Убийственная красота. Запретный плод

– Идемте. – Гильермо не было, поэтому ко мне подошла вездесущая Пэппи. – Я провожу вас. Осторожнее с подолом. Кстати, вы свободно двигаете руками? Можете взмахнуть правой?

Я попробовала, и Пэппи удовлетворенно кивнула. Затем я взмахнула левой. В лифте мы молчали, Пэппи уперлась взглядом в экран своего телефона и словно не замечала меня.

– Мы едем в подвал? – спросила я, и та подняла на меня взгляд с таким удивлением, словно вообще забыла, что я тут нахожусь.

– На парковку, – ответила она, пожав плечами.

– Все будет происходить на парковке? – продолжала спрашивать я, чувствуя неконтролируемую дрожь в руках и коленях. – Разве не странно?

– Ну, начнем там. Продолжим в городе, – ответила она.

– Часто вы этим занимаетесь? Это всегда стилизуют под какие-то вечеринки? Разные костюмы? Я думала, все проще. И что, правда, тут такие вещи совершенно нормальны? – Я генерировала вопросы быстрее, чем вылупляется попкорн на сковородке, но тут лифт остановился, и Пэппи, видимо, решила, что можно не отвечать. Только как-то странно посмотрела на меня и снова уткнулась в экран сотового.

Дверцы открылись, и я чуть не задохнулась от волнения и страха. Парковка была заполнена людьми – морем людей, если быть честной. И их глаза сейчас были устремлены на меня. Они смотрели оценивающе, кивали, кто-то подошел к Пэппи и шепнул пару слов, после чего она тут же полезла в сумочку, чтобы припудрить выступивший от волнения пот. Кругом стояли камеры, по дороге вдоль практически пустых рядов парковки были проложены длинные рельсы, а в самом конце располагалась громоздкая конструкция с огромной камерой наверху. Стоял гул, шум, пахло сценическим дымом, который напускают, чтобы придать таинственности спектаклям. Я хорошо знала этот запах, моя мама его ненавидела, у нее была аллергия, и приходилось постоянно ругаться с режиссером их театра, чтобы он не направлял дым в мамину сторону.

– Идите сюда, – крикнул мне бородатый мужчина с большими наушниками на голове. – За мной.

– А где Андре? – крикнула я, но мужчина не обратил на мои слова никакого внимания, а может, и не услышал. Он быстро шел куда-то, и я семенила вслед за ним, пока не добралась до белого, украшенного светящейся диодной лентой подиума – небольшого, круглого и настолько глянцевого, что я отражалась в нем, как в зеркале.

– Взойдите на подиум, – скомандовал бородач, и я поняла, что это, наверное, режиссер. Все запуталось и стало окончательно непонятным. Я поднялась в центр круга и принялась выполнять команды, поворачиваясь то одним, то другим плечом, размахивая при этом серебристой лентой, которую сунули мне в руку. Неожиданно мои глаза выхватили сбоку еще один подиум – золотой, насыщенного цвета, сияющий желтыми огнями. Он стоял несколько поодаль, отчего я не сразу заметила его. Там, на этом подиуме, тоже стояла девушка, и на ней было такое же платье, как мое, только золотое. Получается, они хотят, чтобы нас было две. Однако девушка улыбалась так, словно явилась на вручение «Оскара». Такая подготовка, костюмы, столько людей, подиумы – и для чего все это? Пожалуй, впервые за весь вечер я вдруг почувствовала вопиющую нелогичность происходящего. Какая-то шутка, очередная злая каверза в духе Андре. Что-то было не так. Происходящее здесь точно не являлось съемками порно-шоу. Что же тогда? Зачем Андре убедил меня в этом?

Я заметила его еще до того, как он увидел меня. Он стоял рядом с Гильермо – оба в белоснежных комбинезонах с тонкими красными линиями, идущими от плеча вниз по рукаву и от подмышек до самых ног, обутых в белые сапоги на плоской подошве – легкие дутики со сложной шнуровкой, словно часть космического скафандра. Если бы в руках у обоих были шлемы, я бы точно решила, что они готовятся к полету. Но улетать они, похоже, не собирались. Пэппи подбежала и припудрила Гильермо.

– Андре! – крикнула я и замахала рукой. Он повернулся и улыбнулся победно – высокомерный сукин сын, он знал, что его шалость удалась. Тут до меня наконец дошло, насколько глупыми были все мои прежние мысли, и радостно улыбнулась, а он помахал в ответ.

– Птица! – Он подошел ко мне и вдруг, прямо у всех на глазах, притянул к себе и поцеловал, наплевав на то, что портит результат титанического труда Пэппи.

Его руки гладят мою обнаженную спину, он сжимает меня так, словно хочет сделать больно, губы, жадные, требовательные, разят наповал. Его язык у меня во рту, и он прикусывает мне верхнюю губу, наслаждаясь моим стоном.

– Значит, ты не убежала, птица.

– Ты просто мерзавец! – шепчу я, целуя его жесткие губы. Пэппи уже бежит к нам, сердито крича на Андре, а он отпускает меня так резко, что я чуть не падаю, и смеется.

– Успокойся, Милен, у нее теперь губы станут еще краснее.

– Дурак! – возмущается Пэппи-Милен, тотчас принимаясь реставрировать мое смущенное лицо и воспаленные губы. Мне же хочется смеяться и петь, а больше всего – целоваться с Андре и дальше – при всех этих людях.

– Ну что, готова к полету? – спрашивает он, когда Пэппи, недовольно ворча, наконец отходит, запретив Андре прикасаться ко мне даже пальцем. – Наша ракета – серебристая «Ламборгини». Мы сегодня нарушим кучу правил, ты «за»?

– Дорожного движения, да? – улыбаюсь я, не в силах подавить волну счастья, залившую меня, как цунами. Почему я вообще решила, что речь идет о сексе, тем более групповом? Гильермо? «Тебе понравится Гильермо», – сказал он, а я напридумывала себе черт знает что. Но нет, я точно знаю, что Андре сознательно убедил меня в придуманной им лжи.

– Надеюсь, не только, – промурлыкал Андре, надевая перчатки. Я заметила на его правой руке, на тыльной стороне ладони приклеенный пластырь. Порезался? Обжегся? – У меня есть на тебя планы, птица. Ты со мной? Сядешь в мою машину? Или предпочтешь Гильермо?

– Ты, случайно, не планируешь вылететь в пропасть? – усмехнулась я. – Потому что я очень близка к тому, чтобы тебя туда столкнуть.

– А если и да, что тогда? – удивился он и, коротко кивнув, отошел в сторону. И тут я увидела его – инопланетный корабль, который катили бережно, будто ценную реликвию, сразу несколько человек.

«Ламборгини» стояла, как серебристая каравелла, а он, Андре, определенно, являлся существом внеземной цивилизации. Я смотрела только на него, в то время как какие-то люди бесцеремонно переставляли меня, словно куклу, отдавая команды поворачиваться то так то этак. Камера наезжала и исчезала в конце парковочного блока, но я уже ни на что не обращала внимания. Я улыбалась и делала все, что мне велели, слушая громкую музыку, голоса, объявляющие в рупор о начале гонки, проводимой в рекламных целях между спорткарами «Ламборгини» и «Порше», и не возражала против пересъемки крупных планов – это я, которая всегда так бежала от камер. Вылететь в пропасть? Я уже летела туда, держа голову высоко поднятой, а плечи прямыми, стараясь скрыть от всех и в особенности от самой себя тот факт, что ради Андре готова буквально на все.

* * *

Мы гнали, как сумасшедшие, и оставалось только уповать на это серебристое чудо техники и умелость Андре, контролирующего наш полет.

– Ты убьешь меня к чертовой бабушке! – кричала я, хохоча, как сумасшедшая, совершенно забыв, что каждое наше слово записывается и транслируется на большой экран в том офисе, где меня переодели в серебряное платье.

– Держись, птица, – спокойно отвечал Андре и, словно чтобы напугать меня еще сильнее, отворачивался от трассы, прожигая мое раскрасневшееся лицо сосредоточенным взглядом.

– Смотри на дорогу, – вопила я, в ужасе цепляясь за ручку двери, но Андре не отрывал от меня взгляд, пока я не закрыла лицо ладонями в полной уверенности, что сейчас-то мы уж точно разобьемся. Между жизнью и смертью не остается времени на рассуждения о смысле бытия, и я, летя вперед, не думала в тот момент ни о чем.

Наша гонка началась на подземной парковке. Обычно в машине находятся только пилоты, но эта ночь была особенной, и сегодня вместе с ними взошли на борт две девушки. «Порше» против «Ламборгини», против ночного Парижа, против всех правил, друг против друга. Второй машиной управлял Гильермо. На старте, при въезде в парижский тоннель он махал нам рукой и газовал вхолостую, показывая, что сдаваться не собирается. А Андре не собирался давать ему ни единого шанса.

– Пристегнись, – сказал он, а затем обернулся и посмотрел прямо в камеру. Последний взгляд пилота. Вся акция была спланирована и оплачивалась автоконцернами и частными спонсорами.

– Ты что же, и вправду сейчас будешь гонщиком? Шумахером? – рассмеялась я. Андре оставался серьезным, кивнув без тени улыбки.

– Увидишь. А теперь я хочу попросить тебя об одолжении.

– Каком? – беспечно спросила я, прислушиваясь к реву моторов.

– Сними трусики, – бросил он обманчиво безразличным тоном.

– Что? Ты серьезно? – покраснела я. – Не мог попросить об этом раньше?

– Сними и дай мне, – сказал он жестче. – У тебя осталось всего несколько секунд.

– Но ведь… это заснимут!

– Да, – кивнул он и хищно улыбнулся. – Страшно?

Я не ответила, только приподнялась на сиденье и, задрав юбку, подцепила пальцем трусики – единственное, что на мне осталось от того, в чем я пришла на бульвар Де Марешо, – и кинула их в Андре. Он поймал мои трусики и запихнул их, свой трофей, в маленький кармашек на груди.

– Что ты чувствуешь теперь? – спросил он, опуская ногу на педаль газа. Мужчина в наушниках светло-зеленого цвета поднял вверх флаг, и Андре положил руку на коробку передач.

– Я почти голая.

– Хорошо. Потому что это – почти секс.

И тут началось. Машина рванула с места, разорвав воздух страшным грохотом. Желтый автомобиль Гильермо тронулся в тот же момент, но на долю секунды позже. Мы влетели в пустой тоннель почти по воздуху, я не чувствовала никакой сцепки с дорогой, и казалось, что мы набираем высоту. Страх, ощущение смертельной опасности немедленно сковали мне горло, стало трудно дышать, а пальцы вцепились в кожаную обивку кресла. В машине было совсем не много места, крыша нависала, борта сдавливали, я была практически распластана над дорогой, беспомощная, поверженная силами гравитации. Трудно было даже пошевелиться, а адреналин вырабатывался в таком количестве, что я стала слышать каждый звук, чувствовать каждое колебание автомобиля.

– Ты жива? – спросил Андре тихо, и только тут я вспомнила про то, что мой капризный любовник тоже здесь, рядом, и что моя жизнь сейчас принадлежит ему, находится в его сильных руках. Он держал руль крепко, но не судорожно – как я хваталась пальцами за сиденье. Андре был спокоен, и хотя он не касался сейчас моего тела, я вдруг ощутила себя полностью растворенной в его руках, чувствуя всей кожей каждый поворот руля. Мы вылетели из тоннеля и понеслись по улице.

– Где же все машины? – спросила я, пытаясь перекричать рев двигателя.

– Нам выделили коридор, никого не будет, не должно быть по крайней мере, – ответил Андре, не отрываясь больше от дороги. Изгиб трассы сначала дал небольшое понижение, а затем снова пошел вверх, и на разнице высот – такой незаметной в обычный момент – нас подбросило, как на американских горках. Я взвизгнула, и где-то в глубине живота почувствовала секундную невесомость, недостижимую и неестественную в повседневности. Мы летели, и я вдруг начала хохотать, как сумасшедшая.

– Раздвигай ноги, – скомандовал Андре.

– С ума сошел? Нет! – оборвав смех, я вытаращилась на него в полнейшем шоке.

– Нас снимают только камерой на стойке лобового стекла. Лицо видно, остальное – нет. Делай что я говорю.

– Нет, я не могу, я… О господи! – Андре резко дернул рулем, влетая в поворот на немыслимой скорости. Почти вплотную с нами летел золотой «Порше», где-то на обочинах я выхватывала периферическим зрением визжащую толпу людей и вспышки фотоаппаратов.

– Давай, второго такого шанса не будет. Ты расстроишь меня, Чайка, ведь я привел тебя сюда именно ради этого. Давай, делай то, что я тебе говорю, Даша! Что ты уставилась? – Он стал груб, черты лица заострились, губы требовательно сжались. – Или ты вынудишь меня заняться тобой.

– Ты не станешь! – крикнула я, пытаясь справиться с чумовой смесью страха, стыда и восторга. Андре одной рукой резко ухватил подол моего платья и рванул так, что ткань треснула. Я закричала куда громче, машину дернуло, мы чуть не задели бордюр, но рука Андре продолжала тянуть платье вверх.

– Я сама! – крикнула я, отцепляя его пальцы. – Я все сделаю, обещаю!

– Давай, – согласился он, тут же вернув руку на руль. И улыбнулся так, что мне стало не по себе. Я часто дышала, сердце колотилось, призывая свою хозяйку не сходить с ума, но я ничего не могла изменить, безумие началось в тот день, когда я встретила Андре, и с тех пор не имела сил это прекратить. Я задрала платье и чуть раздвинула ноги. Руки дрожали. Это было форменное безобразие, но я вдруг почувствовала, что какая-то часть моей порочной души тоже хочет этого. Второго шанса не будет. Андре не смотрел на меня, но я знала, что он контролирует каждое мое движение, чувствует каждый мой эмоциональный порыв. Вовсе не зная, правда или ложь то, что нас снимают только через лобовое стекло, я откинулась на сиденье и, повернув голову к Андре, впилась глазами в его жесткое, по-звериному красивое лицо. Почти идеальная линия носа, он дышит ровно, словно лететь на скорости под двести для него – самая обычная игра. Темные глаза внимательно следят за дорогой, зрачки расширены, за окном темнота перерезается игрой уличного света. Перед поворотами Андре резко тормозит, чтобы не врезаться в людей в ярких светоотражающих жилетах. На поворотах скорость падает, и я начинаю паниковать. Меня могут увидеть, пусть даже на мгновение. Что, если люди все поймут?

– Только попробуй убрать руку, – говорит Андре, замечая мою нерешительность, и в его голосе звучит неприкрытая угроза. Я уже слишком хорошо знаю его, чтобы не верить в ее реальность. Накажет. Может быть, сорвет с меня платье или и вовсе бросит меня львам, этот жестокий Цезарь. Или сделает своей каким-нибудь унизительным способом – и я соглашусь на это. Мне хочется стоять перед ним на коленях. Моя фантазия берет надо мной верх, там мы с ним вдвоем, я лежу на постели обнаженная, бесстыжая, расставившая ноги и играю со своим телом, обводя сладкие круги по возбужденной промежности, погружаю пальцы внутрь, чувствуя собственное тепло и мягкость, с безукоризненной точностью совершая движения, которые заводят меня еще сильнее. Клитор пульсирует, я не могу больше сдерживать стон, мои губы ищут себе занятия, и я прикасаюсь к ним пальцами другой руки.

– Да, так, да, – шепчет Андре, и я вижу огонь, горящий в его глазах. Взгляд, брошенный на меня, короток. Нужно следить за дорогой, чтобы не убить нас обоих к чертовой бабушке. Но я могу не сводить глаз с этого лица, могу смотреть на него бесконечно, на растрепанные волосы, упрямую складку на подбородке, разделяющую его надвое, на изящный профиль и длинную сильную шею. Капкан в летящей по Парижу машине. Запах новенькой кожи в салоне очарователен, и я невольно думаю о том, что сок, истекающий из меня, останется тут, на сиденье. Мои пальцы движутся быстрее, и я начинаю бояться, что не успею завершить свой полет до конца гонки. Это теперь гонка между мной и Андре, и мы – противники, он жмет на газ и, смеясь, говорит, что сейчас трахнул бы меня во все отверстия моего тела по очереди, если бы только не был занят – до того я соблазнительна.

– Как жаль, что ты занят, – шепчу я, погружаясь все глубже и глубже, и картины, одна непристойнее другой, сменяют мои прежние фантазии, и наконец то, чего я так боялась, вдруг происходит внутри моей головы – там, бог весть каким образом появляется Гильермо. Он стоит немного поодаль в своем костюме пилота, не участвуя, а лишь наблюдая за тем, как Андре берет меня, как он сказал, во все отверстия моего тела по очереди.

– Не отводи взгляда, – сказал он, и я не сразу поняла, на самом ли деле слышу его голос или это только часть игры моего свихнувшегося подсознания. Я открыла глаза и увидела его – моего Андре, уверенно и вдохновенно управляющего дорогой машиной и в той же мере мной.

Я пришла к финишу первой, всхлипывая и постанывая самым неприличным образом, окончательно забыв о том, что мое лицо отражается в камере. Андре рассмеялся и назвал меня умничкой.

– Приходи в себя, мы почти приехали, – сказал он с нетипичной для него теплотой. – Платье цело? Тебе в нем еще выходить из машины.

– Ты шутишь? Я никуда не пойду, я останусь тут жить, – засмеялась я, оглядываясь по сторонам. Серебристые туфли я забросила под сиденье и уже давно сидела босой, упираясь ногами в пол машины – для баланса. Платье, задранное почти до талии, смялось. Сиденье было чуть влажным, на нем остался отпечаток моих ягодиц.

– О господи, – пробормотала я, пытаясь натянуть платье обратно. – К чему ты меня принудил.

– Не волнуйся, птица, все равно все эти люди смотрели не на тебя, а на автомобиль. Они любят этот кусок металла больше, чем женщину. Я не могу этого понять, если бы у меня был выбор, я бы гонял и гонял только на тебе.

– Серьезно? – ухмыльнулась я, не скрою, довольная его словами.

– Видела бы ты себя, – мечтательно пробормотал Андре. – Меня просто разрывает от эрекции.

– Значит, ты страдаешь? – рассмеялась я, поправляя сбившуюся прическу. Пэппи убила бы меня, если б увидела сейчас. Разрушенное творение ее рук, порочная женщина.

– Ты расскажешь мне, что чувствовала, о чем думала? У тебя было такое выражение лица…. Скажи, что ты моя! – потребовал он, и я растерялась от неожиданности.

– Разве для тебя так важно, чтобы я принадлежала тебе?

– Да.

– Как вещь? – нахмурилась я.

– Как трофей, если тебе так больше нравится. – И Андре обольстительно улыбнулся.

– Как сувенир, магнит на холодильник или игрушка. Тебе хочется иметь возможность меня сломать? – спросила я, когда машина остановилась. Нашего приезда явно ждали, мы пришли к финишу первыми, и то, как много было вспышек, все эти незнакомцы – густая, воющая от восторга толпа – я оказалась совсем не готова к этому. Толпа была разномастная, разряженная так, словно они явились не на улицу, а на самый настоящий бал. Золушек было мало, в основном дочери Мачехи. Женщины в длинных платьях громко смеялись, мужчины держали их бокалы и сумочки. Андре помог мне выйти, как галантный кавалер, а затем под улюлюканье толпы вдруг подхватил меня на руки и закружил на месте.

– Да, хочу сломать! – прошептал он мне в самое ухо, целуя, и закружил так, что я едва устояла на ногах, когда он опустил меня на землю. Тут вдруг я заметила, что все смотрят на меня, едва ли не показывая пальцем. Какой-то мужчина в наброшенном на плечи красном свитере расхохотался и бросил мне несколько слов, предлагая сигарету. Я шла сквозь неровный строй людей, как по горящим углям. Напрасно Андре обещал мне, что никто ничего не заметит, было понятно, что тут о моей эскападе известно всем. Ответ нашелся довольно быстро. В центре небольшой площади, на которой закончилась гонка, я увидела телевизор – огромную плазму, поделенную на восемь частей. В ярком свете ночных фонарей, каждый из квадратиков крутил свое видео, повторяя уже ставшие историей кадры.

Там был Гильермо, яростно выкручивающий руль. Там была вторая девушка, хлопающая в ладоши, там были улицы, повороты, разгоны, совершенные и заснятые на сумасшедшей скорости. Там была я – закрытые глаза, погруженное в себя выражение лица, пальцы на губах…. Да, Андре не соврал, нас снимали только с панели лобового стекла, но и этого оказалось достаточно, чтобы все глаза мужчин на площади были прикованы ко мне, пока шла гонка. Это и не удивительно. Хотя никто не понимал ни слова из нашего разговора, ибо говорили мы по-русски, но к чему слова, если достаточно только увидеть мои затуманенные глаза, и станет ясно, что я делала, о чем думала и почему закричала в конце, глупая опозоренная русалка. Я хотела превратиться в пену морскую, раствориться в ней.

– Почему ты не сказал мне, что это транслируют ПРЯМО СЕЙЧАС? – крикнула я, развернувшись к Андре, который, сукин сын, держался так, словно мы были не вместе. – Неужели ты хотел этого?

– Что тебе не нравится? – удивился он. – Ты произвела фурор.

– Фурор? – Я развернулась и едва не набросилась на него с кулаками. Толпа поддержала меня, они вполне одобряли идею продолжения спектакля. Что может быть лучше: теплая парижская ночь, сумасшедшие гонки на пустых улицах, эротическое шоу «от первого лица» и в конце потасовка героев. – Фурор? Завтра этот фурор покажут по новостям. Увидят мои друзья! Мои родные! Что подумает моя мама?

– Твоя мама ничего не подумает, она думает только о себе, – спокойно ответил Андре, схватив меня под локоть так крепко, что я вскрикнула от боли. – А что до того, как отнесутся к этому твои друзья – или твой Сережа, – так знай, ты моя. Единственное, что должно волновать тебя, моя девочка, это что подумаю о тебе я. А я в восхищении, я обожаю то, что ты сделала, то, как далеко ты зашла только потому, что я так хотел. Разве этого мало?

– Мало! – крикнула я так, что половина толпы сразу повернулась к нам. – И кто сказал тебе, что я – твоя? Думаешь, если я бормочу что-то в беспамятстве, это считается? Я ничья. Я – своя собственная. Я….

Но Андре тянул меня куда-то, уже не слушая. Я пыталась вырваться, хотя ни малейшего представления не имела, куда пойду – в рваном платье с голой спиной, без белья, без обуви. Я сбросила туфли и осталась босой, сделав попытку убежать, но Андре поймал меня и прижал к себе так сильно, что стало трудно дышать. Он держал меня и говорил что-то, а я била кулаками по его груди. Затем расплакалась.

* * *

Андре привез меня к себе домой против моей воли и втащил в квартиру. Всю дорогу, сидя в его машине, я то молчала, то материлась, то плакала и просила отвезти меня домой. В ту ночь я была совершенно готова уйти от него, это вдруг стало мне по силам, по крайней мере я так думала. Андре вел кабриолет молча, сидел мрачный, хмурый, все в той же пилотской форме, только иногда бросая на меня скользящие взгляды. Его задумчивые усталые темные глаза обжигали, как огонь. Только раз он прикрикнул на меня – когда я попыталась сбежать на светофоре. Я не знала, как открывается дверь, поэтому просто отстегнула ремень безопасности, пытаясь перелезть сверху. Андре пришлось тоже отстегнуться и втянуть меня обратно за ноги. Я извивалась, требуя отпустить меня, и клялась, что ненавижу Андре. Эта гонка подействовала на меня куда сильнее, чем я ожидала и чем ожидал сам Андре. Никогда еще я не чувствовала себя такой беспомощной и потерянной, как в ту ночь. Я потеряла одежду, имя, лицо и саму себя. У меня не осталось ничего, кроме порванного серебряного платья, но и его Андре отнял, как только мы пересекли порог его квартиры.

Было уж около трех часов ночи, когда он, даже не пытаясь достучаться до моего разума, стянул с меня платье, просто разрывая его, если я оказывала особенное сопротивление.

– Ты понимаешь, что делаешь? – кричала я. – Ты хочешь, чтобы я ушла от тебя голой? Только так ты отпустишь меня?

– Я не собираюсь тебя отпускать, – ответил он зло, хватая мои запястья. – Я не собираюсь тебя отпускать, – повторил он уже чуть тише. Он простоял так несколько минут, ничего не говоря и не двигаясь, и что-то во мне вдруг сломалось. Я сползла по стене и плюхнулась на пол. Андре тоже сел рядом, продолжая держать меня за руки. Мне стало по-настоящему страшно, в глазах моего непостижимого любовника горело что-то, чему я не могла найти названия. Я не подписывалась на это, никогда не думала, что все зайдет настолько далеко и меня будут удерживать силой, против моей воли. Андре никогда не делал ничего подобного, и я, признаться, не предполагала, что он на это способен.

– Ты же не сможешь держать меня вечно, – пробормотала я.

– Я буду держать тебя, сколько смогу, – ответил Андре тихо, притянув к себе. Он обнял меня и принялся укачивать, как укачивают детей, приговаривая при этом: «Тише, тише, тише, все будет хорошо». Непонятно, что он имел в виду, произнося эту чудовищную банальность. Я вдруг вспомнила о том, что забыла в офисе и телефон, и сумку, я все на свете забыла… Господи, что за ночь?..

– Я так устала, – прошептала я, отдаваясь во власть его объятий. Наверное, защитный механизм сработал. Ведь перестают же люди чувствовать боль на поле боя? Вот и я вдруг ощутила полное отсутствие интереса к тому, что станет со мной. Будто и вправду перестала быть живой женщиной, сделавшись персонажем сексуальных фантазий моего Андре. Я положила голову ему на плечо. От него чудесно пахло – смесь запахов дорогой автомобильной кожи, его губ и, кажется, чего-то фруктового. Веки у меня сделались тяжелыми, а тело – расслабленным и отстраненным. Андре улыбнулся и поцеловал мои волосы.

– Давай-ка помоем тебя, – сказал он тихо, и я кивнула. Так, наверное, ведут себя укрощенные дикие лошади. Бежать уже никуда не хотелось. Андре помог мне встать, и, подняв на руки, понес через всю квартиру наверх, в спальню, где я уже была однажды. Боже, каким разным может быть мой Андре, в прошлый раз он был совсем другим. Переменчивый Меркурий с умным взглядом, проникающим в самую глубину твоего существа. Он поднялся по лестнице легко, словно бы и не держал меня на руках, и отпустил, только когда мы оказались в комнате. Путь к отступлению был отрезан, да и я уже утратила желание свободы. Пламенный революционер во мне умер, послушно уступив место рабыне Изауре. Я огляделась, пытаясь придумать, чем бы прикрыть наготу, но тут же отбросила эту идею. Андре все равно бы не дал мне этого сделать.

В комнате царил беспорядок, на полу валялись журналы, около кровати брошены мужские тапочки. На тумбочке рядом с кроватью стояла высокая початая бутылка с темной жидкостью чайного цвета. Коньяк?

– Можно мне? – попросила я, как пай-девочка.

– Арманьяк – штука довольно крепкая, – с сомнением пробормотал Андре. – А ты ведь давно ничего не ела, верно? Тебе бы лучше выпить вина.

– Хорошо, – кивнула я. О, обманчивая покорность. Андре внимательно посмотрел на меня, подозревая во всех грехах. Вина в комнате не было, а в кухню спускаться он не решился, поэтому взял бутылку и огляделся в поисках стакана.

– Мы в России вполне можем и из горла выпить, – усмехнулась я.

– Арманьяк? – с недоверием поднял брови Андре, и я забрала бутылку у него из рук. Андре опоздал всего на несколько мгновений, он просто не ожидал, что я и в самом деле решусь хлебнуть такое количество этого огненного напитка. Я зажмурилась и сделала несколько больших глотков. Мир пошатнулся, но я не открывала глаз и не отпускала холодящее ладонь стекло. Я, наверное, отпила больше половины оставшейся жидкости, прежде чем Андре удалось отобрать у меня бутылку.