Жжии-шлеп! - еще одна взвизгнула и щелкнула в стенку. Tax, тах, тах затрещали ответные выстрелы в цепи.

- И чего это его под вечер кажинный день палить заставляет? - говорит матрос, вколачивая камнем гвоздь в подошву починяемого сапога.

- А это потому, братец мой, - говорит поручик Берг, подходя к брустверу с биноклем, - что под вечер солнце, как заходит, так нас лучше освещает, ему виднее, вот он и палит...

Шлеп, шлеп...

- Фу ты, дьявольщина, эти скоты читать не дают, - слышится голос рассерженного гардемарина, лежащего поджавши ноги в своей берлоге и читающего какую-то книгу, на которую, так же как и на фуражку, насыпалось порядочно земли от попавшей в бруствер пули.

- А ты не сердись, потому вредно, - замечает Берг и со вниманием что-то рассматривает в бинокль.

- Выпалил опять, ваше б-дие, - говорит молодой солдатик, осторожно высматривающий, что называется одним глазом, из-за бруствера, и при этом колени у него сами собой подгибаются и голова уморительно уходит в плечи.

Фьюить! - фальцетом запела пуля и шлепнулась в орудие, сильно зазвеневши от удара.

- Ах, земляк, земляк, - укоризненно качает Берг головой, обращаясь как бы к выстрелившему текинцу, - и не стыдно тебе казенную вещь портить?

Солдаты хохочут; поручик их любимец: вечно веселый, разговорчивый, гуманный к солдатам, никогда не кланяющийся пулям, он стал солдатам особенно симпатичен.

- Да что ты все читаешь, Александр Александрович, брось, - обращается Берг к гардемаину.

- Ах не мешай, тут брат такой раздирательный роман: убийство на убийстве.

- Вот тоже голова! Восхищается убийствами в книге; да кабы ты не читал, так сам бы убил давно пару-другую текинцев! Посмотри только, сколько их выползло!

Как бы в подтверждение слов Владимира Александровича, завизжало несколько пуль, посыпалась глина со стены Калы.

Гардемарин выскочил из своей ямы, взял бинокль и подошел к брустверу.

- Посмотри левее, против дерева, видишь четыре папахи, - указывает Берг, - вот один выстрелил, видишь дым? Ах нахал, один в красном халате бежит к башенке...

Трах, та-та-тах - затрещали берданки стрелков впереди Калы.

- Ага, пропал, видно, убит... Нет опять, эх ушел за башню!

- Петров! - кричит гардемарин. - Берданку и патронов! Живо!

- Есть! - отзывается матросик.

Через несколько минут является матросик с требуемыми предметами.

- Сколько до башни? - спрашивает моряк у Берга.

- Двести саженей с хвостиком, - отвечает тот. - Ну, стреляй, я смотреть буду в бинокль.

- Подождите, подождите, господа, и я поохочусь, - слышится голос прапорщика Ст-кина, вылезающего из низенькой двери Калы и идущего медленным шагом как раз по обстреливаемому неприятелем пути. Свистнуло несколько пуль, и прапорщик схватился за левое плечо.

- Кажется, зацепило, - проговорил он сквозь зубы и при этом посмотрел на пальцы правой руки, отнимая ее от плеча; нет ничего, крови не видать, значит, контузило только, и он пошел навстречу Бергу, бежавшему узнать, что с ним.

- Ну что? - спросил на ходу Берг.

- Пустяки, погон сорвало только. Эй, Наумов! Дай-ка винтовку да десятка два патронов, вот я им покажу, как пугать добрых людей!

- Ступайте живее, голубчик, - послышался голос гардемарина, - я уже нашел славную мишень для начала, только - чур не горячиться, стрелять с выдержкой, а то, как вчера, упустим!

- Слава Богу! Не первый день держу винтовку в руках и не первого человека подстреливать приходится, - немного обидчиво ответил прапорщик и подошел к гардемарину, зарядившему винтовку и в кого-то тщательно прицеливавшемуся.

- Ты в кого? - спрашивает Берг.

- А вот у завала, под деревом, какой-то храбрец высунулся по пояс. Ну смотри же хорошенько!

Медленно нажимает моряк на спуск. Тррах!

- Направление чудесное, но недолет, - говорит Берг, с вниманием следивший в бинокль: "кувырнется" текинец или нет.

Противник не замедлил ответить. Шмелем прогудела фальконетная пуля, и очень близко.

- Вот дурень-то, - замечает Владимир Александрович, - ты стреляешь, а он на меня сердится, чуть-чуть не убил, даже ветром в ухо пахнуло, так близко.

Прапорщик и моряк окончательно входят во вкус и посылают пулю за пулей халатникам.

- Вбили одного, ваше б-дие! - кричит солдатик из цепи. - Вот, видать, в крепость несут.

- Так что же вы, чертовы куклы, не стреляете?

Ответом служит перекатный залп стрелков.

- Ловко! Из несущих один упал, а другой бежит, так его, ребята! Жарь! Эх ушел-таки!

- Он, ваше б-дие, помирать пошел, наверно, уж его поранили, - острит матросик.

- Что за трескотня такая? - слышится голос коменданта, лейтенанта Ш-на, только что проснувшегося и подымающегося без фуражки со своего ложа.

- А ты фуражку-то надень, - советует пресерьезно Берг, - а то цель больно хорошая, - добавляет он, намекая на огромную лысину, украшающую голову почтенного коменданта.

Ш-н хохочет и поднимает свою фуражку, свалившуюся во время сна.

- Много, греховодники, отправили вы народу в Магометов рай! обращается комендант к гардемарину и прапорщику, зорко всматривающимся вперед, держа винтовки на изготовку.

- Однако подвалили, с прежде бывшими - шестой. Группа офицеров, с сверкающими на солнце погонами, привлекает внимание текинцев, и они начинают "угощать".

- Вот, бестии, пристрелялись, - замечает Ш-н, отмахиваясь от зыкнувшей мимо уха пули, как от надоедливой мухи.

- А что, Владимир Александрович, "успокой" их, - продолжает он.

- А и то правда! Прислуга, к первому орудию! Шрапнелью! Трубка поставлена на должную дистанцию, и сам Берг садится на хобот и начинает наводить.

- Чуточку вправо, еще... Много! Возьми влево, так... Стой!

- Первое!

- Пли! - добавляет фейерверкер.

Гулко хлопает четырехфунтовка. Вот против завала в воздухе появляется дымок молочного цвета, слышится слабый звук разрыва шрапнели, и большой участок земли покрывается дымками пыли от падающих картечных пуль.

- Ну, теперь они надолго угомонятся, - говорит Ш-н и, позевывая, идет осматривать свои владения.

Внутри Калы расположились пехотные солдаты, большинство лежит. Ружья составлены в козлы. Надо иметь особую ловкость, чтобы пройти, не наступив кому-нибудь на ноги или на голову, или не наткнуться на штыки, торчащие из козел; теснота страшная; у задней стенки отдельной группой сидят джигиты-туркмены, из кучки которых резко выделяется своей наружностью старшина Нефес-Мерген с четырьмя Георгиевскими крестами на халате худощавый старик лет за шестьдесят, с реденькой седоватой бородой, крючковатым носом и проницательными глазами, хитро высматривающими из-под нависших бровей. Нефес-Мерген из племени иомудов и всей силой своей восточной мстительной души ненавидит текинцев, вечных притеснителей и врагов его племени. Текинцы платят ему той же монетой, и немало между ними нашлось бы джигитов, готовых пасть в бою, лишь бы добыть голову старика, забывшего Аллаха и служащего гяурам - белым рубахам.

Нефес-Мерген сидит в центре кружка своих джигитов, тянет кальян и что-то рассказывает, вероятно, о своих боевых схватках, так как по временам глаза его сверкают и он характерно проводит кистью правой руки по горлу или же машет рукой по воздуху, показывая взмах шашки; возле него лежит драгунская винтовка Крынка, которой старик почему-то очень дорожит и ни за что не хочет взять вместо этого устарелого оружия берданку.

В этой Кале почти безопасно от пуль, разве какая-нибудь шальная, пущенная под очень большим углом возвышения, шлепнется в середину и станет нарушительницей общественного спокойствия; кто-нибудь выругается по поводу появления незваной гостьи, и все успокаивается снова.

Ш-н обошел кругом и вошел в желомейку ротного командира Юн-кого, который лежал на бурке, задрав ноги на переплет желомейки, и читал одну из книжек "Изумруда" - собрания переводных романов.

При входе коменданта он опускает ноги, очищает возле себя место и предлагает присесть.

- Ну что, как у вас там? - спрашивает он лейтенанта, показывая по направлению к выходу из Калы, откуда слышатся отдельные выстрелы.

- Да ничего, пощелкивают по обыкновению, - отвечает, зевая, комендант, и разговор прерывается. Юн-кий крутит себе папироску.

- Не выпить ли чайку? - обращается он к Ш-ну. Последний утвердительно кивает головой.

- Да что вы такой задумчивый? - допытывается штабс-капитан, стараясь в глазах Ш-на прочесть причину его хандры.

- Так себе; думаю обо всем понемногу, а главным образом о Зубове, жаль его!

- Ну что же, с ним особенно дурного ничего не случилось, прострелили мякоть ноги, не опасно!

- Бог его знает, опасно или нет, а все жаль такую симпатичную личность.

- Да, хороший человек; хладнокровный в огне, только молчаливый чересчур, видно, многое переиспытал в жизни.

- Очень много, - подтверждает задумчиво Ш-н, затем быстро поднимается, как бы стараясь стряхнуть с себя неприятные мысли, и уже веселым тоном начинает будить лекарского помощника, немилосердно храпящего на бурке, постланной возле Юн-кого.

- Вставайте, пора! Пойдем чай пить.

- А, что? - вскакивает тот. - Ранили кого-нибудь?

- Типун вам на язык, - говорит Юн-кий. - Вот еще что пророчит!

- Я думал, что я нужен, так как меня разбудили, - говорит одноглазый эскулап, снова собираясь заснуть.

- Нужны чай пить, вот зачем!

- А, ну это дело другого рода. - И старик начинает приводить в порядок свой туалет, натягивает теплые сапоги и, позевывая, достает коробку с табаком, чтобы утешить себя за прерванный сон.

Все втроем выходят из жаломейки и направляются к брустверу, где гардемарин и прапорщик сидят уже в яме, "квартире" моряка, и пьют чай, более похожий на желтоватую воду, из стаканов, сделанных из бутылок. Может статься, читателю никогда не приходилось видеть такой своеобразной операции, практикуемой солдатами в походе, поэтому я сообщу этот способ. Берут пустую бутылку и, смотря по желаемой длине стакана, накладывают в некотором расстоянии от горлышка один шлаг бечевкой, концы которой сильно тянутся в разные стороны руками одного из "фабрикантов", тогда как бутылка вращается руками другого, третий стоит наготове с кружкой холодной воды; когда от трения бутылка разгорячится в месте трения, льют воду на эту часть; затем достаточно небольшого усилия - и бутылка ровно ломается и вы имеете импровизированный стакан, обращение с которым должно быть тем не менее осторожно, так как очень легко обрезать губы.

Из такой-то "посуды" пили два юных офицера чай или нечто на него похожее, когда явилось новое трио и уселось около чайника.

- А ты что же, начальник артиллерии, не хочешь разве прополаскать горло? - обратился Ш-н к Бергу, возившемуся около орудия.

- Сейчас, братец мой, дай навести орудие по горизонту; ведь скоро стемнеет, а на ночь надо, чтобы орудие было готово к действию картечью. - И длинный поручик снова уселся на корточки у второго орудия и начал наводить "в горизонт".

Тени ложились все гуще и гуще на степь, кровавого цвета солнечный диск был на линии горизонта, покрытые снегом вершины Копет-Дага казались в пламени, тогда как подножие и средина гор были фиолетового цвета; стенки Геок-Тепе, окрашенные последними лучами заходящего солнца, казались в этом общем красивом пейзаже не столь страшными. Ружейный огонь прекратился с обеих сторон, и ничто не предвещало той страшной резни, которая должна была начаться через несколько часов и стоила жизни нескольким тысячам людей. Сколько жертв, не подозревавших своей участи, в это время наслаждались спокойствием после тревог дня!

Разговор не вязался как-то в кружке офицерства, кончившего чаепитие. Ни один из них не принадлежал к числу так называемых сентиментальных кисло-сладких людей, но особенность обстановки и чудная картина природы на каждого производили свое действие. Наступил отдых, перестрелки не было; нервы, бывшие в напряжении целый день, стали приходить в нормальное состояние, и вместе с этим явилась способность думать и мечтать и дать волю своему воображению; у каждого из сидевших под бруствером, как и у всякого человека, было что-нибудь на сердце, особенно интересовавшее его, и мысль об этом-то и препятствовала оживлению разговора.

Комендант сидел, обняв руками колени, сдвинув на затылок свою морскую фуражку, и задумчиво смотрел в землю; его красивые глаза были утомлены, и глубокая морщина лежала между бровями, видно было, что невеселые мысли овладели им, да и может ли быть весело человеку, на котором тяжелым камнем лежит ответственность перед законом и собственной совестью за жизнь многих людей и сохранение важного пункта? А может быть, вспомнилось ему что-нибудь из далекого прошлого, из его плаваний и, как это часто бывает, необъяснимая грусть о невозвратном прошлом овладела бравым комендантом.

Гардемарин стоял, облокотившись грудью о бруствер, и смотрел на белевшие стены Геок-Тепе; трудно сказать, видел ли он в данный момент эти твердыни, или же направление его взоров было чисто машинальное и мысли были на далеком севере, где осталось все дорогое его сердцу, или же он думал о предстоящем штурме и хотел проникнуть в будущее, скрывавшее вопросы о жизни и смерти! Играла ли в нем молодая кровь или в голове рисовались картины боя, отличия и возвращения в Петербург с беленьким крестиком, предметом мечтаний всякого военного человека, или же ему представлялась сцена отчаяния его стариков при получении известия о смерти единственного сына?.. Бог его знает, что за мысли роились в голове молодого моряка; читателям это не интересно, да и трудно узнать.

Длинный поручик Берг ходил от одного конца фаса до другого саженными шагами, звеня шпорами. Даже команда как-то приумолкла.

Совсем стемнело, наступила ночь хотя и звездная, но мрачная, в нескольких шагах стало трудно различать предметы, посвежело. Тишина была мертвая; где-то в крепости, далеко-далеко виднелся огонек, стрельбы не было ни с чьей стороны.

Офицерство поднялось со своих мест, ротный командир ушел в Калу, а субалтерн с унтер-офицером пошел осматривать аванпостную цепь.

Комендант прохаживался по наружному фасу, солдаты и матросы кутались в свои шинели и лежали у орудий, тут и там вспыхивали огоньки трубочек и папирос, из Калы доносились гортанные окрики джигитов на своих коней.

Вдруг на темном небе появилась полоса света, и бомба, медленно поднимаясь по кривой линии, опустилась в крепость; за ней последовала другая, третья... Прорезая темноту, понеслась ракета, весь горизонт осветился огнем. Послышался шум беспорядочных залпов и крики, вырывавшиеся из многих тысяч грудей... Стрельба участилась; сотнями летели в крепость снаряды, бомбы и ракеты, освещая ее внутренность красными вспышками разрывов.

Непрерывная линия огня, линия ломаная, показывала, что все наши траншеи левого фланга атакованы. Крики "Алла! Магомет!" явственно доносились до правофланговой, сомнения не было - текинцы сделали вылазку!

Все офицеры снова собрались у бруствера и с напряженным вниманием всматривались и вслушивались в то, что делалось на левом фланге... А залпы и орудийные выстрелы все чаще и чаще освещали темноту багровыми вспышками, весь воздух, казалось, наполнился треском и гулом и дикими криками...

- А жаркая драка идет там, - промолвил наконец Берг, - они ведь доберутся и до нас.

- Меня даже удивляет, что до сих пор нет нападения, - ответил комендант.

- Как будто стихает перестрелка, - заметил гардемарин, не выпускавший из рук бинокля.

- Плохой, брат, признак, значит, связались в рукопашную, а наших на левом фланге ведь немного, - ответил Берг.

Как раз против середины Калы, на гребне стены, у неприятеля вспыхнуло несколько огоньков, и над головами офицеров провизжало несколько пуль.

- Вот и у нас началось, - заметил лейтенант Ш-н и крикнул, гарнизон - в ружье! Прислуга - к орудиям!

Все быстрее и быстрее замелькали огоньки перед Калой, больше и больше стало посвистывать пуль и шлепаться в стену Калы.

- Прислуге у орудий лечь, стрелкам не высовываться! - послышалась команда.

- Господам офицерам наблюдать, чтобы не было никаких разговоров, соблюдать полную тишину! - распоряжался комендант, ухитряясь быть вездесущим.

Но вот будто целая сотня или тысяча шмелей прогудела над Калой. Послышалось шлепанье по стенам, по земле, поднялась пыль от стен Калы... В правофланговую был пущен залп своими же с левого фланга! Наступила гробовая тишина...

- Все целы? - послышался голос коменданта.