Убийственная красота. Запретный плод

– Я о нем и не думала, – усмехнулась я. – Так, просто хотела тебя позлить.

– С тобой непросто, – вздохнул Андре. – Повернись, пожалуйста, хочу посмотреть, что я сотворил с твоим телом.

– Полюбоваться трофеем? – спросила я, покорно поворачиваясь на бок. Андре нежно провел пальцами по припухлостям на моей возмутительно красной попе. Наверное, я буду чувствовать это несколько дней. Почему мне нравится эта мысль?

– Было очень больно? – спросил он с сочувствием.

– Было очень странно, – честно призналась я. – Никогда не испытывала ничего подобного. Я думала, ты хочешь, чтобы я страдала.

– А ты не страдала?

– Только если от страха. – Протянув свободную руку, я взяла бокал с вином. Вторая рука, охваченная наручником, создавала неудобства, но также и своеобразное приятное напряжение, словно напоминая о затеянной нами игре. Я пила вино и играла в пленницу, тем временем любуясь своим серьезным, сосредоточенным похитителем.

– Неопределенность – часть моего плана, – улыбнулся Андре. – Даже сейчас ты отдыхаешь, но знаешь, что каждую минуту я могу продолжить развлекаться с тобой любым интересным для меня способом. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Ты в моей власти. Что ты чувствуешь? Нравится ли тебе эта мысль? Я хочу, чтобы ты всегда помнила об этом. Ты – моя. Хочу, чтобы ты ходила по улицам, зная, что ты моя, и засыпала, думая обо мне. Хочу, чтобы ты жила так, словно на твоем запястье всегда застегнут этот браслет.

– Тогда ему лучше быть покрепче, – рассмеялась я и попросила отпустить меня в туалет.

* * *

Сережа никогда не был так помешан на чувстве обладания мной, и я ценила эту условную свободу, выражавшуюся в том, что могу не отвечать на его звонки, если не хочется. Мне никогда не приходило в голову, что это – не проявление лояльности, это – равнодушие. Только лежа на широкой кровати, прикованная к ее стойке металлическим наручником, я отчетливо поняла, что никогда не любила ни Сережу, ни кого бы то ни было еще. Андре кормил меня ягодами, аккуратно вкладывая их мне в рот, стирал капельки сладкого сока поцелуями, поил вином, занимался со мной любовью и не давал уснуть, когда я умоляла об этом.

– Я не знаю, как смогу жить без тебя, – прошептала я сонно, когда уже наступило утро и по-хорошему пора было вставать. Сумасшедшая ночь прошла, и теперь казалось, что гонки на серебряной машине происходили сто лет назад и в каком-то другом измерении. Мир сократился до размеров квартиры Андре, до этой необъяснимой легкости в теле, до смертельного желания спать.

– Зачем тебе жить без меня? – удивленно спросил Андре, массируя мои плечи. – Разве это так уж необходимо?

– Моя мама, наверное, сходит с ума, – пробормотала я, уходя от неудобного вопроса, ответа на который не знала. Куда делись мои вещи? Я оставила их в том здании, где меня готовили к гонкам. Господи, мне теперь кажется, что все это было не со мной.

– Позже я привезу их тебе в номер.

– Ты что, правда, отпустишь меня? – сонно хихикнула я. – Даже не верится.

– Ты так хочешь уйти? – спросил Андре, и в голосе его послышалось разочарование.

– Если я вообще сумею ходить. После того что ты сделал со мной, я еще долго смогу только летать.

– Я не буду оперировать твою маму, Даша. Я уже написал заключение, – вдруг сказал он таким ровным тоном, словно речь шла о том, хочу ли я еще малины. – Я планирую сообщить ей об этом сегодня. Оттягивать больше нет никакого смысла.

– Но почему? – растерянно села я на кровати, поджав под себя ноги. Невесомость вдруг кончилась, и я словно с размаху шлепнулась на мерзлую землю. – Мама будет потрясена.

– Я знаю, – кивнул Андре. – И тогда она уедет из Парижа.

– Значит, и я уеду, – произнесла я, еще не до конца осознавая смысла сказанного. Многое стало выглядеть иначе в свете этой новости. Андре знал, что ему не удержать меня рядом, он знал, что наше время утекает сквозь пальцы, как песок. Отсюда и наручники, и этот возмутительный эпатаж в машине, и его необъяснимые смены настроений, и эта сумасшедшая ночь, любовь без остановки. Он знал, что я уезжаю. Это было прощанием. Господи, я не представляю, как смогу жить дальше. Мои руки похолодели.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – прошептал он, протягивая ко мне руки. Я покачала головой.

– Ты не хочешь ничего, кроме сегодняшней ночи. Мы – как призрачные любовники, появляющиеся в полнолуние. Дыхни на нас, и останется только дым. Мне нужно ехать, Андре. Я должна сейчас быть с мамой.

– Я понимаю, – кивнул он и потянулся к спинке кровати, чтобы отстегнуть меня. Я еще помнила, как мучительно желала свободы, как больно впивался в запястье металл, но теперь свобода совершенно не радовала. Меня не освободили, меня выбросили. Так, во всяком случае, я чувствовала себя, пока принимала душ и примеряла одежду – предположительно матери Андре. Явиться домой в чужом рваном серебряном платье – безумие, уже одного того, в каком виде я оказалась к утру, будет достаточно, чтобы взбесить маму до невозможности. Андре нашел для меня какие-то салатовые бриджи, которые были мне безнадежно велики. Это не Габриэль была полной, это я превратилась в ходячий скелет. Андре дал мне ремень, проколов в нем дополнительное отверстие, затем протянул блузку. Она кое-как прикрыла скомканные на талии бриджи, и я вроде бы стала отдаленно напоминать приличную девушку. Вот только обуви у меня не было совсем, пришлось взять тапки – не домашние, пляжные, но они все равно смотрелись довольно странно.

– Я отвезу тебя, – сказал Андре. – Если хочешь, можем заехать и купить другую одежду. Некоторые магазины уже открыты.

– А мы не можем заехать за моими вещами?

– Там, наверное, сейчас еще никого нет, – смутился Андре. – Я не подумал об этом вчера, прости.

– Ничего. Тогда вызови мне такси – и все. Ты тоже устал.

– Не говори глупостей, – возмутился он, натягивая брюки. – Я не хочу, чтобы ты ехала на такси. Я вообще не хочу, чтобы ты уезжала.

– Не могу же я остаться тут, на твоей кровати навсегда, – усмехнулась я, но сердце вдруг ухнуло и затрепетало от абсурдной, ничем не обоснованной надежды, что это может оказаться возможным. Остаться с Андре навсегда. Какая глупость, как ты могла даже подумать об этом? Отведи взгляд в сторону, сделай вид, что это была шутка. Глупая девочка, не вздумай показать этому жестокому и красивому хищнику, что твое сердце болит. Он уничтожит тебя в два счета. Все, чего он хочет, это обладать тобой. Ему не нужно ничье сердце. Он понимает слово «любовь» совсем иначе, для него это – только физический акт.

– Но ты могла бы остаться тут на некоторое время, – пробормотал Андре, недовольно глядя в окно. Ничего не ответив, я стала спускаться по металлической лестнице, с которой у меня было связано столько воспоминаний. Мне было плохо и страшно, но я изо всех сил делала вид, что все хорошо. Из окна кухни было видно лестницу музея и внутренний дворик здания. Я уже начала привыкать к этому бесконечному лету, к этой красоте Парижа, цветам и краскам. Ну что ж, встречай меня, серая будничная Москва, успокой меня своими пробками, утешь дождями.

– Интересно, какая сейчас погода в Москве? – бросила я, наливая себе воды из-под крана. Андре глянул в свой телефон. В Москве было тепло и солнечно. Неужели сейчас во всем мире лето? Я хотела дождей, хотела бури.

– Почему ты отказался оперировать мою маму? Ты можешь мне объяснить?

– Боюсь, что нет.

– Ты мог заставить меня сходить с ума, заниматься полнейшим развратом на глазах у доброй сотни людей, но ты не можешь сказать мне, что не так с моей матерью? Это что, врачебная тайна? – Я подлетела к входной двери, используя минутное возмущение как предлог. Что угодно, только бы уйти и не начать умолять его оставить меня тут, в этой квартире, снова приковав к кровати. Андре шел за мной, не говоря ни слова. Я бежала по лестнице вниз, он шел спокойно, но финишировали мы вместе. Вышли и сели в его кабриолет. Я кусала губы, стараясь убедить себя, что все это ничего, ровным счетом ничего не значит. Я смогу, мне от него ничего не надо. Почему я не могла влюбиться в кого-нибудь попроще, с кем, по крайней мере, было бы легче расстаться?

– Не молчи, Даша, скажи что-нибудь…

– Хорошая погода, не правда ли? – произнесла я жеманным тоном, убирая волосы с глаз. В кабриолетах хорошо, когда есть солнцезащитные очки и косынка, а так волосы взлетают в разные стороны, норовя забиться в рот и в нос. Постоянное чувство, что я сейчас чихну. Впрочем, если бы ветер сменился и подул в обратную сторону, было бы намного лучше.

– Даша, птица моя, не надо. Я не знаю, что нам делать.

– Нам? Каким таким нам? – улыбнулась я с преувеличенным удивлением. – Никаких нас нет. Есть ты, есть я, есть моя мама и моя жизнь. А у тебя – своя.

– Не говори так.

– Хорошо, тогда я помолчу.

– Ты хочешь остаться? Останься.

– Я хочу кофе, – пробормотала я, когда кабриолет подъехал к гостинице. Швейцар сменился, этот, теперешний, кажется, был тут неделю назад. Впрочем, я не запомнила их лиц. Он раскрыл перед нами двери и кинул ключи от машины мальчишке-парковщику. Я шла быстро, не оглядываясь, желая, чтобы эта пытка поскорее кончилась и Андре наконец оставил меня. Я спешила приступить к болезненной терапии – немедленно начать забывать его, и вовсе не желала, чтобы он видел процесс выздоровления. Но Андре упрямо шел рядом. Мы зашли в лобби и поздоровались с портье, узнав, что мама все еще в номере и пока не выходила. Андре заказал мне кофе и круассан, а себе – травяной чай с сахаром.

– Мне, наверное, не стоит подниматься, – сказал он. – Лучше будет, если я увижу твою маму в клинике. Учитывая то, что она не имеет ни малейшего понятия о том, что есть между нами.

– Учитывая то, что между нами ничего нет, – добавила я, не смогла удержаться.

– Это совсем не так. Даша…

– Вот как? Тогда, если хочешь, давай поднимемся на лифте, и ты сможешь взломать еще какую-нибудь гардеробную, чтобы трахнуть меня там? А? Почему ты продолжаешь говорить о нас?

Я говорила куда громче, чем хотела, и люди на соседних диванчиках стали оглядываться на нас, смотря с осуждением – я портила им мирное летнее утро. Мне было плевать, Андре – тем более.

– Ты хочешь, чтобы я это сделал? Только скажи! А после ты снова сделаешь вид, что это ничего не значит? – спросил он так же громко. Я испугалась, что он приведет свою угрозу в исполнение, и замотала головой.

– Ну извини. Просто ты… – Я замолчала, потому что подошел официант. Он поставил передо мной чашку кофе, так демонстративно выражая протест против моего поведения, что мне стало смешно.

– Что я, птица? – грустно спросил он.

– Ты сводишь меня с ума, – сказала я. – Это, должно быть, звучит как пошлый комплимент из глупой книжки, но я имею в виду именно медицинское значение этих слов. Я чувствую, что схожу с ума. Я просто не узнаю себя. Мне все время кажется, что я лечу в пропасть, и при этом мне нравится туда лететь. Я перестала понимать, что хорошо, а что плохо. Может быть, мне и правда требуется помощь? Ты действуешь на меня, как… как дурман. Я боюсь не проснуться.

– Это как раз именно то, что хочет услышать любовник после ночи любви, – усмехнулся Андре, но в словах его звучала горечь. Я не стала с ним спорить. – Значит, ты хочешь, чтобы я ушел?

– Я хочу… – Я не стала продолжать. Допила кофе и, поднявшись, молча направилась к лифту. На этот раз Андре не стал меня удерживать. Я зашла в лифт и невольно, не в силах противиться панике уставилась в зеркало, пытаясь увидеть в нем отражение его фигуры. Но, кажется, он уже ушел. Впрочем, все это произошло быстро, двери лифта закрылись, и я осталась наконец, наедине с собой. Ну вот, сбылась мечта идиотки. Я прижалась лбом к стене лифта и закрыла глаза. Все, все. Хватит. Ты больше не должна видеться с ним, Даша. Ты – всего лишь листок на дереве, который немедленно сорвет и унесет в пучину, если ты поддашься порыву.

* * *

Мама сидела на кушетке в гостиной, уставившись на дверь так неподвижно, что я невольно вздрогнула, наткнувшись на этот взгляд. Она словно спала наяву, однако при виде меня тут же проснулась. Не найдя, что сказать, я просто зашла внутрь и прикрыла за собой дверь. Шторы в гостиной были плотно закрыты, и только настольная лампа давала слабый свет, едва освещая комнату. Я прикрыла ладонью глаза, позволяя им привыкнуть к сумеркам.

– Почему ты сидишь в темноте, мама? – спросила я ее, найдя наконец нейтральную фразу для начала разговора. Она не ответила, рассматривая меня так, словно видела впервые. Я заметила, что глаза у нее красные, наверное, она плакала. Обо мне? Не могла дозвониться? Да, верно, я же не предупредила ее, что ухожу, но ведь я и подумать не могла, что так проведу ночь. Впрочем, вряд ли она плакала обо мне. Может быть, ей сказали про операцию? Но никто не посмел бы сделать это в отсутствие Андре.

Ты где была? – спросила мама, и я снова вздрогнула от звука ее голоса. В нем было что-то новое, незнакомое для меня. Она говорила хрипло и слишком тихо, словно вспоминая, как комбинировать буквы.

– Что с тобой? Что-то случилось?

– Я боялась, что что-то случилось с тобой, – ответила она, но без обвинения, а, скорее, с тревогой в голосе. – Мне было страшно. Я вернулась в номер, потому что не хотела оставаться в клинике. Они сказали, что мне померещилось.

– Померещилось? Что именно? – Я раздернула занавески, и мама сощурилась, затем полезла в сумку за темными очками. Она нацепила их и теперь сидела посреди собственного номера в солнцезащитных очках, хотя солнечный свет на нее вовсе не падал.

– Где ты была? Где ты вообще проводишь ночи, Даша? Что происходит? – Ну наконец-то эти вопросы обрушились на меня, я ждала их уже целую неделю. Если человек за всю свою жизнь не совершил ни одной глупости, лимит доверия к нему так высок, что, хоть воруй на глазах у всех, никто не поверит. Ничего, мама, ничего не происходит. Я просто…

– У тебя кто-то появился, да?

– Да, – кивнула я, но не стала добавлять, что этот кто-то для меня уже в прошлом.

– Скажи мне, кто он!

– Зачем? – нахмурилась я, но мама явно не собиралась отступать.

– Я должна знать, – сказала она упрямо. – Где Сережа? Ты ведь была не с ним? С кем тогда? Почему на твоих руках эти странные следы? Во что ты влезла? Я не понимаю, почему ты молчишь, Даша?

– Потому что, мама, это все не имеет никакого отношения к твоим делам.

– И ты – ты тоже не имеешь отношения к моим делам, ты занимаешься своими делами, о которых я ничего не знаю. И вот, когда мне хуже всего, когда я нуждаюсь в том, чтобы ты была рядом, тебя нет. Нигде нет! И ты не отвечаешь на звонки, хотя твой телефон работает. Ты что, специально отключила звук, чтобы я не мешала тебе?

– Это не так, мама, – смутилась я. – Я случайно забыла его в одном месте. Я совсем не хотела тебя подводить, так получилось.

– Кто он? Что вообще происходит? Даша, это же совершенно на тебя не похоже! Что за секреты?

– Какая разница, мама, а? Ну, скажу я тебе его имя, и что? – Я не хотела, чтобы мама знала об Андре.

– Но почему тебе нужно его скрывать? Это не нормально – исчезать вот так по ночам. И то, что он с тобой делает, тоже не нормально. Ты посмотри на себя, мне знаком такой взгляд, ничем хорошим это, как правило, не кончается.

– Мама, прекрати! – воскликнула я. – Не ты ли всегда говорила мне, что я живу скучной, серой жизнью? Ну вот, я живу весело, интересно и разнообразно. Мое парижское приключение! Только ведь все равно ничего серьезного между нами нет, так что не имеет смысла раскрывать его имя. Ты права, это совершенно не похоже на меня, но я уже прихожу в норму. Обещаю, что больше никуда не денусь. Я просто немножко сошла с ума, мы все иногда сходим с ума, верно? Время от времени.

– Ты издеваешься надо мной, да? – завелась мама. Ее ладони дрожали, она была бледна, как никогда, и я заволновалась по-настоящему.

– Я не издеваюсь, прости. Прости! Мама, успокойся, я просто пошутила. – Я не понимала, что в моих словах вызвало такую реакцию.

– Никогда не шути такими вещами, – бросила она, глядя на меня странным, не совсем сфокусированным взглядом. – Ты ничего, ничего не понимаешь. Я хочу уехать, Даша. Я не хочу этой операции. Позвони им и скажи, что я отказываюсь.

– Отказываешься? – изумленно переспросила я. – Сама?

– Да, сама! – кивнула она со знакомой мне с детства убежденностью.

– Значит, сама, да? И ты считаешь, я должна просто забыть о том, что на самом деле это они отказали тебе в операции.

– Что?

– И продолжать считать, что ты колешь витамины, да? По три раза в день.

– Но мне пока не отказали в операции, – возмутилась мама так искренне, что если бы я не была ее дочерью, то обязательно поверила бы. Моя мама – гениальная актриса, этого у нее не отнять.

– Ты колешь инсулин, мама. Я узнала, для чего нужны такие тоненькие шприцы. У тебя диабет, да?

– Замолчи! – крикнула она. – Это ничего не меняет.

– Так это правда? – ахнула я. Выстрел был сделан почти наугад, но по маминому лицу я безошибочно поняла, что попала в точку. – У тебя диабет? И давно? Как давно ты колешь инсулин, продолжая есть десерты со своей Шурочкой, и ничего, ничего мне не говоришь? Наверное, уже много лет.

– Да! – воскликнула мама, на этот раз сильно переигрывая, от нервов, не иначе. – Я не говорила никому, и ты не скажешь никому, потому что ты даже не представляешь, что это значит в нашей среде. Пойдут бесконечные разговоры, разнесут сплетни, в результате будет невозможно получить роль – станут бояться, что я отброшу коньки прямо посреди съемок и придется все переснимать, потратив на это уйму денег. Только знаешь, я столько лет справлялась, что уже привыкла. И операции делала, если ты помнишь.

– Но на этот раз тебе отказали в операции, – пробормотала я, вдруг заметив, что в углу комнаты стоят собранные чемоданы.

– Хотели отказать, да. Знаешь, при диабете ткани плохо восстанавливаются, заживают. К тому же возраст! – это слово мама даже не произнесла – выплюнула. – Но нет, не отказали. Делали тесты, и, между прочим, они оказались удачными.

– Я тебе не верю.

– Почему это? – поразилась она.

– Потому что я знаю, что тебе отказали. Кто-то сказал тебе об этом. Иначе ты не стала бы собирать чемоданы, не решилась улететь. Ты бы ни за что, ни за что не отказалась от операции сама.

– Ох, ты же ничего не знаешь. Ничего! – Мама отвернулась от меня и снова подошла к окну, словно высматривая кого-то внизу, у гостиницы.

– Про что? Чего я не знаю?

Мама повернулась, и я увидела в ее глазах страх.

– Я боюсь, что меня убьют, – произнесла она со всей возможной торжественностью.

– Какая ерунда! – воскликнула я, чуть не расхохотавшись. – Кому нужно тебя убивать? Что за новая драма? Тебе отказали в операции, так ты решила придумать такую сказку? Впрочем, как хочешь. Давай вернемся в Москву и скажем всем, что уехали, опасаясь за твою жизнь. Только нужно придумать предлог. Может быть, тебя даже пригласят в «Пусть говорят». Пиар-ход отличный.

– Замолчи! Ты не понимаешь. Я… я видела его. Они сказали, что мне померещилось, но я-то знаю. Я же не сумасшедшая. И препараты тут ни при чем. Такое, знаешь ли, не придумаешь.