Помоги проекту - поделись книгой:
Этим же днём, но намного позже и намного южнее мы сделали остановку у становища юраков из трёх или четырёх чумов. В песчаной горе в землянке, похожей на нору, по соседству жил один русский. Он скупал рыбу у местного населения.
Мы купили громадного, только что выловленного осетра. А другой рыбы на продажу не было. Зато мы внимательно разглядели снасти, которыми ловят осетров: это лини с крючками, на которые насаживается маленькая сушёная рыбка (если я правильно рассмотрел — минога длиной 6 вершков). Осмотрели мы и сеть, которой ловят в озёрах чира, пелядку (рыбу, похожую на форель, с красным мясом) и кунжу.
После обеда мы ещё раз сделали остановку у села Казанского, где на другой стороне реки на возвышенном месте стояли несколько русских изб. Команда «Омуля» ещё на пути к нам заказала здесь свежий хлеб.
Когда мы поднялись с берега на обрыв к домам, из одной избы вышел невероятно маленький человечек с длинной кудрявой бородой и странным выражением лица. Он был настоящим карликом с загадочной улыбкой подземного жителя. Было очень забавно смотреть, как он на крыльце разговаривал со здоровенным и представительным Востротиным, который уж никак не походил на гнома.
Нас пригласили войти в дом. Там было светло, красиво и уютно. На выскобленных стенах избы висели цветная литография Петра Великого, иконы и фотографии русских священников вперемежку с цветными литографиями, на которых были изображены донельзя декольтированные парижские дамы, пышные бюсты которых чуть не вываливались из платьев.
Оказалось, что нас встретил хозяин (ему было лет пятьдесят), а в доме мы познакомились с его женой — красивой женщиной за сорок. У них было множество детей разного возраста: старший, двадцатидвухлетний, уже женился, и на руках хозяйка держала грудного младенца. В скором времени они ждали ещё прибавления семейства.
Муж был уроженцем здешних мест и никогда не бывал дальше Туруханска. Жена тоже была из местных — она родилась километрах в шестидесяти от Казанского.
В избе по соседству жил другой русский, постарше, в его доме болели сейчас тифом. Один человек уж умер, а остальные члены семьи почти все были больны. Хозяин сам чувствовал себя прескверно, у него была высокая температура, он почти потерял голос, но вышел поговорить с нами и немедленно вовлёк Востротина в обсуждение своих дел и слишком высокой, по его мнению, подати.
К сожалению, хлеб заказали именно в его доме, и, когда нам его привезли, мы решили не есть хлеб из заражённого тифом дома, а матросы побросали все караваи в воду, даже не притронувшись к ним.
В семи-восьми километрах от Казанского, на восточном берегу Луковой протоки, на 69°48' северной широты, есть отличная гавань между песчаной отмелью и группкой островов. Её основное преимущество в том, что там глубоко и у самого берега. Правда, в неё не очень удобный вход — мелковатый, но его можно было бы углубить. Да и лёд по весне часто цепляется за дно и задерживается здесь. Если расчистить и углубить гавань, то она была бы вполне пригодна для стоянки больших судов и здесь можно было бы перегружать грузы, приходящие с запада через Карское море, на приходящие за ними с верховьев Енисея баржи.
Мы уже шли по южной части широкого енисейского устья, в котором в равной степени много островов и песчаных банок. Вскоре русло свернуло к востоку и заметно сузилось.
Берега Енисея, как и многих других подобных рек, сформировались в результате ежегодных изменений уровня воды. Во время бурного весеннего половодья река в воде поднимается на 5–10 метров, при этом в широком устье, само собой разумеется, подъём воды не так силён, как вверх по течению, где русло намного уже. Там река, несущаяся с огромной скоростью, разливается и заливает оба берега, смывая с них слой за слоем песок и глину.
Чтобы понять, насколько велика сила размыва берегов ревущей рекой во время половодья, достаточно вспомнить, что сила течения, увлекающего за собой камни и валуны, увеличивается пропорционально скорости в шестой степени. Значит, если скорость течения во время половодья увеличивается в два раза, то грузоподъёмность его возрастает в 64 раза. Поэтому нет ничего удивительного в той лёгкости, с какой река расширяет своё русло до просто-таки грандиозных размеров, унося прочь огромные массы песка.
Во время половодья подрываются и размываются берега — и в результате образуются крутые обрывы, которые после спада воды возвышаются над Енисеем, показывая чёткой линией, где проходит наивысший уровень воды при разливе реки. За чертой разлива на берегу растут трава и мох, а дальше на юг появляются кустарники и невысокие деревца.
Под резко обозначенным высоким обрывом берег состоит из песка, гальки, местами даже валунов и полого спускается к реке, а возле воды уже идёт полоса чистого песка. Но, как я писал выше, между восточным и западным берегами существует громадная разница. Восточный берег намного выше и круче западного, что является результатом вращения земного шара. Это особенно заметно было в той части Енисея, где мы сейчас проплывали.
Под высоким обрывом берег, особенно восточный, сильно размыт и изрезан дождевой водой, ручьями и притоками, которые прорыли в нём свои русла и образовали маленькие долины. Это прекрасный пример (можно даже сказать — наглядное пособие) в миниатюре процессов эрозии[61] в горах. Во время половодья вода так подмыла берега и унесла с собой целые их пласты, что местами произошли крупные обвалы.
Под вечер, когда «Омуль» продолжал идти вверх по реке вдоль восточного берега, мы впервые увидали деревца, росшие в маленькой долине. Это был небольшие лиственницы
Ближе к девяти вечера мы стали на якорь около Хетынского острова — напротив острова Крестового.
Нас ожидал прекрасный ужин, во время которого мы наконец-то отведали осетрину. Наш несравненный Алексей приготовил для нас национальное русское блюдо — густой суп-солянку, в котором плавали большие и жирные куски осетрины, а ещё были добавлены маслины, каперсы, солёные огурцы и прочие необходимые ингредиенты. Осетрину едят прямо с супом. На вкус она восхитительна — как, впрочем, и сама солянка. Интересно, что в русской кухне суп занимает одно из основных мест и без него не обходится ни один обед.
На следующий день утром мы увидели впереди пароход. Это была «Лена», которая бросила якорь у Ананьино, потому что с баржи, которую она тянула, выгружали всевозможные товары на берег. Мы тоже бросили якорь — нам надо было купить на той же барже нефти для машины.
И здесь, в Ананьино, как и раньше вниз по реке, видел я много сильных и красивых ездовых собак. В течение всей долгой зимы местные и могут тут передвигаться только на собаках или оленях. На оленях езда намного быстрее, хотя и хорошая упряжка собак не намного отстанет от них. Говорят, что на собаках можно проехать 90 вёрст[62], не делая остановок для кормёжки собак.
Здесь очень любят своих собак и очень хорошо к ним относятся. В каждой крестьянской избе есть тут русская печь с широкой лежанкой, на которой члены семьи больше всего любят спать зимой. Там чаще всего спит мать семейства с детьми, однако когда из долгой поездки возвращается отец-кормилец, то лежанка немедленно освобождается — чтобы усталые ездовые собаки могли там отдохнуть и отогреться с дальней дороги.
Я осмотрел и сани, которые обыкновенно используются на Енисее. Ремённый гуж в упряжи проходит по середине спинного хомута. Существует и другой способ запрягать собак — его больше всего любят остяки с Оби. У них хомут обхватывает всё тело собаки, а гуж проходит под брюхом и пропускается между задних ног. Впереди впрягают четырёх собак, одна из которых бежит чуть впереди остальных трёх — это вожак. Остальные припрягаются по бокам поочерёдно с каждой стороны саней. Обычно для одной упряжки используется 6 или 8 собак.
Меня поразило разнообразие типов русского населения в этой стране. Многие из них были очень похожи на скандинавов, а одного молодого блондина лет восемнадцати я бы вообще принял, если бы не знал, что он сибиряк, за норвежского крестьянина. Среди русских вообще много светловолосых и с голубыми глазами. У многих из них волосы вьются. Довольно часто видел я и сильных, крепких парней. Поэтому очень силён был искус поверить, что в древние времена скандинавы побывали и тут[63].
Мы зашли в гости к одной красивой молодой паре. В их двух комнатах также были выскобленные добела стена. Между кухней и комнатой стену образовывала, как это часто бывает в русских избах, громадная печь, а в комнате была ещё одна маленькая железная печка, которую топили в холодные зимние дни, когда температура опускалась до 40–50 градусов мороза.
На «Лене» ехал русский учёный, который представился нам географом и сказал, что он должен был принимать участие в экспедиции Брусилова. Он рассчитывал найти экспедицию где-нибудь тут на Севере. «Где же?» — поинтересовался я. Этого он точно сказать не мог, но, поскольку Брусилов собирался зайти в гавань Диксона за углём, то он полагал, что там они и встретятся. А есть ли у него судно, на котором он может добраться до этой гавани? Нет, нету. А есть ли у него уверенность, что Брусилов туда зайдёт или уже заходил? Нет, и этого он также утверждать не мог. Я никак не мог понять, каким образом этот так называемый учёный собирался отыскать экспедицию Брусилова в Северном Ледовитом океане, имея столь мало информации и не имея никакого оборудования, не говоря уже о судне. Это было всё равно что искать иголку в стоге сена. Если и сама экспедиция была так же хорошо подготовлена, как и этот её участник, то не приходится удивляться наступившим плачевным последствиям. А географ её ещё и добил меня, заявив, что практически нет надежды на то, что члены экспедиции живы, потому как начальник её и вся команда совершенно не располагают опытом плавания во льдах, да и сама экспедиция готовилась наспех. Тут я восхитился его мужеством и готовностью принять участие в путешествии, но он заявил, что подумывает о возвращении на нашем «Корректе» в Вардё, а оттуда уже — в свой родной Дорпат[64].
Я не могу не сказать ещё раз то же самое, что говорил в Тромсё, а именно: подобная безответственность и легкомысленность в подготовке полярных экспедиций совершенно непозволительны и возмутительны.
Но у нашего друга географа возникли и трудности иного рода, чем поиски экспедиции Брусилова, в которой ему предстояло принять участие. Уже прощаясь, он отозвал в сторону Востротина и попросил дать ему взаймы несколько сот рублей. Он очень хотел бы перезимовать на Енисее, поскольку тут обнаружилось очень много материала для исследований. Но он, к сожалению, не подумал об этом ранее и не взял с собой денег из Красноярска. Однако, к не меньшему сожалению, и у нас с Востротиным такой суммы при себе не оказалось. Так что ему в результате, вероятно, предстояло проработать всю зиму в Красноярске, чтобы заработать себе денег на обратный билет домой. Он, однако, лелеял надежду занять денег у Лида — под залог мехов песцов и белых медведей, которые должна была добыть экспедиция Брусилова — та самая, на возвращение которой, по его же мнению, не было ни малейшей надежды.
Ещё на «Лене» ехал помощник полицмейстера из Туруханска при полном параде. Это был уже шестой или седьмой полицейский, которого мы тут видели. Но этот утверждал, что просто путешествует ради собственного удовольствия.
Кроме того, на том же пароходе находился и помощник начальника государственной Енисейской флотилии, состоящей из барж и пароходов. Он отвечал за все перевозки грузов вверх и вниз по реке.
Просто удивительно, как иногда люди одной профессии бывают похожи друг на друга. Этот толстый крепыш с симпатичным и мужественным лицом так невероятно походил на бывшего начальник порта Кристиании Бассёе, что легко можно было их спутать. Тот тоже был здоровенным и энергичным человеком, который не мог спокойно усидеть на месте и постоянно был в движении.
Пока наш пароходик заправлялся — а на это всегда уходит много времени, — с баржи не переставали перегружать на лодки товары, а те отвозили их на берег — а это занимает ещё больше времени. Как правило, на погрузку-загрузку на каждой стоянке уходит не меньше двух-трёх дней, но тут уж ничего не поделаешь, поскольку баржа не может подойти близко к берегу из-за мелководья.
Наш географ, отправившийся на поиски своей экспедиции, сначала не переставал возмущаться тем, как в этой стране бесполезно тратят время, а потому вдруг решил написать куда следует, чтобы прекратить это безобразие. Действительно — зачем ездить туда-сюда на лодках, когда можно просто подойти к берегу. Вот только что делать с мелководьем? Этого он, как всегда, не знал.
На берег возили товары всех сортов. Прежде всего это были мешки с мукой, затем железные печи, какие-то кровати и прочая и прочая. Количество товаров, сплавляемых по реке государственными тремя пароходами с девятью баржами, колеблется год от года. В этом году, например, было очень много лис и песцов, поэтому у охотников водились деньги, они многое могли себе позволить купить и заказанные товары возили туда-сюда по Енисею. Если же и улов рыбы будет так же хорош в этом году, то пароходам и баржам будет что загрузить в свои трюмы на обратном пути. Однако таких удачных в смысле добычи лисьих мехов годов бывает не так уж и много, а потому количество рейсов в такие периоды сразу же падает.
Три парохода и девять барж, которые сейчас ходят по Енисею, государство купило во время войны 1905 года и доставило их сюда, чтобы способствовать развитию судоходства вниз и вверх по Енисею. Одновременно прилагались титанические усилия для развития морского пути по Карскому морю к устью Енисея. Но этот план не увенчался успехом. Сначала было объявили, что иностранные грузы, привозимые в Енисейск, не будут облагаться таможенной пошлиной, но уже на следующий год все льготы отменили, оставив их лишь для небольшой группы товаров, так что подвоз морским путём прекратился сам собою.
После обеда мы отправились на низкий западный берег погулять возле Левинских Песков — поселения, где наш капитан и команда хотели купить рыбы для засолки на зиму. Жили здесь в землянках на краю косогора у песчаного берега по большей части русские, которые и ловили рыбу на нескольких лодках.
Рыбалка происходит тут следующим образом. Один из рыбаков остаётся на берегу, он держит длинный конец линя, привязанного к неводу. Остальные отплывают на лодках с самим неводом на середину реки так далеко, как позволяет длина линя. Невод опускают в воду и тянут вниз по течению. Когда весь он окажется в реке, лодки поворачивают к берегу, чтобы соединить оба конца линя. После чего невод осторожно и очень быстро стараются вытащить на берег, при этом один из рыбаков заходит в воду и следит за продвижением сети, чтобы не дать рыбе уйти. Мы собственными глазами видели, как таким образом поймали муксунов. Улов был совсем невелик.
Здесь же довелось нам увидеть очень большую и сильную ездовую собаку. По своим размерам она вполне могла сравниться с небольшим бернхардинером. Нам сказали, что такие собаки тут не в диковинку. Они отлично тянут сани, но не так быстры, как более мелкие и крепкие собаки.
Тут я впервые увидел енисейского остяка. На голове у него был повязан платок — совсем как у женщины, но таков у них обычай. У него были нависшие клочковатые брови, чёрная небольшая борода и длинные чёрные волосы. Кожа у него была очень смуглая. Он очень походил на цыгана и резко отличался от прочих коренных народов, с которыми мне уже довелось тут познакомиться. Тут жили ещё несколько остяков, как нам сказали, один якут, но все они сейчас были на реке. Они были наёмными работниками русских, которые промышляли тут рыбной ловлей.
Ещё мы видели самоеда, невероятно похожего на японца, в старой измочаленной войлочной шляпе. Он родился на Севере в семье бедняков, которые отдали его русским, там он и вырос где-то значительно южнее по реке. Там он ходил в школу, научился читать и писать и в результате, по его же собственному признанию, почти забыл самоедский язык. Мне он показался очень умным, недаром здесь он занимался скупкой рыбы для одного купца из того самого поселения, где он и вырос.
Из Дудинки в Курейку
Наконец рыбная торговля была окончена, и капитан и команда погрузили на борт нашего судна свои бочонки с сельдью для засолки на зиму. И мы направились дальше, чтобы вскоре очутиться у села Дудинка, Москвы Севера, важнейшего поселения всей области, потому что именно здесь начинаются и оканчиваются все крупные торговые операции, происходящие на территории от самой Хатанги до Анабары, и именно отсюда уходят в разные стороны суда.
Дудинка расположена на высоком восточном берегу Енисея, а дома, как это здесь везде водится, строятся вдоль обрыва. Я, однако, не мог поверить глазам своим, когда увидел в их череде один столь прекрасный и высокий дом, которого и представить не мог в здешних краях. Длинным рядом окон и дверей он напомнил мне в лучах заходящего солнца сказочные дворцы Вереншёльда[65], раскинувшиеся вольготно вширь и ввысь до самого неба. Это был дом первого купца в округе, и как раз сейчас он перестраивался, а его хозяин был болен и находился в отъезде. Купца этого считали одним из самых приятных и добрых людей в этих краях, очень хорошо относившимся к коренным народам.
Тут же была и прелестная церквушка с колокольней, на которой висело никак не меньше семи колоколов. Нашёлся тут и французский магазинчик «Revillon», где мы прикупили кофейник, стаканы, тарелки и прочую необходимую нам кухонную утварь.
В лавке в большом доме мы купили хлеба, печенья к чаю и сигарет, которые все здесь курят. Я был очень удивлён, когда взял коричневую сигаретную пачку и увидел на ней вверху надпись большими белыми буквами «NORA», в под ней — прелестный женский профиль. Невероятно, но первой моей покупкой в Сибири стали эти сигареты, и именно благодаря им я вновь встретился с Ибсеном. Должен признать, что моё национальное самолюбие было немало польщено, ведь и сам драматург, и его героини пользуются здесь такой популярностью, что именем самой известной из них назвали сигареты. Они были очень дёшевы, но, как мы убедились позже, и табак в них был отвратительного качества.
Мы хотели купить оленины, но её нигде не продавали. Несколько юраков с оленем, которые приезжали сюда, буквально за несколько часов до нашего прибытия отправились дальше на восток, в тундру.
Тут проживали двое политических ссыльных, как нам сказали. Лорис-Меликов, пока мы были заняты покупками, отправился поговорить с ними. Когда он подходил к домику, где они жили, он услышал переборы гитары и пение, сразу заставившие нашего друга вспомнить о доме. Наверное, ссыльные коротали время за воспоминаниями о родных местах и бокалом вина. Лорис-Меликова очень хорошо приняли — и он даже не удивился, когда в компании обнаружилось двое его земляков с Кавказа. И даже более того — из его родного местечка, так что они прекрасно знали всю его родню. Мир действительно мал. Немного погодя к ним в гости зашёл и я и тоже был прекрасно принят.
Один из ссыльных был армянином 24 лет, он жил здесь с 1912 года. Он принадлежал к партии дашнакцутюнов, которая боролась за образование независимого государства Армения. Он получил пять лет ссылки за свою деятельность и отбыл из них уже три.
Второй ссыльный был грузин в годах. Он только что приехал в Сибирь и жил в деревушке к югу отсюда у реки. Он приехал навестить своего земляка. Сослан он был на три года, а причины и сам не знал. Он был в гостях у больного друга в Ростове-на-Дону, когда его неожиданно арестовали и отправили в Сибирь. Полицейский заявил ему, что его видели в Ростове в 1899 году, когда там была какая-то заварушка. Грузин признал, что действительно был в городе в это время, но ни в каких беспорядках участия не принимал. Полицмейстер же в Туруханске позже объяснил нам, что грузина обвиняли в каком-то воровстве, быть может, по политическим причинам. Этот ссыльный был очень красив, с тёмной короткой бородой, смуглый, с чёрными волосами и карими меланхолическими глазами, в которых, вне всякого сомнения, легко мог загораться огонь страсти. Говорят, что грузины очень вспыльчивы и легко вступают в драку. Наш знакомый был из аристократической семьи и хорошо знал кузенов Лорис-Меликова.
Жилось здесь ссыльным спокойно, но они жаловались на полнейшее безделье, которое очень их удручало. Им нечем было заняться, они могли только читать. Работы для них здесь не было. Охотой им заниматься было позволено, но для этого требовалось оружие, а ссыльным его иметь не разрешалось. В результате оставалась лишь рыбная ловля. Они старались сделать так, чтобы время летело побыстрее, и мечтали о том счастливом мгновении, когда отбудут ссылку и смогут вернуться домой.
Политическим ссыльным государство давало 15 рублей в месяц, чтобы они не умерли с голоду. Но если они находили работу и что-то начинали зарабатывать сами, их лишали этой ежемесячной поддержки.
Эти 15 рублей в месяц — ничтожная подачка, хоть и сделанная из лучших побуждений.
В этой стране, где всё очень дорого, на 15 рублей нельзя ни жить, ни умереть. Когда «политические» прибывают на определённое им место ссылки, местные крестьяне не могут позволить им умереть с голоду и берут на постой за имеющиеся у них гроши, а также ещё и кормят их. Так что содержание ссыльных ложится на плечи местных жителей.
Но наши два знакомца ни в чём не нуждались, потому что были достаточно обеспеченными людьми.
Отец армянина совершил в прошлом году длинное путешествие к месту ссылки сына, но оказался в Енисейске очень поздно — последний пароход, отправлявшийся в нужном ему направлении, только-только ушёл. Ждать случайного попутного судна он не мог, поскольку должен был вернуться домой к сбору винограда. И пришлось ехать ему обратно на Кавказ, не повидав сына, и, что было гораздо хуже, сын не повидал отца и не узнал новостей из дома.
В 90 километрах от места нашей стоянки в тундре находятся богатые залежи угля. По качеству он ничуть не хуже лучшего кардифского — во всяком случае, так говорят. Об этом месторождении известно уже очень давно, но к постоянным разработкам его так и не могут никак приступить. В 1905 году смогли добыть лишь 500 тонн, которые перевезли на оленях в Дудинку и отдали большой правительственной экспедиции. Утверждают, что качества он был отменного.
Нет никакого сомнения в том, что у этого месторождения большое будущее. Построить 90 километров железнодорожного полотна через тундру от залежей до Дудинки несложно, несмотря на вечную мерзлоту. И когда строительство будет завершено, вывозить на Енисей уголь окажется проще простого. И это будет иметь большое значение для развития пароходства по этой великой реке.
Разница между высоким восточным берегом и низким западным тут сразу бросается в глаза. Поскольку дело мы имеем с мягкими породами берегов, то объяснить это можно исключительно вращением Земли, о чём я уже много говорил выше.
Я сижу и раздумываю над этим, а мы продолжаем идти вдоль берега вверх по Енисею. Первым указал на эту особенность русских рек естествоиспытатель фон Бэр[66]. Он объяснил это вращением Земли, но эта гипотеза вызвала, как и следовало ожидать, многочисленные возражения. Я очень хорошо помню одну статью, которую прочитал и автором которой, по-моему, был немецкий океанограф Цеприц[67]. Так вот, в этой статье он при помощи математических расчётов пытается доказать, что вращение Земли отражается на текущей речной воде тем, что вода принимает некоторое наклонное положение. Только поэтому, по его мнению, уровень воды у правого берега выше, чем у левого. Но на самом деле это не имеет никакого значения, а разрушительная работа течения должна, по мнению немецкого профессора, быть одинакова у обоих берегов.
Если я не ошибаюсь, он утверждал именно это. Но он допустил огромную ошибку, говоря, что речная вода течёт с одинаковой скоростью в любой реке на любой глубине по всей широте реки и в любой точке земного шара. В действительности это не так. Река не может течь через озеро, если по всей ширине озера будет одинаковая сила течения. Наоборот, в силу вращения Земли течение непременно будет отклоняться к правому берегу озера, и чем севернее озеро расположено, тем сильнее будет отклоняться течение. То же самое будет происходить и в широкой реке. Вода течёт в ней с разной скоростью. Струи, текущие быстрее, уйдут к правому берегу, а значит, течение там будет сильнее. Если же вспомнить, что разрушительная сила воды возрастает в шестой степени к скорости течения, то станет понятно, что речное течение достигает наибольшей глубины именно у правого берега, который и подмывается намного больше левого.
Если же река относительно узкая, но глубокая, это не так заметно, ибо нет особой разницы в скорости течения на всей её ширине. Однако если речь заходит о такой большой и полноводной реке, как Енисей, разница между берегами резко бросается в глаза, а разрушение берега происходит очень быстро из-за его мягкости и рыхлости.
Твёрдых пород тут практически нет, везде песок и глина. Во многих местах я видел горизонтальные обвалы берега — так разрушаются эти материалы. Большая часть песка и глины осталась здесь с недавних, с точки зрения геологов, времён — когда тут было дно морское. В этих местах очень много останков морских животных, которые свидетельствуют об этом. Затем море отступило (или поднялось дно?), и ранее покрытые водой равнины выступили на поверхность. В некоторых местах эти равнины и в наши дни покрыты речными отложениями.
Кое-где глина удивительно тёмного цвета. Похоже, такой оттенок ей придаёт уголь или торф. Но последнее менее вероятно.
На всём протяжении Енисея по его берегам раскиданы валуны — иногда очень большие, в половину роста человеческого. На обрывах, наверху, таких валунов практически нет — то есть их не видно выше уровня половодья. Зато очень часто они попадаются на отмелях у самой воды. Не видел я валунов и «внутри» обрыва, поэтому у меня нет оснований предполагать, что они были вымыты водой из земли. Значит, камни попали сюда в позднейшие времена. Примечательно, что их больше у восточного — правого — берега.
Некоторые из них очень угловатые и похожи на обломки утёса или скалы, как будто были принесены сюда во время ледникового периода. Другие явно отшлифованы водой. Но не до такой степени, как бывает отшлифована галька. Я могу найти лишь одно удовлетворительное объяснение их появлению здесь: камни принесены сюда речным льдом, по крайней мере самые крупные из них. Однако некоторые экземпляры такого размера, что трудно представить, как их тащило льдом. Некоторые глыбы, как я уже говорил, почти достигают высоты человеческого роста. Тут надо вспомнить, что лёд может притащить и не такие грузы, особенно весной, во время ледохода, когда из льдин вырастают настоящие торосы, которые стремительно уносит вниз бешеное течение. Именно в это время лёд может сдвинуть с места практические любые «грузы» и протащить их по дну или по берегу на некоторое расстояние. И если за один ледоход камни сдвигаются на небольшой отрезок, то с течением лет они могу преодолеть большое расстояние. Более мелкие камни, вмёрзшие в лёд, потоком во время половодья может унести сразу очень далеко. Откуда эти камни притащил лёд и какой именно путь они проделали, сказать не могу, поскольку у меня не было возможности исследовать их геологическую природу, а также вообще заняться изучением имеющихся здесь пород. Однако могу утверждать наверняка, что их принесло издалека, поскольку на большом отрезке верхнего течения Енисея горных пород не встречается[68].
Даже местное население считает эти громадные глыбы чуть ли не чудом и никак не может объяснить, откуда они тут взялись. Миддендорф пишет, что ниже Дудинки, не очень далеко от Енисея, лежит просто фантастических размеров камень, которому самоеды приносят жертвы, потому что, по их словам, «камень столь огромен, что никто, кроме Творца, не мог его принести в тундру». Это очень напоминает наши норвежские верования: все громадные камни в горах разбросаны великанами, или йотунами.
Прекрасное солнечное утро. Голубое ясное небо. Как же хорошо и почти жарко сидеть на солнышке на палубе парохода!
Почти незаметно по мере продвижения на юг по берегам прибавляется деревьев. Наконец показывается настоящий лес. Деревья, конечно, невысоки и довольно тоненькие, но это всё-таки лес из лиственницы и совсем небольшого количества ёлок. Встречаются и берёзки, но уже успели совершенно пожелтеть. Осень здесь начинается очень рано.
Лес, в который мы постепенно вплываем всё дальше и дальше, один из самых больших во всём мире. Он простирается от Енисея и до чернозёмной полосы и степей на юге, значительно южнее Байкала. То есть по прямой линии его протяжённость более 2000 километров с севера на юг. С запада на восток он идёт от Уральских гор до Тихого океана и Камчатки, то есть на протяжении 6000 километров. Сплошной лесной ковёр зовётся тайгой и прерывается лишь множеством широких и медленно несущих свои воды рек.
Что за бесконечные, однообразные, слегка холмистые равнины с низменными берегами рек и речушек! Вначале они совсем белёсые, лишь кое-где поросшие мхом и кустиками жидкой травы на дальнем севере и в тундре на востоке. Потом кое-где появляются ивовые заросли, которые сменяет смесь ивы с ольхой, а затем появляется низенький березняк. Чем дальше идёшь вверх по реке, тем гуще становится лес, но кругом всё то же однообразие природы. Однако в этой неизменности есть своя привлекательность. Мысли свободно парят на ровных широких долинах, и вслед за кочевниками хочется начать свободную и независимую жизнь на бескрайних просторах.
В тайге и тундре есть своя поэзия, свои тягучие мысли и свои светлые мечты, а круговорот жизни особенно заметен в прекрасной сибирской природе: это яркая зелень весенних и летних лесов, синь озёр и речных просторов, багрянец и золото осени, белоснежный саван зимы, залитый днём сверкающим золотом солнца, а ночью освещённый мерцающим сиянием луны, свирепые морозы и ужасающие бураны, сменяющиеся очередным пробуждением природы весной, журчащие под снежным покрывалом ручьи, прилёт птиц длинными вереницами с юга, тысячи и миллионы гусей, уток и куликов!
В девять вечера мы встаём на якорь в непроглядной тьме у села Султановского. На карте оно обозначено как Половинное, что, верно, означает середину пути между двумя пристанями.
В темноте я слышу шум леса, знакомый и привычный мне с детства. Господи, как будто я очутился дома! Вновь слышу я вечный шум леса…
Всё дальше и дальше идём мы на юг. И вот уже на берегах видим мы пасущихся лошадей и коров, как будто мы вновь в далёкой родной Норвегии.
Лес всё так же состоит из лиственницы и ели, а кое-где желтеет березняк, хотя местами видны и пурпурные кроны осин, а кое-где и алые гроздья рябины. Кругом всё такие же ровные долины и крутые берега реки, однако по мере удаления от севера они становятся всё ниже и ниже. Восточный берег не более 20 метров высотой, а западный и того ниже. Лес нельзя сказать чтобы густой и высокий, но просто бесконечный по обе стороны реки.
Мы бросили якорь уже в полдевятого вечера у Сушкова (67°06' северной широты). В темноте сошли мы на берег поздороваться и поговорить с хозяевами единственного тут дома. Это оказалась одна из почтовых станций, расположенных вдоль Енисея. Дома оказалась только хозяйка с двумя старшими детьми и совсем маленькими карапузами. Мужчины отправились на рыбную ловлю.
Хозяева жили в двух больших комнатах с таким низким потолком, что разогнуться в полный рост не было никакой возможности. Однако имелась ещё и маленькая горенка, в которой, как нам с гордостью сказала мать семейства, останавливался местный священник, когда приезжал сюда раз в год.
Женщина была родом из Туруханска и далее своего родного города никогда и никуда не ездила. Он была неграмотной, как, впрочем, и её муж, что, как заметил Востротин, особенно удивительно для почтаря. Среди местных редко когда попадается человек, умеющий читать и писать. Лишь некоторые умеют считать — да и то только для того, чтобы можно было подсчитать улов рыбы и полученную за неё выручку. Хозяин дома, 27 лет от роду, родился тут, в Сушкове, здесь же когда-то жили его отец и дед.
Жила в доме ещё одна девушка, приехавшая с отцом и братом с Ангары, чтобы ловить рыбу летом, а зимой ходить на охоту. Её мать с младшими детьми осталась дома на Ангаре.
За провоз почты платило государство, и на станции было 20 почтовых ездовых оленей. Летом они паслись в лесу поблизости под присмотром работника-остяка. Кроме того, хозяева ещё держали двух коров и лошадь. А основной доход семье давали охота и рыбная ловля.
В лесу было полно всякой живности: глухари, тетерева, рябчики, зайцы (но вот прошлой зимой их совсем не было[69]), дикие олени и лоси, не говоря уже о лисицах и песцах, а также довольно большого числа медведей. Пару дней назад неподалёку видели трёх или четверых косолапых. А вот волков было совсем мало.
Уже перед нашим уходом девушка с Ангары отважилась попросить у нас лекарство, поскольку давно себя плохо чувствовала. Лорис-Меликов дал ей антипирин[70] и другие средства. С медицинской помощью здесь совсем туго. В округе должен был бы жить фельдшер, но вот врач был один на весь Туруханск и его окрестности, а это полтора миллиона квадратных вёрст (в четыре раза больше территории Норвегии). Поэтому и помощи от него не дождёшься. Доктору едва хватает сил и времени, чтобы вакцинировать часть здешнего населения.
Несколько лет назад здесь была такая ужасная эпидемия оспы, что с ней никак не могли справиться. Тогда Красный Крест по просьбе сибирских депутатов Государственной думы послал сюда из Красноярска врачебную экспедицию, но в области уже началась весна, началось таяние снега, и врачи с трудом смогли выехать из Туруханска, но далеко в тундру так и не попали из-за распутицы. Однако они смогли проехать достаточно большое расстояние, чтобы понять: во всех встреченных ими на пути становищах в чумах лежали только трупы, а возле валялись погибшие олени, которым не удалось сорваться с привязи и убежать. Медицинская экспедиция обнаружила лишь несколько живых людей, да и то ужасном состоянии от голода и холода. Они были все в язвах. И сколько ещё таких трагедий происходит в бескрайней тундре!
Мы уже проехали область обитания самоедов и юраков и оказались на землях енисейских остяков и тунгусов. Здесь жили двое остяков. Один из них сидел у костерка в берестяном шалаше на берегу реки. Он совершенно не походил на азиата.
Когда мы вернулись на берег, чтобы отправиться на пароход, почтарь с другими рыбаками как раз высаживались из лодки. Они вернулись наконец с рыбалки. Улов их был небогат: несколько больших щук, но ужасно тощих и страшных на вид, с громадными головами и челюстями. Одна из щук была так велика, что была почти такого же «роста», как и мальчонка, вытаскивавший её на берег. Вместе с почтарём приехал и второй остяк. Нам очень хотелось на него посмотреть, и мы посветили спичкой. Судя по лицу, он был метисом — в его жилах явно текла русская кровь. Да и в других енисейских остяках намешано немало разной крови.
Идём дальше на юг. Всё тот же пейзаж, тёплое солнце и ветрено, так что поставили паруса. По обе стороны реки уже идёт лиственный лес. Высокие лиственницы и величественные сибирские кедры возвышаются среди берёз, ольхи, рябин и осин. Всё дело в том, что хвойный лес из года в год истребляли пожары. Путешествующие и рыбаки частенько останавливаются здесь на берегах и разжигают костры, чтобы сварить обед или вскипятить чаю, а потом этот огонь не считают нужным по-настоящему погасить — вот и выгорают громадные пространства леса. И никому нет до этого никакого дела, потому что лес тут не считается богатством и не имеет особой цены.
Так продолжалось веками. Сначала вверх-вниз по реке плавали аборигены, а в поздние времена к ним присоединились русские рыболовы и охотники. Поэтому и нет надежды встретить по берегам Енисея первозданную тайгу. Почти всюду на выгоревших участках поднимается молодая поросль. Там, где мы сейчас проплываем, практически нет даже больших полос высоких хвойных деревьев. В любом хвойном лесу тут очень велика доля лиственных деревьев, которые после лесных пожаров первыми вырастают на выгоревших участках.
Кроме того, сразу бросается в глаза, что лес очень редкий. Между не очень высокими хвойными деревьями очень большие просветы. Но тут надо напомнить, что лес этот вырос на промёрзшей почве. Лишь самый верхний её слой оттаивает, а в глубине почва так и остаётся скованной морозом. Там можно даже обнаружить толстый слой льда, который никогда не оттаивает. Поэтому корни деревьев не могут уходить в глубь земли, а остаются у самой её поверхности. Вот отсюда-то и возникает большое пространство между деревьями — им нужно место для своих корней, а молодняк по этой же причине не может расти густо. Корням молодых деревьев, кроме того, мешают корни старых великанов.
Я сижу и размышляю над тайнами этого леса. Мы уже на 67° северной широты, и климат тут не самый мягкий, он даже хуже, чем в самых северных районах Норвегии. Да и среднегодовая температура тут ниже — всего-то минус 10°, а ведь даже в Финнмарке она выше нуля. Правда, и лето тут теплее нашего северного. Средняя температура в июле — плюс 12–13°. Однако и это немногим выше, чем бывает в Нурланне или Западном Финнмарке.
Почему же при таких суровых климатических условиях и на вечной мерзлоте вырос такой отличный лес? Даже если тут очень плодородный верхний слой, даже если тут допустить наличие чернозёма. Может ли это быть причиной такого быстрого роста молодняка на выгоревших участках? Нет, поскольку достаточно вспомнить, с каким трудом удаётся вырастить новый лес в Норвегии на вырубках, несмотря на более мягкий климат и нормальную почву.
Я могу объяснить этот феномен лишь самой породой деревьев. Местные деревья, а именно сибирская лиственница, сибирская ель и сибирский кедр, более жизнеспособны, чем наши деревья. И я не думаю, что наша ель или наша сосна смогли бы расти в Сибири.
Но если я прав, то мне кажется, имеет смысл — и в этом будет прямая для нас выгода, — если мы приложим усилия и постараемся пересадить сибирские деревья на нашу почву, особенно в те районы Норвегии, где очень суровые климатические условия и плохо растут наши собственные породы деревьев, например в горы, где леса уже начинают исчезать. Я почти уверен, что сибирская лиственница отлично стала бы расти там, где погибает норвежская ель, а ведь она обладает ещё и рядом преимуществ: растёт в суровых условиях очень быстро, отлично противостоит гниению, совсем как можжевельник. Но есть у неё один существенный недостаток — лиственницу очень трудно сплавлять, она быстро тонет.
Поделиться книгой: