Помоги проекту - поделись книгой:
Кроме того, к нам пожаловали двое политических ссыльных — фабричный рабочий из Харькова и еврей из Екатеринославля, владевший там небольшой мельницей. Они оба были сосланы сюда в Сибирь в 1906 году после революции 1905 года. Нас пригласили в гости, и трое отправились на берег.
На берегу стояли три-четыре низеньких деревянных домика, но было так темно, что мы почти ничего не видели. Перед домиками горел костёр, на котором готовился ужин. По всему берегу лежали приготовленные для засолки рыбы бочки.
Здесь в первую очередь добывали омуля
Ссыльный фабричный рабочий не так давно поймал неводом пять белух[44], которые заходят в реку за омулем. Кожу белухи вырезают длинными широкими ремнями по длине туловища, солят в бочках и продают самоедам и юракам, которые используют её для изготовления оленьей упряжи и очень высоко ценят, так как она не деревенеет на морозе и необыкновенно прочная.
Интересно, что народ и здесь верит, что это киты гонят рыбу из моря к суше и загоняют в реку. Поэтому китов тут очень чтят и, если рыбы бывает мало, говорят, что это из-за отсутствия в море китов и белух.
В прежние времена китов здесь добывали очень много. В своей книге о Севере России Сидоров[45] пишет, что в 1859 году в устье Енисея добыли 25 небольших китов, множество белух, давших до 18 пудов (288 килограммов) сала.
Мы зашли в самую большую избушку. В ней жили восемь мужчин и двое женщин, одна из которых была дочерью рыбака. Спали вповалку на низких нарах. На столе в центре домика горела стеариновая свеча. Мужчины сидели вокруг стола. Одна из женщин высунула голову из-под тряпья с нар, чтобы посмотреть на вошедших.
Мне очень захотелось сфотографировать эту ночную сценку, и хозяева тут же выразили готовность зажечь побольше свеч. Но когда мы стали давать им денег, они ничего не взяли — сказали, что у них так не принято. Это для них было большой честью принимать нас в гостях, тем более если их фотографию напечатают в газете.
Разговаривал с нами в основном еврей. Он всё ещё не был совсем свободным человеком, хотя и отбыл уже свой тюремный срок. Но ему было по-прежнему запрещено уезжать из этой части Сибири, да и по самой Сибири он мог передвигаться только с разрешения властей. За что же его сослали? Кажется, у него в доме нашли революционные прокламации.
Когда же Лорис-Меликов спросил его, почему он не попал под амнистию в связи с юбилеем дома Романовых, он отвечал, что не всегда милосердие правящих распространяется на людей с принципами. Я так понял, что его подозревали в связях с анархистами. Сейчас он работал надсмотрщиком на рыбных промыслах у одного купца из Красноярска.
Когда мы вышли на берег из дома, к нам подошёл второй политический ссыльный и спросил, не зайдём ли мы и к нему. Избушка его была совсем маленькой, он жил там вместе с женщиной, которая занималась ведением домашнего хозяйства. Когда мы вошли, они сидела на лавке, очень похожая на полупустой мешок, и поздоровалась с нами.
Женщина была очень некрасива, не первой молодости и совершенно непривлекательна. Она была наверняка наполовину самоедка, но говорила по-русски очень хорошо и родом была из Гольчихи. Дама была так безобразно толста, что я подумал бы, что она в положении, если бы не её преклонный возраст и безобразная внешность. Скорее всего, она страдала водянкой, потому что вряд ли её толщина объяснялась лишь массами жира. Но впоследствии я видел очень много отвратительно толстых женщин в России, как русских, так и инородцев.
В крошечной горнице горела парафиновая лампа. Комната была настолько мала и с таким низким потолком, что нам пришлось стоять согнувшись рядом друг с другом, но всё было очень чисто и аккуратно. Кровать с пологом была застелена, над маленьким столом в углу висели иконы, плита с самоваром приткнулась в другом углу — за спиной служанки. В комнате было ещё много всяких мелочей.
Сам хозяин был здоровяком выше 6 футов ростом, с мужественным лицом, светлыми усами и голубыми глазами. Они были внимательными и добрыми, казалось, что временами они становились мечтательными и устремлёнными куда-то вдаль. У него был резко очерченный подбородок и большой нос. Лет ему было за тридцать. Казалось, что хозяин заполняет собой всё пространство домика, и я просто глаз не мог отвести от его освещённого лампой лица, когда они с Лорис-Меликовым сидели на табуретках и увлечённо беседовали.
Он отбыл ссылку и уже три года был свободен, но остался здесь, зимой и летом в полном одиночестве. Он должен был накопить денег для возвращения домой и зарабатывал себе на жизнь рыбалкой летом и охотой на песцов и горностаев зимой. Песцов он ловил капканами и силками, а также травил их с помощью стрихнина. Последней зимой он смог добыть 26 песцов и нескольких горностаев. Неплохая добыча, если учесть, что за каждого песца платили 30 рублей (60 крон).
Он рассказывал о России и своём родном Харькове и даже прослезился. Его жена умерла через два года после его ссылки в Сибирь, а детей у них не было. Когда ему наконец удастся вернуться домой, сказал наш хозяин, то он не сможет жить в том же районе Харькова, что и раньше, потому что там живёт женина родня. Он будет жить в другом месте. Газет он не видел уже несколько лет, а известие о войне на Балканах явилось для него настоящей сенсацией.
По законам сибирского гостеприимства служанка подала нам чай в стаканах с цветным узором и хлеб, так что мы должны были выпить по паре стаканов.
Затем мы вышли на свежий воздух. Уже занималась заря, и после того, как мы купили пару пудов свежей рыбы, нас повезли обратно на «Коррект».
Правил лодкой наш гостеприимный великан. И вновь я сидел и любовался им, тем, как он сидит на корме и правит рулевым веслом, спокойно поглядывая по сторонам. Что давало ему вкус к жизни? Быть может, само его одиночество? Или его мечтательные голубые глаза видели что-то в будущем?
Мы попрощались с ним, подняли якорь и пошли дальше на юг. Мы промеряли глубину непрерывно — лот показывал между 12 и 5,5 сажени. Но в восемь утра глубина оказалась равна 5 саженям. Затем она увеличилась до 6,5 — и вдруг судно напоролось на мель и встало. Всё это произошло так незаметно, что я даже не проснулся и открыл глаза, лишь когда ко мне пришёл стюард сказать, что уже половина девятого и мы сидим на мели.
Мы слишком близко подошли к западному берегу, потому что боялись налететь на Яковлеву косу, идущую прямо посередине реки. В результате пароход носом сел на другую мель. Мы давали полный вперёд и назад, корабль дёргался взад-вперёд и в одиннадцать сошёл-таки с мели.
Теперь мы шли ближе к восточному берегу, чтобы найти глубокую воду, но через четверть часа снова сели на мель. Через час мы с неё снялись. Мы всё ещё ближе втрое к западному берегу, чем к восточному, не более 2 миль от него, но фарватер и должен был бы быть ближе к западному берегу, потому что река делала тут резкий поворот вправо. Я с тоской подумал о не купленной Востротиным моторной лодке. Она могла бы сейчас отправиться на разведку вперёд и указывать нам путь! Пришлось довольствоваться яликом, на котором послали штурмана к западному берегу промерять реку, и он скоро нашёл глубину в 10 саженей. Тут и был фарватер. Мы направили «Коррект» туда и взяли курс на юго-восток, но шли медленно и всё время замеряли глубину.
Глубина возросла с 10 до 13 саженей, затем упала до 12 и держалась на этой отметке довольно долго, но затем снова стала уменьшаться — до 5 саженей. Мы остановились и дали задний ход, но тут пароход так мягко сел на мель, что мы почти не ощутили толчка и были не уверены, что это действительно мель. Мы дали полный ход, но безрезультатно. Лот показал 21/4 сажени у носа, 21/2 у середины и 31/4 под кормой. Сам же «Коррект» сидел в воде на 23/4 сажени.
Якорь с правого борта протащили на стальном тросе, пока не отдали все 25 саженей якорной цепи. Дали полный назад, а якорь стали подтягивать, но «Коррект» никак не хотел сходить с мягкой глиняной подушки. Дул свежий ост-зюйд-ост, а течением нас сносило к северу, и именно это была малоприятно, потому что можно было ждать убыли воды. Шла небольшая волна, нас качало, но корабль не двигался с места.
Около полуночи вода опустилась на фут, может, из-за юго-восточного ветра, а может, и из-за отлива.
Ночью шёл дождь, и это вселило в нас надежду, что вода прибудет, как только ветер утихнет или переменит направление. Однако течение не меняло скорости (4 мили в час) и шло к северу. Всю ночь мы просидели на мели.
Ветер переменился на юго-западный, принёс с собой ливень и стал ураганной силы. Может, и вода прибудет. Мы ждём лишь прилива, чтобы сделать ещё одну попытку сойти с мели. В половине третьего дня воды было уже столько, что мы рассчитывали всё-таки на удачный исход дела. И действительно — идя полным ходом назад и подтягиваясь на якорной цепи, мы соскользнули с мели тихо и незаметно. Бросили якорь на глубине пяти саженей и отправились обедать. За столом Лорис-Меликов неожиданно вопросил: «А по какой такой причине мы стоим на месте?» Я ответствовал: «Чтобы пообедать в покое — чем не причина?» — «Да, — согласился он, — это уважительная причина, во всяком случае, это лучше, чем сидеть на мели». Капитан же посчитал наши шутки «плоскими».
После трапезы мы послали ялик с обоими штурманами промерять глубину — и они нашли фарватер довольно далеко от нас к востоку. Мы пошли на юго-восток очень осторожно, а они плыли впереди и делали замеры глубины. Вероятно, мель, на которую мы напоролись, находится севернее Носоновского острова и не нанесена на карту.
В этом месте Енисей достигает 23 миль (43 километров) ширины и оба берега его пологие, особенно западный. Поскольку течение идёт вдоль восточного берега, то западный едва виден над поверхностью воды — даже из смотровой бочки, а уж в непогоду не разглядеть и восточного. В таких условиях плыть по ничем не обозначенному узкому фарватеру представляет большую сложность.
К югу от нас в широкой части Енисея расположилось великое множеств островков, побольше и совсем крошечных, их даже трудно назвать островками — это скорее песчаные и глиняные отмели, разделённые мелководными и довольно узкими протоками. Всё это вместе взятое очень напоминает низменную дельту[46], которая простирается довольно далеко на север. Островки известны под названием Брёховских.
Нашей целью был самый северо-восточный из этой группы островов — Носоновский, который, собственно, состоит из двух частей, разделённых протокой. Там мы рассчитывали найти подходящее место для стоянки на якоре, чтобы произвести разгрузку и погрузку и чтобы там же и дождаться парохода с баржами, которые уже должны были вскоре прийти с юга, — в соответствии с нашей договорённостью они должны были прибыть ещё вчера, 26 августа.
Но на юге мы не видели что-то никакой земли, даже из смотровой бочки, ни прямо по курсу, ни к юго-западу. Надо полагать, остров этот такой низменный, что разглядеть его невозможно на таком дальнем расстоянии.
Без четверти семь я наконец с трудом рассмотрел из бочки остров по правому борту далеко на горизонте. Из лодки штурманы сообщили, что глубина падает — она колебалась между 4 (если не меньше) и 5 саженями. Мы вновь бросили якорь, а ялик отправился на запад от нас — там оказалось всего около 2 саженей. На западе же промеры с лодки тоже показали мелководье — всего 4 сажени.
К юго-западу от нас я разглядел буруны над мелью. Капитан залез в смотровую бочку и увидел ту же картину. Мы ничего не понимали. Мы вроде бы были в середине фарватера между восточным брегом и островом, но это противоречило карте. Зато было очень похоже, что мы попали в круговорот течения, но где же тогда фарватер?
В десять вечера мы пустили три сигнальных ракеты и зажгли три синих огня в смотровой бочке — это был сигнал пароходу и баржам, которые в соответствии с договорённостью как раз в это время должны были идти с юга к Носоновскому острову. На борту «Корректа», однако, говорили, что если даже они уже прибыли и стоят у острова, то вряд ли так внимательно наблюдают за окрестностями, чтобы заметить наши сигналы, а если и заметят, то велика вероятность, что они примут их за северное сияние.
В пять утра мы наконец увидели дымок парохода, а затем и мачты трёх барж, стоявших по другую сторону низменного островка прямо перед нами. А спустя некоторое время заметили, что пароход идёт к нам, вниз по реке, очень осторожно и тихим ходом, постоянно делая промеры глубины. Наконец он тоже встал на якорь — довольно далеко от нас к востоку. Спустили на воду лодку, которая стала делать замеры глубины. Наверное, там тоже было очень мелко. Но вскоре лодка направилась прямо к нам и стала у нашего борта.
На палубу «Корректа» поднялись двое мужчин в форме и один в гражданском платье. Последний был доверенным лицом Лида — Гуннаром Кристенсеном, на редкость славным молодым человеком, прожившим несколько лет в России, в частности в Красноярске, и блестяще говорившим по-русски. Они прибыли с юга с товарами, которые «Коррект» должен был забрать обратно в Норвегию. Один из господ в форме оказался капитаном парохода «Туруханск», а другой — таможенным чиновником, который в сопровождении двух солдат проделал долгий путь из Красноярска только ради того, чтобы растаможить наш груз.
Проезд таможенников оплатил Лид и его компания, туда и обратно. В прошлом году, как я уже говорил, чиновник и солдаты также проделали этот неблизкий путь, и их проезд также был оплачен Сибирским акционерным обществом, но проездили они впустую, потому что корабль так тогда и не смог пробиться через льды.
«Туруханск» и баржи прибыли сюда вчера около полудня и встали на якорь у острова к югу отсюда, а мы пришли после полудня. Замечательная точность, если принять во внимание тот факт, что они прошли 22 000 километров с юга, а мы почти 3000 километров с запада. Это было результатом хорошей работы и точных расчётов — в этом я не сомневался.
Вчера вечером они заметили наши синие огни, но действительно приняли их за отблески северного сияния, однако, когда сегодня утром собирались продолжить путь к Гольчихе с одной из барж, заметили дымок из трубы «Корректа», как только обогнули мыс. Они были вынуждены вернуться обратно к пароходу вместе с баржей и забрать Кристенсена, который оставался на «Туруханске».
Капитан парохода объяснил нам, что мы стояли в бухте на отмели, тянувшейся к западу от острова, и нам надо было просто отойти немного назад к северу, а уж потом поворачивать к востоку, где и проходит фарватер. Он отправился обратно на свой «Туруханск», который теперь шёл впереди нас, постоянно промеряя глубину, а мы в полной безопасности следовали за ним.
Тем временем нам подали завтрак, и таможенный чиновник присоединился к нам. Он выглядел очень слабым и болезненным, был тих и, как оказалось, недавно перенёс тяжёлую болезнь. Он был очень мил и приятен в общении и невероятно трогательно относился к животным. За едой он рассказывал нам о своём ручном олене и прочих домашних питомцах, которые жили у него в Иркутске. Вероятно, это было его самой большой радостью в жизни, и надо признать, это было весьма похвально.
Наконец мы обогнули мыс в южной части Носоновского острова и подошли почти вплотную к баржам, которые стояли на якоре к югу у так называемого Носоновского песка, где на берегу было несколько палаток и домов. Нас приветствовали залпами из винтовок и ружей с барж, и мы ответили им тем же и с радостью стали палить из револьверов и винтовок.
Тут была такая отмель, что нам пришлось встать на якорь в двух километрах от острова, да и то глубина была не больше 2–3 футов. В результате, когда начался отлив, «Коррект» вновь сел на мель — уже в пятый раз за всё время нашего путешествия, однако не последний, потому что на обратном пути, как я узнал позднее, он умудрился ещё два раза наскочить на мель в устье Енисея.
Все острова вокруг были с низкими берегами, лишь на востоке на другой стороне реки виднелся высокий обрыв, однако и он был совершенно плоский. Дальше тянулась бесконечная голая тундра. Остров, у южного берега которого мы бросили якорь, тоже низменный и плоский, впрочем, как и другие Брёховские острова. Во время весеннего разлива Енисей их полностью заливает, и вода не спадает иногда даже в июне.
Как только мы бросили якорь, «Туруханск» подтащил к нам две баржи, по одной к каждому борту, чтобы немедленно начать перегрузку товаров.
На борту одной из барж было два верблюда из Монголии, два медведя из сибирских лесов (третьего медведя прикончили по дороге сородичи), один волк (второй удавился, а третий сбежал по дороге на север), и ещё там был самец косули. Всех этих животных собирались продать в Европу. Кроме того, на палубе ещё обнаружилась привязанная беременная сука-пойнтер Кристенсена. Словом, на пароходе был настоящий зверинец.
Было удивительно наблюдать за верблюдами, такими по-восточному флегматичными и терпеливыми, смотреть, как они спокойно стоят на палубе железной баржи, изготовленной в далёком Гамбурге, на фоне сурового северного пейзажа. Какой контраст с окружающим ландшафтом представляли их горбы и вечно улыбающиеся морды, а от мягкой, теплой, золотистой шерсти так и веяло зноем песков Гоби и жаром пустынного солнца.
Палуба второй баржи была завалена сибирским кедром, сосной и елью. А в трюме у них были тюки льна и конопли, кожи, шерсть и мешки с волосом. Кроме того, привезено было много рогов оленей и лосей и ещё около 30 тонн графита. Были и другие грузы. Невольно ощущалось, что находишься в великой стране, простирающейся от тайги и тундры на севере до пустыни Монголии на юге.
Надо ещё упомянуть, что на баржах находились полицейский и толстый жандарм, оба в форме. Они прибыли, верно, следить за нами и не допустить, чтобы кто-либо из ссыльных сбежал отсюда на «Корректе» в Европу. Прежде всего это касалось политических ссыльных, ведь если бы сбежала парочка или тройка уголовников, никто не стал бы убиваться.
Итак, мы стояли на якоре в заранее оговорённом месте встречи на Енисее, морская часть нашего путешествия, проходившая на «Корректе», завершилась. Теперь надо было разгрузить и погрузить товары, а это довольно скучная работа — в любой точке земного шара.
Троим из нас предстояло продолжить путешествие вверх по Енисею, и мы не могли дождаться, когда сможем отправиться дальше. Востротин и Лорис-Меликов вместе со мной должны были плыть в Енисейск и Красноярск, а оттуда вернуться в Центральную Россию. Но больше всех спешил в дорогу я сам, потому что в Красноярске мне надо было очутиться не позже 25 сентября, чтобы встретиться с инженером Вурцелем и поехать с ним в Восточную Сибирь и Приамурье.
По плану мы должны были пойти вверх по Енисею на буксирном пароходе, который поведёт баржи сразу же по окончании разгрузки. К большему сожалению, для выполнения такой большой работы, как разгрузка барж и разгрузка-погрузка «Корректа», было всего восемь человек и ручные лебёдки на баржах.
Поэтому получалось, что на всё про всё уйдет несколько недель, хотя ранее мы рассчитывали управиться за неделю. Да и рейс на буксире вверх по Енисею мог занять не меньше трёх недель, раз надо было тащить три тяжело гружённых баржи против сильного течения. Поэтому у меня не было шансов оказаться в Красноярске 25 сентября, и мне следовало сразу отказаться от мысли успеть встретиться с инженером Вурцелем.
Да и расстояние было немаленькое: до Енисейска по реке оставалось 1015 миль (1878 километров), да из Енисейска в Красноярск ещё 330 вёрст (350 километров) берегом или по реке 391 верста (417 километров). Так что, если считать по прямой линии, выходило расстояние как от Нордкапа до Берлина или как от Кристиании до Неаполя.
Носоновский песок и самоеды
Больше всего меня в предпринятом путешествии с самого начала привлекала возможность (я надеялся, что она мне представится) познакомиться с коренным населением Сибири поближе. Первобытные народы всегда меня очень интересовали, и чем первобытнее они были, тем более меня привлекали. А в этой великой стране коренные народы многочисленны, и они, как это ни удивительно, сравнительно мало изучены и описаны.
Здесь, вверх по Енисею, не доезжая Енисейска, их жило очень много — так называемые енисейские самоеды, затем юраки (которые тоже относятся к самоедам), остяки, проживающие между Енисеем и Обью, затем — к западу от Оби — остяки, которых относят к финно-угорской группе, затем ещё долганы, которые обитают на западном берегу Енисея, и ещё один таинственный народ, совершенно отличный от остальных, — енисейские остяки, вероятно, последние представители когда-то многочисленного и могучего народа, населявшего просторы Сибири, затем широко распространённые тунгусы и, наконец, разбросанные по всей территории якуты. И это не считая самих русских.
Так что даже по пути моего следования было более чем достаточно материала для лингвиста и антрополога. После выдающегося финского языковеда Александра Кастрена[47], побывавшего тут в середине прошлого, XIX века и великого исследователи Сибири Миддендорфа[48] который совершил сюда путешествие приблизительно в то же время, эти народы и их языки более не описывались и не изучались.
Хотя самоеды и весьма малочисленны, они широко в отличие от других коренных народов распространились по всей европейско-сибирской тундре и в северных лесах Сибири, от Хатынской бухты на восточном берегу Таймыра до Белого моря на западе, то есть практически на протяжении около 3000 километров. По всей вероятности, ранее они проживали также и на юге, и там даже сейчас живёт небольшое племя самоедов, так называемые камашинцы, на берегах рек Камы и Манны, притоков Енисея, на северных склонах Саянских гор. Они говорят на самоедском наречии.
Происхождение этих широко распространённых, но малочисленных самоедов, по правде говоря, неизвестно. Существует множество гипотез, но все равнозначны той, которую высказал в подаренном Кастрену манускрипте монах, где с лёгкостью доказывается, что самоеды происходят от израильтян, так как им известны 10 заповедей. Самой приемлемой считается гипотеза, что это народ, который, будучи раздроблен на племена, обитал в Алтайских и Саянских горах. Китайские историки упоминают в VII веке народ дубо, живущий на нагорьях Алтая и на восточном берегу озера Косогол. Они не занимались ни скотоводством, ни земледелием, а были охотниками и рыболовами. Упоминаются и ещё два родственных племени. На ногах у них деревянные лошади (лыжи), а в руках подпорки (лыжные палки), и каждый их шаг был равен сотне шагов обычного человека, а по ночам занимались они грабежами да разбоем.
Доктор Вильгельм Радлов[49] предположил, и, несомненно, был прав, что этот народ дубо — не кто иные, как тубинцы, часто упоминаемые в сибирской истории в XVII веке. Вместе с двумя родственными им племенами — комашинцами и маторами — они долго противостояли русскому владычеству, будучи очень воинственными. Лишь в середине XVII века они покорились и стали платить завоевателям ясак (подать). Эти три племени, вероятно, были самоедами из лесов, которые были отличными охотниками и владели удивительным искусством стрельбы из лука. За исключением немногочисленных комашинцев, племена эти исчезли или растворились среди тюрок и татар.
Некоторые ученые также полагают, что с Алтая самоеды переселились на север, спасаясь от тюркских племён. Миддендорф даже предполагает, что они бежали в таком страхе, что даже не осмелились остановиться ни в Барабинской степи, ни в дремучих лесах между Енисеем и Обью. Оставив же позади густые леса, они оказались в степи, где почувствовали себя как дома и осели в тундре среди финских племён — остяками на западе и тунгусами, жившими чуть выше на юго-востоке.
Подобные предположения мною решительно отвергаются. Особенная культура, сложившаяся в результате кочевого образа жизни в тундре, не могла сложиться ни за день, ни за год, ни за сто лет, а является исключительно продуктом долгого развития, в котором последовательно принимали участие многие поколения на протяжении многих столетий, если не сказать тысячелетий. Народ, переселившийся в спешке с Алтая на Север, первоначально совершенно не приспособленный к условиям жизни в тундре, неминуемо должен был бы погибнуть от голода, если бы не столкнулся там с другим народом, который изначально жил в местных условиях и был приспособлен к ним, и не покорил этот народ, усвоив себе его культуру. Для жизни в тундре нужно было прежде всего научиться приручать оленей и пользоваться ими в домашнем хозяйстве, а научиться этому сразу самостоятельно невозможно. Для этого требуется много веков.
Кроме того, не стоит упускать из виду тот факт, что в манускриптах говорилось о занятиях самоедами охотой и рыболовством, а вовсе не скотоводством, следовательно, вся культура кочевников с их постоянным занятием оленеводством была им совершенно чужда. Да и в наши дни самоеды продолжают оставаться непревзойдёнными охотниками и рыбаками, но у них нет оленей. Кроме того, остяки-самоеды, проживающие в лесах между Обью и Енисеем, даже в качестве ездовых животных используют собак, а не оленей.
Я склонен считать, что корни этих и подобных им теорий о внезапном переселении отдельных целых племён в Азии ведут к аналогичным теориям о переселениях народов Европы, когда целый народ вдруг, словно по мановению волшебной палочки, переселялся с востока на запад и с юга на север, как будто происходила рокировка фигур на шахматной доске. Это вполне могло быть приемлемым объяснением, если бы речь шла о воинственных племенах, которые неслись бы, сметая всё на своём пути через густонаселённые территории. Но когда речь заходит о переселении народа с юга на север, в голую тундру, где прежде всего надо научиться выживать, создав совершенно новую культуру, даже и имея в качестве дополнительного источника к существованию рыбную ловлю и охоту по берегам таких больших рек, как Енисей и Обь, — тогда эта теория не выдерживает никакой критики.
Не стоит отрицать, что очень заманчиво считать Центральную Азию колыбелью цивилизаций, откуда племена веерообразно расселились во все стороны. Однако мне неясно, почему именно в Средней Азии «народилось» столько племён. Где находится колыбель человечества, неизвестно и по сей день. Мы знаем лишь, что то время, когда люди появились на земле, когда они стали столь многочисленны и образовались в различные племена, отделено от нас сотнями тысячелетий. И это знание нисколько не может помочь нам в разрешении загадки образования и расселения современных народов по планете. И есть ещё одно обстоятельство, которое необходимо принимать во внимание, а именно: обычное деление народов на группы и племена — финно-угорскую, самоедов, тюрков и татаров, монголов, тунгусов и маньчжуров и т. д. — целиком и полностью основывается на различии языков и мало что имеет общего с действительными отличиями рас и происхождением и переселением народов. Один народ может, попав в зависимое положение от другого народа и в тесное соприкосновение с его культурой, перенять эту самую культуру и выучить язык, хотя никогда и не будет иметь ничего общего с ним по происхождению.
И тому есть многочисленные примеры. Вспомним хотя бы наших родных норвежских финнов — саамов, которые говорят на языке, очень похожем на такие языки финно-угорской группы, как квенский и карельский, хотя имеют абсолютно другое происхождение, чем эти народы. Ещё в пример можно привести болгар — финский народ, говоривший на финском ещё в IX веке, но в ходе движения на новые земли, проходя через южные степи России, испытавший сильное славянское воздействие и осевший в устье Дуная уже в качестве «ославянившегося» племени.
И если на Алтае мы находим небольшие племена, а быть может, и остатки древнего населения, говорящие на самоедском языке, и у нас нет никаких доказательств переселению их туда, где они нынче обитают, то в любом случае мы можем сделать вывод, что в давние времена самоедский язык был распространён на гораздо большей территории к югу, чем сейчас, а также что на этом самом языке говорили многие племена, расселившиеся на территории от Алтая до северной тундры, а вероятнее всего — вдоль таких водных путей, как Обь и Иртыш, а возможно — и вдоль Енисея с его притоками. Что совершенно не доказывает, что народы, говорившие на самоедском языке, переселялись с Алтая на север и северо-запад. Скорее уж они шли в противоположном направлении — из больших лесов и рек, где были отличные условия жизни для охотников и рыболовов, на Алтай, на юго-восток, а также на север в тундру[50].
Принадлежали ли различные самоедские племена к одному народу в далёком прошлом — довольно сложный вопрос, на который не так-то легко найти ответ. Существует много подтверждений того, что современные самоеды — «не равномерная», а смешанная раса. Миддендорф пишет, что так называемые тавги, или авамские самоеды, очень маленького роста — в среднем 154 сантиметра, с чертами лица финского типа. У них человек ростом 164 сантиметра считается уже чуть ли не великаном, а в других племенах, которые живут, например, на Ямале, а некоторые и по берегам Енисея, люди более высокого роста, а черты лица у них монгольского типа.
Но тут надо напомнить, что в Сибири вообще нет представителей чистой расы, потому что все племена живут в такой близости друг к другу, что среди них очень много метисов. И кроме того, среди сибирских племён существует обычай по возможности не брать себе в жёны девушку (или девушек) из своего же племени. Чаще всего жён берут из другого, а часто и враждебного племени, а среди воинов женщины во все времена были желанной добычей победителя.
Поэтому легко предположить, что в Сибири издавна существует смесь типов, рас и народов. Так оно и есть на самом деле. И совершенно понятно, почему, скажем, восточные самоеды так напоминают долганов, якутов и тунгусов, в то время как, по свидетельству Кая Доннера, и комашинцы, живущие на северном склоне Саян, и самоеды-остяки очень похожи на татар. Различать племена и народы Сибири, основываясь исключительно на внешнем виде и анатомическом строении, — очень нелёгкий труд, хотя, конечно, у каждого племени есть свои характерные признаки, которые позволяют отличить, например, северо-восточного самоеда от тунгуса или енисейского остяка.
В одном мы можем быть абсолютно уверены: кочевническая культура тундры с её оленеводством очень древняя и восходит к давним временам. О разведении оленей на севере Норвегии известно ещё в IX веке (из сообщений Оттара[51]), причём достигло оно тогда значительного развития. Было бы неправильно предполагать, что эта северо-норвежская культура оленеводства существовала бы в полном отрыве от подобной азиатской культуры, если уж кочевники-оленеводы живут на всём протяжении от Финнмарка до Восточной Сибири. Тут несомненна тесная и прямая связь культур. Надо думать, что пришла она с востока, из сибирской большой тундры, и зародилась в древнем племени, предшествовавшем самоедам. Однако имеет право на существование и теория о возникновении такой культуры в охотничьем племени, говорившем на самоедском наречии и жившем в северных лесах. Постепенно это племя научилось приручать диких оленей и сделало их домашними животными. Отсюда и пошла кочевническая культура тундры[52].
Мы называем «самоедами» представителей абсолютно всех племён, говорящих на самоедском наречии, однако сами они себя так не называют. У того названия, вероятно, русское происхождение, оно «говорящее». Судя по этому названию, самоеды сами себя едят — или себе подобных, то есть являются людоедами. Вполне возможно, что русские назвали так первых встреченных ими аборигенов по пути своего продвижения на восток, и также возможно, что в случае крайней нужды и голода они могут поедать своих мертвецов, как случается во многих других частях света. Но тем не менее маловероятно, чтобы именно этот обычай дал самоедам их русское название. Некоторые ученые пытались объяснить это название созвучием с финским suomi — «финны». Как бы то ни было, приемлемее всего мне представляется теории о происхождении слова «самоед» по законам народной этимологии — оно явно иностранного происхождения, а по созвучию превратилось в говорящее русское слово[53].
Самоедов сейчас делят на пять основных племён.
Первое — тавги, или таймырские самоеды, проживающие, как следует из названия, на Таймырском полуострове, к востоку от Енисея и Катангской бухты. Они кочевники-оленеводы, хотя охотно занимаются и рыболовством в реках и озёрах, и охотой на диких оленей и пушного зверя.
Второе — енисейские самоеды, которые живут вдоль Енисея. Они также разводят оленей, но небольшими стадами и живут во многом охотой и рыбной ловлей в Енисее.
Третье племя — юраки, расселившиеся от Енисея до Белого моря. Они тоже оленеводы, но одновременно рыбаки и охотники.
Четвёртое — остяки-самоеды, которые обосновались в лесном поясе южнее тундры. Те из них, что живут ближе к северу, разводят оленей, а те, что ближе к югу, — прирождённые рыбаки и охотники и держат в качестве домашних животных только собак и немного лошадей.
Пятое племя — комашинцы, проживающие на северных склонах Саянских гор. Они живут очень изолированно от прочих самоедских племён.
Эти пять племён говорят на разных языках, но каждое племя подразделяется на более мелкие, которые, в свою очередь, говорят на разных диалектах. Самоедские языки описаны и изучены Кастреном, и с тех пор ими фактически никто не занимался. Лишь когда не так давно в район Оби и Енисея приехал Кай Доннер[54], молодой финский филолог, специализирующийся на остяцко-самоедском наречии, к этой группе языков вновь было привлечено внимание. Он сообщил мне, что самоеды, общим числом около 3000 человек, говорят более чем на 20 различных диалектах. Если заесть, что самоеды расселились в разных направлениях на такой огромной площади, то, по мнению Доннера, вполне можно предположить, что переселение это произошло не менее 2000 лет тому назад, а потому не приходится удивляться большому количеству диалектов и отличиям в образе жизни самих самоедских племён.
Причиной вытеснения самоедского языка с юга по сравнению с прежними временами можно считать влияние других культур и языков, которые оказались «сильнее». Вполне вероятно, что говорящие на самоедском языке племена были вытеснены к северу, но имеет право на существование и версия о том, что они постепенно ассимилировались, переняли чужой язык и образ жизни. Мы знаем, что так случилось с тубинцами и маторами, которые стали говорить по-тюркски и татарски и теперь считаются тюрками и татарами.
Кроме того, самоеды, конечно, как первобытный народ очень страдают от соприкосновения с европейской цивилизацией, а потому постепенно вырождаются.
Правда, среди самоедов тундры и сейчас много богатых людей, и даже очень богатых, у которых есть даже по две или три тысячи оленей, но для процветания самоедов нужно сохранение и развитие их собственной культуры. Европейская цивилизация практически ничего не может предложить им достойного. Наоборот, она прививает им привычки и потребности, которые трудно удовлетворить при их образе жизни, а потому многие из них постепенно нищают при тесном соприкосновении и общении с русскими. А в голодные годы им приходится совсем тяжко. Миддендорф описывает один худородный год, когда умерло больше половины племени, поскольку им недоставало рыбы и диких зверей, на добычу которых они очень рассчитывали. В другие годы в становища приходит оленья чума, уносящая много животных. И в этом случае даже богатым самоедам трудно восстановить своё благосостояние, а торговцы водкой и прочими соблазнами не делают их жизнь легче. Вырождение самоедов тем печальнее, что только они одни, с их особой культурой приспособлены к жизни на необъятных просторах тундры, а белым расам этому никогда не удастся научиться.
К этим утверждениям Кай Доннер добавляет ещё много интересных замечаний. Основываясь на собственном опыте, он утверждает, что на Севере самоеды могут вымирать большими группами только в случае эпидемии. Иначе обстоит дело на юге. Вымирание коренного населения тут носит просто катастрофический характер и идёт фантастическими темпами. В этих районах детская смертность достигает 50 %, а причина её, по мнению Доннера, не в плохих условиях жизни или отсутствии надлежащего ухода за малолетними самоедами, но крайняя физическая слабость их родителей, которая является результатом резкой смены образа жизни, а именно перехода от кочевой жизни на вольном воздухе к оседлому прозябанию в душных домишках.
Прибавьте к этому злоупотребление водкой, сифилис и прочие прелести цивилизованной жизни. Кроме того, русские отбирают у самоедов охотничьи угодья и участки рыбных промыслов, что делает их существование ещё тяжелее. Поэтому нет ничего удивительного в том, что самоеды южных областей так быстро и верно идут к вымиранию.
На берегу виднелись домики и несколько землянок, где, вероятно, жили русские, приезжающие сюда на рыбную ловлю летом. А чуть дальше на восток стояло пять самоедских чумов. Эти-то чумы и их обитатели сейчас интересовали нас больше всего.
После обеда некоторые из нас отправились на сушу. Туземцы высыпали на берег целой толпой встречать нас. Однако тут кругом были отмели, и наша лодка немедленно села на мель довольно далеко от берега. Казалось, у нас нет шансов попасть на землю в сухой одежде.
Однако самоеды указывали нам на восток чуть подальше, где стояла на приколе чья-то лодка. Там было чуть глубже, и, воспользовавшись чужим судёнышком в качестве сходней, мы относительно сухими достигли берега. Надо сказать, что лодки тут стоят на якоре поодаль от берега и к ним идут вброд, часто по пояс в воде, но при этом самоеды не промокают, потому что у них есть особая одежда на этот случай: штаны накрепко пришиты к комагам[55].
Первым на берег выбрался Востротин, как и полагалось думскому представителю этого края, ведь встречали его избиратели. Поэтому мы прозвали его «королём самоедов».
Местные жители оказались самоедами с восточного берега Енисея, а вовсе не юраки, как мы поначалу решили — из-за их юрацких балахонов из тёмных оленьих шкур с капюшонами и отделанных красной тесьмой. Надо думать, что эту одежду сшили их жёны, многие из которых были юрацкого происхождения.
Если же судить по внешнему виду и чертам лица, то и юраки, проживающие на западном берегу Енисея, и енисейские самоеды принадлежат к родственным народам. Говорят на разных, но родственных языках.
Как только мы оказались на берегу, нас, как и полагается, ощупали и рассмотрели со всех сторон, однако наибольший интерес самоеды проявили к нашим ружьям. Они с большой осторожностью, как будто в руках у них были вещи величайшей ценности, брали их по очереди, внимательно разглядывали и нежно поглаживали.
Они жили в пяти чумах, стоявших на ровном месте на крутом обрыве у реки. Занимались оленеводством, но олени их были сейчас в тундре на другом берегу Енисея, а сами они разбили тут стоянку на лето, чтобы половить рыбу. У каждого из них было по 200 оленей, но это не считалось особым богатством. Поэтому они были вынуждены заниматься ещё и рыболовством, в то время как богатые самоеды, у которых могло быть по тысяче или две оленей, никогда не опустятся до рыбной ловли и круглый год живут со своими оленями в тундре.
Хозяин первого чума, в который мы вошли, с гордостью указал на своих женщин и сообщил, что у него две жены. Одна из них сидела в чуме скрестив ноги и шила что-то из оленьих шкур. Рядом с ней играл трёх-четырёхлетний малыш с длинными каштановыми кудряшками. Мы невольно с удивлением воззрились на родителей малыша — волосы у обоих были черны как вороново крыло. Кроме того, мать была ещё и маленькой уродливой хромоножкой, и мы с трудом могли себе представить, что ею мог соблазниться кто-либо — будь то самоед или русский.
Поделиться книгой: