Бенефис и другие юмористические рассказы

— Буртон всегда был неловок, — сказал он, обращаясь к вдове. — Когда он был со мной на "Разрушителе", его так и звали "Буртон-Увалень"; это было его постоянное прозвище.

И во весь остальной вечер он то говорил комплименты вдове, то рассказывал анекдоты про Буртона, которые все имели целью выставить в нелестном свете его ум и поведение. И несчастная жертва, после двух или трех бесплодных попыток к противоречию, могла только молча и бессильно злиться, видя пристрастное ослепление хозяйки дома. Едва только они успели выйти на улицу, как его долго сдерживаемое раздражение вылилось в целом потоке ругательств по адресу бессовестного товарища.

— Не могу же я изменить того, что я красив, — возразил тот, самодовольно ухмыляясь.

— Твоя красота не повредила бы никому, — сказал м. Буртон, скрипящим голосом. — Все дело в этом адмиральстве. Оно вскружило ей голову.

М. Станль улыбнулся.

— Она, конечно, скажет "да", как только я этого захочу, — заметил он. — И помни, Джордж, что твой прибор всегда будет накрыт у нас, когда бы тебе ни вздумалось зайти.

— О, в самом деле! — возразил м. Буртон с злобной усмешкой. — Но представь себе, что я не далее как завтра утром расскажу ей всю правду насчет тебя. Если уж она не может достаться мне, то пусть же и тебе не достается!

— Да, это повредит и твоим шансам, — сказал м. Стайль. — Она никогда не простит тебе, что ты ее так одурачил. А пожалуй и жаль будет, что мы не получим ее, ни тот, ни другой.

— Ты змея! — дико закричал м. Буртон. — Змея, которую я отогрел на своей груди!

— Ну, к чему говорить такие неделикатные вещи, Джордж, — с упреком сказал м. Стайнь, останавливаясь у двери их дома. — Сядем-ка лучше, да обсудим все потихоньку.

М. Буртон вошел вслед за ним в комнату и расположился на первом попавшемся стуле, в ожидании.

— Она очевидно увлечена мной, — медленно начал м. Стайль. — Очевидно также, что если ты скажешь ей правду, это может испортить мои шансы. Не говорю, чтобы испортило их наверно, но может испортить. А раз как дело обстоит так, я согласен уехать отсюда не повидавшись с ней, завтра же утром с 6 часовым поездом, если только мне дадут настоящую цену.

— Настоящую цену? — повторил м. Буртон.

— Конечно, — невозмутимо отвечал ничем не смущающийся м. Стайль. — Она еще женщина ничего себе — для ее лет — да и лавчонка тоже недурненькая.

М. Буртон, скрывая свою злость, сделал вид, что размышляет. — Если пол-соверена… — сказал он наконец.

— Пол-дурака! — нетерпеливо прервал м. Стайль. — Мне нужно десять фунтов. Ты только что получил свою пенсию, а кроме того, ты всегда был бережлив и, наверно, откладывал.

— Десять фунтов! — проговорил м. Буртон задыхаясь. — Или ты думаешь, что у меня в саду золотые рудники? М. Стайль откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.

— Я не уступлю ни копейки, — сказал он твердо. — Десять фунтов и билет на обратный проезд. Если же ты будешь ругаться, то я назначу двенадцать.

— Что же я объясню м-сс Доттон? — спросил м. Буртон, после четверти часа напрасных пререканий.

— Все, что хочешь, — отвечал его великодушный приятель. — Скажи ей, что я помолвлен с своей двоюродной сестрой, и что наша свадьба откладывается только вследствие моего эксцентричного поведения. И еще можешь сказать, что произошла эта эксцентричность от осколка бомбы, ранившей меня в голову. Наговори сколько хочешь вранья; я никогда уже сюда не вернусь, и обличать тебя не буду. А если она будет стараться разузнать что-нибудь про адмирала, то напомни ей, что она обещала сохранить его приезд в тайне.

Более часа м. Буртон просидел неподвижно на месте, обсуждая выгоды и невыгоды предложенной ему сделки, и наконец — так как м. Стайль решительно ни на что другое не соглашался — ударил с ним по рукам и отправился спать в состоянии духа, граничащем с помешательством и готовностью убить человека.

Он поднялся на следующее утро очень рано, и, отвечая как можно резче и короче на все замечания м. Стайля, который был в прекрасном настроении, отправился с ним на вокзал, чтобы увериться в его отъезде.

Утро было прелестное, ясное и прохладное, и несмотря на все постигшие его невзгоды, расположение духа м. Буртона начало проясняться при мысли о близком освобождении. Омрачилось оно снова только при входе в кассу вокзала, когда бессовестный м. Стайль решительно потребовал билет 1 класса.

— Где же видано, чтоб адмирал ехал в третьем! — заметил он с негодованием.

— Но ведь никто не знает, что ты адмирал! — убеждал м. Буртон, стараясь подделаться ему в тон.

— Нет, но я чувствую себя адмиралом, — сказал м. Стайль, ударяя себя но карману. — Мне всегда любопытно было узнать, как чувствуют себя люди, едущие в 1 классе. Да и кроме того, ты можешь это сказать м-сс Доттон.

— Я мог бы ей сказать и так, — заметил м. Буртон.

М. Стайль сделал вид, будто сильно возмущен этими словами, и так как времени оставалось уже немного, то м. Буртон, пыхтя и отдуваясь так, что почти не мог выговорить ни слова, купил билет 1 класса и проводил путешественника до вагона.

М. Стайль уселся подле окна и, удобно откинувшись на спинку дивана, протянул ноги на противоположное сиденье. Прозвучал звонок, и дверцы вагонов захлопнулись.

— Ну, прощай, Джордж, — сказал путешественник, высунув голову в окно. — Очень приятно провел у тебя время.

— Счастливо отделался! — бешено пробормотал м. Буртон.

М. Стайль покачал головой.

— Я уступаю тебе дешево, — проговорил он медленно. — Если б только не одно маленькое обстоятельство, непременно сам бы заполучил вдову.

— Какое такое маленькое обстоятельство? — спросил м. Буртон, когда поезд уже тронулся.

— Жена моя! — отвечал м. Стайль, и широкая улыбка расплылась по его лицу. — Я женат! Ну, прощай, Джордж. Не забудь поклониться от меня, когда зайдешь.

ПАССАЖИР

Способ, каким капитан "Бесстрашного" пробирался по пристани, несомненно напоминал скорее приемы охотника за оленями, чем мирного, прозаичного хозяина судна, возвращающегося на свой корабль. Он прокрался сначала вокруг пирамиды пустых ящиков, спрятался за пустую бочку, юркнул оттуда к фонарному столбу и, наконец, из глубоких недр парового подъемного крана, окинул украдкой мелодраматическим взглядом палубу своего судна.

Обыкновенный наблюдатель не нашел бы нигде ни малейшего повода к таким тревожным предосторожностям. Палуба была, правда, несколько скользкая, но опасная разве только для неопытного новичка; люки были закрыты, и в освещенной кухне можно было издали разглядеть повара, двигавшегося вокруг своей плиты с спокойной неторопливостью, обличавшей в нем сознание полной безопасности и ничем невозмущенную совесть.

Бросив последний робкий взгляд назад шкипер спустился с крана и легко ступил на палубу.

— Шт! — сказал повар, спокойно выходя из кухни, — я все караулил, когда вы вернетесь.

— Чертовски хорошее у тебя понятие о карауле, — с раздражением проговорил шкипер. — Ну, что такое?

Повар ткнул пальцем по направлению к каюте. — Он там, внизу, — прошептал он хриплым шепотом. — Помощник сказал, чтобы вы подошли к лестнице, когда вернетесь, и просвистали: "Good sow the king"[4], и тогда он выйдет к вам и вы решите, что надо делать.

— Просвистать! — проговорил шкипер, тщетно стараясь увлажнить языком свои пересохшие губы. — Да я не мог бы теперь свистнуть даже для спасения своей жизни!

— Помощник не знает, что делать, а это был бы ваш сигнал, — продолжал повар. — Он там с ним, внизу, поит его и забавляет.

— Ну так ступай ты и просвисти, — сказал шкипер.

Повар обтер рот задней стороной руки. — А как это будет? — спросил он тревожно. — Никогда не могу запомнить все эти напевы.

— Ах, ну так пошел и вели Билю просвистать, — с нетерпением произнес шкипер.

Позванный потихоньку поваром, Биль вылез с бака и, узнав, что от него требовалось, выпятил губы и издал такой резкий, пронзительный свист, что чуть не оглушил перепуганного шкипера. Свист этот произвел на помощника как бы волшебное действие. Он взлетел стрелой по лестнице и закрыл рот Билю не слишком-то нежно, рукой, дрожавшей от волнения. Затем затворил дверь на лестницу, как можно тише и осторожнее, и запер ее на задвижку.

— Ну, теперь все благополучно, — сказал он запыхавшись шкиперу. — Он наш пленник! Он выпил четыре стакана водки, и, кажется, его клонит ко сну.

— Но кто же впустил его в каюту? — сердито спросил шкипер. — Хорош порядок, что я не могу отлучиться с корабля на час или на два без того, чтобы не найти при возвращении свою каюту занятой чорт знает кем!

— Он сам себя впустил, — сказал повар, которому вдруг пришло в голову воспользоваться этим удобным случаем, чтобы незаметно упомянуть о блюде, разбитом им накануне. — Он сам себя впустил, и я даже так удивился, чтобы не сказать испугался, что уронил большое блюдо и разбил его.

— Что же он сказал? — спросил шкипер.

— Синее блюдо, — продолжал повар, желавший раз навсегда выяснить этот вопрос на чистоту, — то, у которого на одном конце желобок, чтобы подливка могла стекать.

— Что он сказал? — проревел шкипер.

— Сказал: — "Ага, старик", — говорит, — "отличился ты однако!" — отвечал правдивый повар.

Шкипер с яростью обратился к помощнику.

— Когда повар пришел и доложил мне о нем, — сказал тот в ответ, — я сейчас же понял в чем дело; я сошел и заговорил с ним как можно хитрее и политичнее.

— Интересно бы знать, что вы сказали, — пробормотал шкипер.

— Ну что же, если вы полагаете, что сделаете лучше моего, то идите вниз и сами с ним объясняйтесь, — горячо возразил помощник. — В сущности ведь он к вам пришел; он ваш гость.

— Ну, не обижайтесь, Боб, — сказал шкипер. — Я ровно ничего не хотел сказать такого.

— Я знать ничего не знаю о бегах, — продолжал помощник с видом оскорбленного достоинства. — И никогда в жизни не имел ни долгов, ни каких бы то ни было денежных затруднений, потому что меня дома воспитали хорошо и предупредили о том, что может случиться; но не могу я не узнать судебного пристава, когда вижу его.

— Что же мне делать? — простонал шкипер, слишком удрученный, чтобы рассердиться даже на такую непочтительность подчиненного. — Он принес мне повестку об аресте. Я погиб, если он меня поймает!

— Ну, но моему крайнему разумению, единственным для вас спасением будет пропустить это плавание, — сказал помощник не глядя на него. — Я могу довести корабль до места, вполне как следует.

— Ни за что! — яростно прервал шкипер.

— Ну и попадетесь, — сказал помощник.

— Вам давно уже не терпится управлять этим судном, — сердито продолжал шкипер. — Вы могли бы отделаться от него, если бы хотели. Ему совершенно незачем было лезть вниз, в мою каюту.

— Я уже все перепробовал, что только мог придумать, — спокойно сказал помощник.

— Ну, хорошо же! — свирепо проговорил шкипер. — Он пришел ко мне на корабль без спросу, и, чорт побери, может и оставаться на нем. Отчаливать.

— Но, — заикнулся было помощник, — что если…

— Отчаливать! — повторил шкипер. — Он пришел на мой корабль, так я же прокачу его даром!

— А где же вы с помощником будете спать? — осведомился повар, который придерживался пессимистического взгляда на жизнь и часто страдал предчувствиями.

— На твоей койке, — грубо отвечал шкипер. — Отчаливайте же, слышите вы там!

Люди повиновались, усмехаясь, и вскоре шхуна уже плыла в темноте вниз по реке, между тем как шкипер прислушивался с тревогой, не услышит ли первых признаков пробуждения своего пленника.

Он напрасно прислушивался всю ночь, потому что узник не подавал ни малейшего признака жизни, но в шесть часов утра, когда "Бесстрашный" был уже в виду Пора и запрыгал как пробка по волнам, помощник сообщил, что из каюты доносятся глухие стоны.

— Пусть его стонет, — коротко отрезал шкипер. — И чем больше, тем лучше.

— Я пойду посмотрю, что с ним, — сказал помощник.

— Оставайтесь на месте, — резко проговорил шкипер.

— Но как же, не думаете же вы уморить несчастного голодом?

— Это до меня не касается, — кровожадно возразил шкипер. — Если человек вздумал вломиться в мою каюту и оставаться в ней, это его дело. Я не обязан знать, что он там, и если я предпочитаю запереть свою каюту и ночевать на баке, где больше всякой нечисти, чем в десяти других баках, взятых вместе, и где воняет вдвое хуже, чем в десяти других баках, соединенных в один, это уж мое дело.

— Да, но ведь и мне не особенно приятно ночевать на нижней палубе, — проворчал помощник. — Я могу сойти и лечь к себе на койку. Меня он не тронет.

— Вы сделали так, как я хочу, приятель, — сказал шкипер.

— Я помощник, — мрачно проговорил тот.

— А я хозяин этого корабля, — возразил шкипер. — И уж если хозяин может оставаться на нижней палубе, то грошовый помощник и подавно!

— Команде это не нравится, — продолжал возражать помощник.

— Чорт бы побрал команду! — вежливо пожелал шкипер. — А что касается до голодной смерти, то у меня там в каюте есть бутылка с водой, не говоря уже о кувшине, и мешок с сухарями под столом.

Помощник отошел посвистывая, а шкипер, который в душе далеко не был так спокоен, как хотел показать, начал соображать и придумывать всевозможные способы выпутаться из того затруднения, которое, как он предвидел, неминуемо ожидало его по прибытии в порт.

— Каков он из себя? — осведомился он у повара.

— Высокий, видно, что сильный малый, — был ответ.

— Так что, пожалуй, подымет скандал, если я пошлю тебя и Биля связать его и заткнуть ему глотку, когда мы войдем в гавань? — продолжал шкипер.

Повар ответил, что судя по наружности, "скандал" далеко еще не подходящее слово для того, что несомненно произойдет.

— Понять не могу, почему он сидит так смирно, — сказал шкипер. — Вот что меня смущает.

— Верно выжидает время, — утешительно подсказал повар. — По всему видно, что это человек бывалый, опытный; а кроме того, наверно, у него морская болезнь.

День прошел медленно, и с наступлением ночи смутное чувство чего-то таинственного и неладного овладело всеми на корабле. Рулевой оробел и польстил Билю просьбой рассказать ему сказку, для того только, чтобы он остался с ним на палубе. Он имел полное основание предполагать, что знает уже наизусть все сказки своего товарища, но в конце концов оказалось, что была одна, про узника, который превратился в кошку, выскочил через пушечный люк на палубу и по ночам взбирается на спины людей, стоящих на руле; этой сказки он никогда раньше не слыхивал. И он заявил Билю, насколько мог внушительнее, что и не желает больше никогда ее слышать.

Ночь прошла, и наступил второй день, а таинственный пассажир все не шевелился. Команда стала беспрестанно прислушиваться у двери на лестницу и заглядывать в люк; но дверь в спальную каюту была затворена, а в кают-кампании все было тихо и молчаливо, как в могиле. Шкипер ходил по палубе с озабоченным лицом, и после обеда, не будучи в состоянии переносить далее эту неизвестность, вежливо попросил помощника сходить вниз и разузнать, в чем дело.

— Не хотелось бы мне, признаюсь, — сказал тот, пожимая плечами.

— Пусть бы уж он лучше вручил мне повестку, только бы отделаться от него, — сказал шкипер. — Мне Бог весть какие страшные мысли лезут в голову.