружить дом богатого золотопромышленника, стоявшего в глубине сада за забором с большими тесовыми воротами на четырёхугольных столбах со львиными головами наверху. Мы довольно долго стучали — и нам отворили. Востротину пришла одна телеграмма — первая, которую мы получили за всё время путешествия. Но и отсюда я не мог послать телеграмму домой, потому что они тоже не предавали нашей латиницей. Другими словами, послать сообщение за пределы России невозможно.
Наверное, собственный язык и собственный алфавит, которые жители других стран не могут понять, имеет определённые преимущества, но всё-таки это ужасно неудобно, когда иностранец становится частью этого закрытого мира.
Утром сделали остановку в Холмогорове, чтобы купить хлеба для команды, который не удалось достать в Назимове. Тут же удалось купить свежей осетрины и икры. Потом к борту подплыла лодка с арбузами из Минусинска. Становится всё больше заметно, что мы приближаемся к плодородным южным областям.
Мы смотрели, как для нас вылавливают осетров из плавучих садков, в которых рыба часто живёт подолгу. Садки представляют собой большие деревянные ящики с плетённым из ивовых прутьев дном, очень похожие на те, что используются в Норвегии. Их опускают в реку и удерживают на месте якорями. Из садков вылавливают осетров острогой, одного за другим, осматривают их, и если рыбина чем-то не устраивает, её тут же бросают обратно, нимало не заботясь о больших ранах, оставленных острым крючком. Таким образом ищут осетра необходимого размера. Потом отобранных рыб связали вместе головами и хвостами, взвесили и отвезли к нам на пароход, где просто положили на палубу. Там они уснули только через день. Терпеливые рыбины, к которым относились как к мёртвым! Особенной подвижностью они не отличаются даже в реке на свободе, но они удивительно живучи. Востротин рассказал, что жители Енисейска часто посылают осетров своим знакомым в Минусинск. Под жабры запихивают влажный мох или паклю, и рыба остаётся живой ещё целую неделю. Этим осетры похожи на акул Северного Ледовитого океана, которые, как я сам видел, могут жить на льду в течение многих дней даже со вспоротым брюхом.
Невероятно, сколько всего можно получить от осетра! Прежде всего это икра, затем мясо, которое считается деликатесом в свежем, копчёном и солёном виде. У осетра много жёлтого жира, и в копчёном виде он жирнее самого жирного лосося. Ещё из этой рыбы получается отличная вязига — очищенная спинная хорда. Её можно есть как в сыром виде, так и в сушёном. В последнем случае её разрезают на мелкие кусочки и используют в качестве начинки для закрытых рыбных пирогов. Это блюдо национальной русской кухни, которым нас потчевали в Сумарокове. После варки кусочки вязиги, очень похожие на большие крупинки саго, разбухают и становятся очень вкусными.
На борту стали заготавливать привезённую рыбу. Её разрезали, потрошили, чистили, мыли. Часть, которую предполагалось оставить свежей, оставили как есть, а оставшуюся рыбу засолили. Кроме того, у команды появилось и ещё одно довольно неприятное дело. Вся сельдь, закупленная у Ленинского Песка севернее Дудинки, протухла, и её надо было выбросить. Закупил её там для засолки сам капитан, но когда он понял, что она вот-вот испортится, то перепродал всю рыбу команде, которая с удовольствием её купила и засолила её ещё раз. Тем не менее рыба испортилась. Они перебрали и перемыли все селёдки, но часть всё-таки пришлось выбросить за борт, потому что есть её не захотели даже смельчаки. Как известно, русские не очень любят сильно солить селёдку, и их солёная селёдка в достаточной степени с запашком и явно вредна для здоровья.
Осенняя погода вновь сменилась тёплой и солнечной. Я мог делать записи в дневнике, сидя на палубе, наслаждаясь проплывающими мимо берегами в золотых тонах. Вот уж никак не похоже на холодную Сибирь, о которой я столько читал, а ведь минула уже половина сентября.
Мы шли без остановок до позднего вечера, чтобы завтра прибыть в Енисейск как можно раньше. Небо затянулось облаками, но свет луны пробивался сквозь их завесу, и мы могли любоваться рекой, которая посверкивала среди подступивших к воде и поросших высоким лесом берегов. Наш лоцман так же хотел добраться до места назначения, как и мы. Однако в половине одиннадцатого мы были вынуждены остановиться на ночёвку. Но осталось нам до Енисейска всего 60 вёрст. Теперь уже можно было быть уверенным, что, даже если вдруг течение окажется сильным, мы завтра прибудем на место.
Едва забрезжил рассвет, мы двинулись вперёд против течения. Берега были плоские, но чуть поодаль на восточном берегу виднелся поросший деревьями кряж. Мы наконец-то приближались к большому городу и около часа дня вдалеке увидели колокольни, а как только подошли поближе, разглядели белые стены и зелёные и золотые купола церкви, ярко блестевшие на солнце. Сколько церквей в Енисейске, я точно не знаю, однако лично я смог насчитать не меньше 12–13 храмов. Город же почти весь состоял из низких деревянных домов, среди которых изредка попадались большие каменные особняки.
В бинокль мы разглядели, что на пристани и по берегу очень многолюдно. Что это означало? Неужели сегодня праздник? Но почему так много народа на пристани? Ждут нас? Но откуда он узнали о времени нашего прибытия? Я подумал, что, наверное, это Востротин тайком от нас послал телеграмму — уж очень внимательно он высматривает кого-то или что-то в бинокль.
Поделиться книгой: