Помоги проекту - поделись книгой:
Члену Кон-и-Гутской экспедиции Роберту фон-Вегерту, господину профессору археологии.
— По-видимому, это что-то стоящее в связи с сегодняшним заседанием, — пронеслось в голове фон-Вегер- та, — иначе, как объяснить такое титулование? Как успели доставить письмо?
— Скажите, давно получено письмо? — обратился он к портье.
— Только что, господин профессор, — ответил тот.
Две комфортабельные комнаты, занимаемые фон-Вегертом, как все комнаты этого фешенебельного отеля, в котором останавливались преимущественно иностранцы из среды знати, богатых негоциантов и финансистов, дипломатов, ученых и вообще крупных дельцов континента, являли собою обыкновенную отельную роскошь.
Скромный багаж профессора терялся среди позолоты, зеркал и шелковой обивки. Только огромный сундук, обтянутый желтой кожей, весь в бамбуковых ребрах, для предохранения содержимого от толчков, заметно выделялся из окружающей обстановки. Крышка была открыта, и было видно, что сундук доверху наполнен образцами древней майолики, которую фон-Вегерт привез в Английское Археологическое Общество из Германии.
На впечатлительного Гарримана обстановка, в которую он попал, произвела неосознанное впечатление тепла и уюта, где его душа, загрубевшая в лишениях и невзгодах, стала расправляться навстречу ласке и симпатии, излучавшимся на него, казалось, этим старым непонятным иностранцем, вдруг вторгнувшимся в его жизнь.
Фон-Вегерт позвонил.
Вошел слуга, молчаливый, вежливый и спокойный китаец, и остановился у дверей. Взгляд его быстро скользнул по Гарриману.
— Разве Робин больше не служит? Вы вместо него?
— Робин переведен в нижний этаж, сэр. Я его заменю с вашего разрешения. Меня зовут Ли-Чан.
И китаец, одетый по-европейски, поклонился, сжав левую ладонь правой по обычаю своей страны.
— Приготовьте ванну, Ли-Чан, для этого молодого человека, — фон-Вегерт указал на Гарримана, — и озаботьтесь вопросом о белье для него и платье. Приведите его, словом, в приличный вид. Вы можете взять, что нужно, из моих вещей, если что подойдет после переделки на скорую руку… Может быть, вы сможете купить все нужное?
— Слушаю, сэр. Уже поздно, и купить не придется. Но мы одного роста, я могу уступить все необходимое из своих новых вещей.
— Хорошо. Благодарю вас. Вот деньги. Израсходуйте, сколько нужно.
Китаец взял банковый билет и поклонился.
— Как прикажете отметить вас, сэр? — обратился он к Гарриману.
— Отметьте: Джон Гарриман — спелеолог, — ответил воришка.
Фон-Вегерт рассмеялся.
Слуга не выказал никакого удивления. Только углы его рта поднялись еще выше, что придало его лицу еще более насмешливое и, может быть, неприязненное выражение.
Через несколько минут внизу на табличке значилось рядом с фамилией фон-Вегерта под N 102:
Так вошел Гарриман в изысканное общество, собравшееся под крышей Сплендид-отеля.
Пока Гарримана терли щетками в мыльной воде, пока стригли и причесывали его непокорные рыжие волосы, фон-Вегерт медленно и внимательно перечитывал полученное письмо.
Оно было коротко и ясно. Без подписи. Без бланка. Даже без числа.
Вот его текст:
Господин профессор Роберт фон-Вегерт настоятельно приглашается оставить мысль о своем участии в экспедиции в Кони-Гут. Настоящее предупреждение вызвано желанием оберечь г-на профессора от грозящей ему смертельной опасности. Господина фон-Вегерта просят оставить это письмо в секрете.
— Около этого дела, однако, обстановка становится все запутаннее и запутаннее… Не успели мы начать вопрос с надписью, как пропал камень… Не успели столь необыкновенным образом расшифровать надпись, как это письмо!
Зазвонил телефон.
Фон-Вегерт взял трубку.
— Господин профессор?
— Да, это я.
— Вы получили сейчас письмо?
— Да, получил, — удивленно произнес фон-Вегерт.
— Каково ваше решение?
Фон-Вегерт пожал плечами.
— Я был бы вам признателен, — произнес он, — если бы вы сообщили мне, с кем я имею честь вести этот странный разговор?
На это незнакомый голос ответил:
— Господин профессор! Я уполномочен задать вам только этот вопрос. Благоволите ответить, каково ваше решение?
— В таком случае я не придаю никакого значения этому письму, — сказал фон-Вегерт и положил трубку.
— Странно! — подумал ученый. — Этот голос мне знаком, словно я его слышал только что… Верно не голос, но акцент! Нет! Решительно, я никогда не слышал, чтобы по-немецки говорили бы с таким акцентом!
Во время этих последних слов фон-Вегерта открылась дверь, и вошел Гарриман. В руке он вертел единственный остаток своего костюма — свою огромную облезлую фетровую шляпу, края которой висели у продырявленного днища, как бахрома.
Трудно, пожалуй, даже невозможно было узнать уличного вора в этом блистающем свежестью, элегантно одетом юноше, подходившем к фон-Вегерту с некоторой угловатостью в манерах и волнением, явно написанном на побледневшем лице.
— Джон! — сказал ученый, — надеюсь вы позволите мне называть вас по имени; сейчас мы садимся ужинать, раз вы готовы, и поговорим о наших делах.
— Слушаю, сэр.
— Мой милый, вы можете разговаривать со мной попроще. Отныне мы с вами дружим.’
— О, сэр! — воскликнул Гарриман и в благодарном порыве бросился к фон-Вегерту с протянутой рукой.
Молниеносно в голове его пронеслись образы недавнего прошлого.
Вот он обворовывает джентльмена на Флит-стрите… Это было еще на этой неделе. К сожалению, в его бумажнике оказались одни только визитные карточки. Никак нельзя было подумать, глядя на этого щеголя, что у него нет за душой ни фартинга!..
Вот он с ловкостью обезьяны исследует бэссы, тэкси и карры, стоящие на Чаринг-кроссе в ожидании своих владельцев… Кое-что всегда можно найти на кожаных подушках всех этих разнообразных блестящих экипажей богачей…
Было совсем недавно и серьезное дело. Но о нем лучше не вспоминать! В этот раз он, Гарриман, счастливо выпутался из беды… Но не всегда ведь все эти штуки сходят с рук гладко!
— Вы можете положить вашу шляпу, Джон! Пойдемте ужинать.
Гарриман был возвращен этими словами к своей новой действительности. Он вздохнул, словно ему было тяжело расстаться с последним реальным предметом, который связывал его с прошлым, и повесил свой замечательный головной убор на золоченый канделябр, стоявший на камине.
— Вы, вероятно, очень голодны, Джон?
Гарриман покосился на стол с приготовленным ужином.
— Ну, сядем. А скажите, вы пьете крепкие напитки, Джон?
— Перед работой никогда, сэр!
— Перед работой?
— Ах, сэр, я все забываю, что об этом не следует говорить!
— Джон, вино ослабит ваши умственные способности. Помните, что вы очень опоздали в вашем развитии. Еще раз говорю вам: отвыкните от всех ваших дурных привычек. Будете ли вы слушаться моих советов, Джон?
— О, я сделаю все, что вы захотите!
— Ну, прекрасно. Начнем.
Пока Гарриман утолял свой голод, фон-Вегерт всматривался в лицо своего юного собеседника.
Лицо! Это — визитная карточка общей индивидуальной конституции человека! Самая драгоценная часть из всех частей его тела, наиболее богатая по развитию и.
вместе с тем, наиболее затушевываемая и изменяемая в '.ечеline жизни.
Здесь на ограниченном участке выступает в форме того, что называется
И чем больше вглядывался ученый в лицо Гарримана, тем яснее ощущал за ним то богатство его существа, которое оно отражало.
Опытный глаз френолога несколько смутился бы, правда, строением его черепа, как будто на первый взгляд не совсем европейского в некоторых из своих частей, но остававшимся тем не менее благородным и гармоничным по конфигурации. Открытый чистый лоб свободно переходил в тонкие линии носа, изобличавшего нервную впечатлительную организацию. Верхняя губа была чуть-чуть вздернута, обнажая по временам перламутровый ряд прочных, отлично сидящих зубов. Подбородок, несколько заостроенный, придавал лицу что-то женственное, но то обстоятельство, что он выступал и базировался на прочных контурах нижней челюсти, доказывало, что владелец его отменно упрям.
Весь костный рельеф пластически вырисовывался. Затылок, крепкий и ровный, переходил в линию шеи, которой залюбовался бы художник.
Тело — крепкое и гибкое, с легким налетом бронзы, как это бывает у тех, кто проводит большую часть дня на солнце, с мускулами, скрытыми под легкими покровами, облекавшими превосходные рычаги скелета.
Все в Гарримане являло нервность, силу и какую-то удивительную гармонию его существа.
Но что больше всего поражало фон-Вегерта в Гарримане, это — глаза.
По временам они ярко горели, иногда мерцали тихим ровным сиянием. Но всегда темная синева их искрилась огоньками, словно изнутри языки пламени лизали хрустальные поверхности, окруженные тенью, увеличивавшей разрез глаз, который сам по себе был особенный. Стрельчатые изогнутые брови при длинных ресницах придавали его лицу несколько хищный характер.
— Сэр! — вдруг нерешительно произнес Гарриман,
Фон-Вегерт, раздумывавший о том, много ли времени и усилий придется потратить на то, чтобы приучить этот а молодого звереныша ко всем условиям культурной жизни, вскинул глаза и вопросительно оглядел своего воспитанника.
— Сэр, вы сказали мне по поводу случившегося со мной сегодня: «Все открытия и изобретения, которые сделаны людьми — сделаны случайно».
— По большей части — случайно, сказал я.
— Но…
— О, это совсем не значит, что один только случай является причиной прогресса… Но вы знаете, что такое прогресс, Джон?
— Нет, сэр…
— Прогресс, мой милый, есть движение человечества 15ли отдельного человека вперед к новым формам жизни путем отказа от старых. Если вы, например, осознаете все дурные стороны вашего прежнего существо- ван?:^, то одновременно у вас возникнет потребность изменить вашу жизнь. Этим самым вы содействуете не только личному, но и общему прогрессу. Вы понимаете?
— Да, сэр…
— Так вот, не один только случай является условием прогресса, т. е. какого-нибудь открытия или изобретения человеческого разума в какой-либо области человече- CKof? жизни. Прежде всего здесь необходимы три данных: здравый смысл, риск и интуиция. И первое, и второе у вас есть… Кажется, есть и третье.
— Инту…
— Да, интуиция.
— Что же это такое?
— Что это такое? Этого и я не знаю, малыш. Это те дрожжи, от которых подымается тесто. Поэты называют и?: вдохновением, ученые — гением, священники — наитием, финансисты — молниеносным расчетом.
— И вы говорите, что у меня есть такие дрожжи?
— По-видимому… Берегите свой здравый смысл, Джон. Он вам пригодится в жизни больше, чем что-нибудь. Помните, что его можно и потерять. Ну, а риска вам беречь нечего, — у вас его хоть отбавляй.
— Это верно, — улыбаясь, согласился Гарриман.
— Сколько вам лет, Джон?
— Судя по тому, что говорит Водслей…
— Что же он говорит?
— Видите ли, сэр, он всегда называл меня «пятнадцатилетним болваном».
Ученый рассмеялся.
— Что же! В известном смысле ваш Водслей может быть и прав. Он ведь стар. Поэтому он опытнее вас, его отношение к окружающим явлениям жизни, т. е. уменье наблюдать, острее и сильнее вашего. Он больше видит, Гарриман, и больше слышит, хотя ваши глаза более зорки, а уши более чутки… Может быть, вы и умнее его, но его ум более практичен, более приспособлен к жизненным требованиям… Поэтому-то ему и представляются ваши поступки и ваши слова иной раз в таком печальном свете. Но это не должно вас смущать. Все придет со временем.
— О, сэр! Теперь только я вижу, как мало я стою!.. В первый раз я слышу то, что вы говорите!
— Мало ли что вы теперь увидите и услышите в первый раз! Только возможно больше откройте уши и глаза. Даже и все то, что вы уже видели и слышали, представится вам в совершенно ином свете! Вы поймете совсем иначе связи между людьми, то, что вы будете наблюдать, осветится новой обобщающей мыслью, ваш ум превратится как бы в механизм, перемалывающий большое число отдельных фактов, и результатом этого перемалывания явятся — мысли, ваши личные, вам одному принадлежащие мысли! Одним словом, вы научитесь, Джон, мыслить. Пробовали ли вы когда-нибудь сесть на стул, скрестить руки и думать, Джон? Просто думать? Но, вероятно, вам вообще затруднительно долго просидеть спокойно на одном месте! Не правда ли?
— Не пробовал, сэр, но думаю, что из этого ничего бы не вышло. Вообще, мне ни одна мысль в голову не лезет, как я туда ни вталкиваю, — в конце концов, все выходит как-то само собой! Даже и тогда не думаешь, когда идешь на работу… О, сэр! — спохватился Гарриман, — я опять забыл, что…
— Пока вы не научитесь размышлять, Джон, вы будете бродить в потемках. Все красоты мира будут от вас скрыты. Вы никогда не подыметесь на те высоты, откуда мир так прекрасен, несмотря на грязь и безобразия, которые вы видите вокруг себя… Да, Джон! Если вы не хотите еще спать, я постараюсь понятным для вас языком рассказать, что вы потеряете, не послушавшись моего совета.
— Но я совсем не хочу спать! Признаться, я дьявольски хорошо выспался на вашем заседании, — быстро ответил Гарриман, с разгоревшимся лицом слушавший фон-Вегерта.
Поделиться книгой: