Московит

Гигант чуть не взорвался от клокочущего в нем бешенства, а слуги, не сдержавшись, ахнули. Тихо, но вполне разборчиво.

Привыкайте, парни. Уж я наведу у вас дисциплину…

– Хорошо… ясновельможный! – буквально выдавил Стивен.

– Благодарю пана! – ласково улыбнулся я. И, кивнув слуге, близкому к обмороку, направился вместе с ним к заветной «комнатке».

– Осмелюсь попросить ясновельможного пана не задерживаться… в этом храме!!! – донесся вслед нам сдавленный рык с зубовным скрежетом. – Его княжья мосць очень не любит ждать!

Устройство «храма» меня откровенно разочаровало, но было бы нелепо ждать от XVII века бытовых удобств XXI. Даже в княжеском замке. Тем более человеку, привыкшему проводить массу времени на открытом воздухе, попеременно выступая то в роли охотника, то – дичи… В конце концов, половина деревенского населения России до сих пор только мечтает о теплых сортирах с канализацией! Так что незачем привередничать.

А вот Анжела будет сильно опечалена… Она-то привыкла к удобствам… Или в дамских «храмах» все-таки комфортнее? Как там она, бедняжка? Это же мука мученическая для женщины – молчать, когда так и хочется почесать язычок!

В моих «покоях» уже ждал цирюльник – с тазом горячей воды, бритвой и неприкрытым испугом в глазах. Низко поклонившись, он дрожащим голосом попросил «ясновельможного пана первого советника» сесть, укутал мои плечи и грудь белоснежной тряпкой, похожей на простыню, и приступил к делу. Руки его тоже слегка дрожали от волнения… Точнее, не слегка, и это меня очень даже напрягло. Не хватало еще, чтобы с перепугу полоснул по горлу! Пусть нечаянно, без злого умысла, а мне будет от этого легче?..

Было большое искушение забрать у него инструмент и побриться самому. Но кое-как пересилил себя, заставив сидеть спокойно, с безмятежным видом, как и подобало господину первому советнику.

Парень наконец справился с работой и вышел, пятясь и кланяясь. Я беззвучно выдохнул: «Слава богу!»

Цирюльника тотчас же сменила целая вереница слуг. Те, что были впереди, несли кувшины (похоже, из серебра) и длинные вышитые полотенца, а идущие следом – одежду и обувь. На вытянутых руках, с предельно сосредоточенным видом и таким же неприкрытым испугом в глазах.

– Проше ясновельможного пана, – проскрипел Дышкевич, – выбирайте, что вам подойдет. – Поскольку ясновельможный отныне первый советник его княжеской мосьци, надобно и одеваться соответственно своему положению, а не ходить бог знает в чем… – Гигант «деликатно» умолк, чуть заметно скривившись.

«Парень, ты что, надеешься меня спровоцировать? Напрасно…»

– Благодарю пана начальника стражи! – величественно кивнул я, направляясь к средневековому рукомойнику. – Я уже успел убедиться, что пан отменно исполняет свои обязанности и всюду успевает. Надеюсь, он и впредь будет столь же усерден и проворен…

Дышкекич только чудом не издал звериный рык.

К назначенному сроку я предстал перед ясными очами князя уже в соответствующем прикиде шляхтича XVII века. Кое-как удалось подобрать подходящую по фигуре одежду, уделив особое внимание тому, чтобы она не стесняла движений, даже в самой малой степени, – это правило давно въелось в плоть и кровь. Пришлось повозиться с примеркой, причем были смущены обе стороны: я – потому что привык одеваться/раздеваться сам, без посторонней помощи, а слуги – видом моего нижнего белья. Сиречь самых обыкновенных трусов-«плавочек» (темно-синего цвета, 80 % натурального волокна, 20 % синтетики), которые я категорически отказался менять на длинные подштанники. И не потому, что стеснялся (в комнате были одни мужики), просто не хотелось.

Бедняги уставились на вышеназванный предмет с каким-то суеверным ужасом. Если учесть, что они еще не «отошли» от вида застежек-молний… в общем, мне было искренне жаль их. Хотелось даже подбодрить, успокоить. Но – нельзя терять лицо, «дворянскому сыну», а уж тем более ясновельможному пану первому советнику это не подобает.

– Что уставились, будто увидели призрак? – искусно имитируя брезгливо-недовольные нотки, спросил я. – У нас в Московии это давно в порядке вещей. Благородные сословия такое носят, ясно?

– А-а-а… – потрясенно, но с явным облегчением выдохнули нестройным хором обступившие меня люди. – Ясно, проше ясновельможного пана!

В самом деле, кто их разберет, этих странных московитов, да еще благородных! Пусть себе носят что хотят.

Оставив в своих «покоях» прежнюю одежду и строго-настрого запретив даже прикасаться к ней без моего дозволения, я направился к Вишневецкому. Со стороны приглядеться – самый обыкновенный шляхтич, в таком же алом жупане, что и пан Дышкевич (хотя нет, оттенок все же посветлее, и пуговицы немного другие), в темно-синих шароварах и сапожках из тонкой кожи, с высокими, почти по колено, голенищами. Жупан перетянут нешироким поясом, прошитым золотой нитью… Красота! Увидели бы меня сейчас мои ребята – долго протирали бы глаза…

Вот только без оружия. Дышкевич заикнулся было насчет сабли, но я ответил отказом. Он, немало удивленный, попробовал настаивать: мол, шляхтич без сабли – что без порток, проше ясновельможного… Я снова отказался, слегка повысив голос. Стивен уступил: дескать, ясновельможному виднее… В глазах его и тоне виднелось и слышалось недоумение, смешанное с торжествующим презрением. Хорош первый советник – саблю не желает носить!

Ну и черт с ним. Не объяснять же, что это бесполезное украшение мне в случае чего только помешает… Саблей не владею, не обучен, уж извините. А движения стеснит – будь здоров!

В главном зале был уже накрыт стол. Князь вышел из-за него мне навстречу, и во взоре Стивена торжество тут же сменилось унынием и бешеной завистью – видимо, это была очень высокая честь, которой Иеремия удостаивал лишь особо избранных.

– Проше пана откушать, подкрепиться с дороги! – произнес князь, украдкой подмигнув мне. – Ступайте, пане, – обратился он уже к Дышкевичу, – ждите вызова.

Гигант послушно удалился, на прощание снова одарив меня не очень добрым взглядом.

– Милости прошу! – продолжал князь, то ли вживаясь в роль гостеприимного хозяина, то ли в самом деле желая им быть. – От Московии путь неблизкий, наверняка пан устал… Увы, время суровое, потому яства скромные, закусим, чем бог послал, на скорую руку… Очень надеюсь, что пан не будет в претензии и не сочтет это за неучтивость. Прибыл бы он раньше, до смуты, – уж я показал бы, до чего искусны мои повара!

Я, изобразив на лице самое благодушное и понимающее выражение, – дескать, все понятно, какие могут быть вопросы, не тревожьтесь, ясновельможный княже! – оглядел стол, ломящийся от яств. Да уж… Если ЭТО называть скромной закуской, тогда что именовать обжорством?!

Повсюду громоздились фарфоровые и серебряные блюда с ломтями жареного и копченого мяса, миски с вареной, жареной и заливной рыбой («какая гадость эта ваша заливная рыба!» – тотчас же вспомнилась нетленная фраза), позолоченные подносы с языками, еще какая-то посудина с разнообразной дичью, свежими и мочеными ягодами… Между всем этим великолепием там и тут стояли бутыли и кувшины разной величины и формы. Просто глаза разбегались. Умопомрачительно вкусные и соблазнительные ароматы так и шибанули в нос, рот начал наполняться слюной, предательски заурчало в животе (завтрак-то у походного костерка на берегу речки давным-давно переварился, да и был весьма скромным).

Но первый советник должен держать марку! Поэтому я прежде всего отвесил почтительный поклон княгине, сидевшей на втором по значимости месте – справа от стула самого Иеремии, снова пробормотав что-то вроде: «Потрясен и покорен неземной красотой пани… считаю за великую честь…» А уж после кивнул головой – вежливо, но сдержанно – двум советникам князя. Тем самым лопухам, которые стояли столбами в самый напряженный момент…

Впрочем, какая разница? Уж если бывалые воины ничего не смогли сделать, какой прок был бы от двух «цивильных»? Тем более, предъявлять им претензии не очень-то справедливо: фактор внезапности и не таких может ввергнуть в ступор! Тем более что теплых чувств они ко мне явно не испытывают. Как ни крути, «подвинул» их, став ПЕРВЫМ советником…

– Рад, пышное панство… считаю за честь… – произнес я, старательно изображая вежливое почтение.

– Пан Доминик Груховский, пан Ярослав Качиньский, – торопливо представил мне их сам князь, видимо, из каких-то дипломатических соображений не дождавшись, пока те назовутся.

Только каким-то чудом я сдержался, не дав ему повода снова рыкнуть, сердито сверкая глазами: «Что смешного в моих словах?!» Ярослав Качиньский! Бывает же такое… Главное, и внешность точь-в-точь, прямо копия: маленький, пухлый, круглоголовый, с рыхлыми щечками и капризно-недовольным выражением лица избалованного ребенка, привыкшего быть центром вселенной. Небось еще и ярым русофобом окажется, с-скотина…

– Большая честь для меня… – кое-как проговорил я, подавляя истерический хохот, так и рвущийся наружу. После чего представился, с особым удовольствием произнеся фамилию Русаков, и добавил, глядя прямо в глаза «летящей картофелине»: – Друзья называют меня просто Андреем. Или Анджеем, по-вашему. Полагаю, мы отныне друзья, не так ли? Раз все вместе служим пресветлому князю…

Удовольствие, испытанное при виде бессильной ярости, так и вспыхнувшей в маленьких злых глазках, было настоящим бальзамом. Голову даю на отсечение: пан Качиньский сейчас все на свете отдал бы за возможность заорать, топнув ножкой: «Взять хама! В плети его, а потом – на кол!!!» Но, увы, судьба распорядилась по-иному…

– Так… истинно так, ясновельможный пане… – чуть не плача от обиды и злости, выговорил поляк.

– Проси же пышного гостя к столу, княже! – улыбаясь, воскликнула вдруг Гризельда.

Она сейчас казалась самой настоящей красавицей. В расцвете женской силы, стройная, величественная, держащаяся с тем внутренним достоинством, которое присуще только от рождения. Княгиня была одета… впрочем, я в разновидностях и современной-то дамской одежды не очень разбираюсь, что уж говорить про XVII век! Если коротко, на ней было очень красивое платье. С довольно глубоким и смелым по тем временам вырезом, открывающим верхнюю часть приподнятой корсетом груди (весьма хорошо сохранившейся и соблазнительной, чего уж там!). С пышными и, кажется, пристегнутыми рукавами из полупрозрачной мелкоячеистой кисеи. С высоким стоячим кружевным воротником… как же он назывался, черт побери? Нет, не жабо, как-то по-другому… Стройная, почти осиная талия (вот потому-то я готов поклясться – Гризельда была в туго затянутом корсете) плавно переходила в восхитительно округлую… Стоп, Андрюха! Ишь, куда понесло!

– Прошу, прошу дорогого гостя… – захлопотал Вишневецкий, усаживая меня по левую руку от себя. Краем глаза я заметил, какую рожу скорчил пан Качиньский, и мысленно усмехнулся.

Пока все шло, как было задумано. Мой план, созревший по пути в Лубны (тот самый, о котором я ни слова не сказал Анжеле), начал осуществляться.

Раз уж я оказался здесь и возврата к прежней жизни не будет… постараемся исправить перекосы мировой истории, принесшие моей родине столько бед и неприятностей… Да, князь прав: смертный грех гордыни, по-другому и не скажешь. Ну и пусть! Ради благой-то цели… С которой пусть неохотно, с зубовным скрежетом, но все-таки согласился и сам Вишневецкий (не зря же я провел утомительную многочасовую лекцию, совершив экскурс в историю Речи Посполитой!).

Цель эта – сначала примирить ее, то есть Речь Посполитую, с Россией. Которую тогда называли Московией… А потом крепко связать с ней. Сделать давних и убежденных врагов сначала нейтрально-благожелательными союзниками, а в будущем – друзьями.

Глава 15

Казалось бы, чего проще – пообедать, тем более если голоден, да еще на халяву! Стол ломится от вкусностей, слуги, повинуясь жестам радушного хозяина, непрерывно накладывают тебе на тарелку кусок за куском, хозяйка настроена более чем доброжелательно, а что два других сотрапезника не очень-то к тебе расположены – это их личные трудности. Уписывай себе за обе щеки, запивая винами да наливками, и радуйся жизни…

Ага, как же!

Все началось с того, что Гризельда в ответ на мой комплимент смущенно зарделась – ну, прямо невинная девица, впервые обратившая на себя внимание мужчины, – и проворковала ласковым грудным голосом:

– Ах, как приятно пан удивляет меня! Кто бы мог подумать, что московиты столь искусны и галантны в обхождении! Хотя я уже имела возможность убедиться, что и московитянки имеют тонкую душевную натуру, очень чувствительны и ранимы…

Кусок мяса, который я в этот момент прожевывал, едва не провалился не в то горло. Что случилось с Анжелой?!

– Проше пана, княгиня действовала из самых лучших побуждений! – торопливо уточнил Вишневецкий. – Она хотела успокоить бедную княжну Милославскую, внушить ей, что ее терзания и страхи позади… – Он выразительно уставился на меня, чтобы лишний раз показать: наша договоренность в силе, о том, что Анжела – «переселенка», никто, кроме нас двоих, не знает. – Ведь так, моя крулевна? – Князь ласково взглянул на Гризельду.

– Истинно так, княже! – кивнула «крулевна». – Я знала, какие тяжкие испытания выпали на долю бедняжки, поэтому сразу же подошла к ней со всем подобающим обхождением и ласкою. Я надеялась, что панна, успокоившись, забудет про терзавший ее страх и вновь обретет речь! Но она, бедняжка, по-прежнему произносила что-то неразборчивое, больше похожее на мычание, и явно чего-то страшилась. Кажется, она боялась меня, хоть это просто нелепо! Неужели я такая страшная? – Гризельда, лукаво улыбнувшись, посмотрела мне в глаза.

И вот тут я похолодел по-настоящему. Настолько открыто читался в них призыв: «Ну скажи, что я – самая лучшая, самая красивая! И не останавливайся на этом! Будь смелее!»

О, черт! Тысяча дьяблов!!! Только этого не хватало!.. Князь, конечно, ценит меня, я ему очень нужен… но он прежде всего мужик, а ревность во все времена одинакова…

– Одна лишь мысль о подобном просто кощунственна! – кое-как выговорил я. – Ясновельможная княгиня – само совершенство!

– Ах, вы мне льстите, пане… – с притворной укоризной отозвалась Гризельда, в глазах которой огромными буквами читалось: «Продолжайте льстить, да почаще!» – Я всего лишь обычная женщина… Всей душою сочувствуя бедной княжне, – она торопливо, повысив голос, произнесла эти слова, заставив замолчать пана Груховского и пана Качиньского, наперебой кинувшихся уверять, что ясновельможная княгиня – воплощение Венеры и Дианы в одном лице, – я подумала: «Она по-прежнему боится врагов, она еще не отошла от терзавшего ее ужаса, она думает, что даже здесь, в этом неприступном замке, под защитою мужа моего, ей может грозить опасность. Так надо показать ей, как сурово и быстро князь расправляется с врагами! И тогда бедная панна успокоится». Откуда же я могла знать, сколь хрупка и чувствительна ее натура?! Мы-то привыкли считать московитов грубыми и бесчувственными… Ох, проше пана! Я совсем не это имела в виду…

Стул подо мной медленно, но верно превращался в электрический. Если бы не выдержка, намертво привитая за долгие годы…

– Проше ясновельможную княгиню, – усилием воли я заставил себя говорить спокойным, вежливым тоном, – но что же случилось после? Неужели бедная панна чего-то испугалась еще сильнее?

– Увы! – сокрушенно вздохнула Гризельда. – Правда, к ней от потрясения вернулась речь, но я никоим образом не ставлю себе это в заслугу… Если бы я только знала, если бы могла предвидеть… Пресветлый князь позволит? – Не дожидаясь ответа мужа, она проворно поднялась со стула (торопливо подскочивший слуга еле успел его отодвинуть) и поманила меня рукой: – Проше пана! Подойдите сюда, к этому окну.

Я, торопливо поклонившись сотрапезникам, пробормотав нечто вроде «Прошу извинить меня…», последовал за нею. Гризельда, отодвинув шелковую завесу, указала куда-то вниз изящным белоснежным пальчиком.

– Я думала, это зрелище успокоит ее… – вздохнула княгиня. – А бедная панна испустила душераздирающий крик, потом простонала: «Боже мой!» – и упала без чувств. Такая жалость…

Будь на моем месте другой человек, только что съеденный обед мог бы выйти обратно. Потому что прямо напротив этого окна, на заднем дворе княжеского замка, в землю были врыты три длинных кола. С насаженными на них голыми телами, которые густо облепило хрипло каркающее воронье.

– Это послы бунтаря Хмельницкого, посмевшие привезти князю изменнические письма… – совершенно спокойным голосом пояснила Гризельда.

Ни малейшего испуга, ни дрожи в голосе, ни торжества… Холодный, бесстрастный тон. Каким говорят о самых обычных, рутинных, будничных делах. Словно княгиня каждый день видела посаженных на кол.

Не стану врать, утверждая, будто мысленно содрогнулся. Неприятно было, не скрою. Все-таки женщине самой природой полагается быть более мягкой и жалостливой! Но сейчас не до сантиментов. Тем более мне пришлось повидать таких женщин, которые любому мужчине дали бы фору. В том числе во всем, что касается отправки ближнего своего на тот свет… Снайперши, смертницы, прочие представительницы «слабого пола»…

Я понимал и чувствовал: княгиня вовсе не была садисткой. Она просто-напросто вела себя так, как было принято в их кругу в те времена. Особенно если учесть, насколько люто и беспощадно протекала та заваруха, устроенная Хмельницким! Зверств и с той, и с другой стороны было хоть отбавляй, без всяких скидок на пол и возраст… Так что и претензий-то к Гризельде не предъявишь. Хотела как лучше. И в результате… Бедная Анжела! Какое ужасное потрясение! Пройдет ли это бесследно для ее психики?..

– Проше ясновельможную княгиню, – вежливо улыбнулся я, хотя руки так и чесались задрать ей пышные юбки и надавать увесистых шлепков по сиятельной заднице, – ничуть не сомневаюсь, что его княжья мосць сурово карает врагов. Хотя, конечно, послы… – Я смущенно замялся, разводя руками: мол, всегда и везде посланник считался неприкосновенной личностью.

– То были злодеи, посланцы бунтаря и зрадника! – тут же откликнулся Вишневецкий, услышавший наши слова. – Они не имели прав на посольские привилеи! Моя совесть чиста. Ведь пан не стал бы колебаться, убивая бешеную собаку? А по мне, эта собака виновна куда меньше: ведь ее саму укусило бешеное животное, потому и заболела. Эти же подлецы примк-нули к Хмельницкому добровольно, знали, на что шли. Вот и получили по заслугам!.. Однако, полагаю, не стоит тревожить взор этим зрелищем. Прошу до стола, моя крулевна! И пана первого советника прошу…

Пришлось вновь сесть на свое место и отдать дань обильным яствам, хотя теперь куски буквально не лезли в горло. Не из-за «зрелища» – я повидал такое, что в страшном сне не приснится! – из-за Анжелы. Господи, хоть бы не начала бредить, не разболтала бы!..

Гризельда немного успокоила меня, заверив, что ее лекарь, осмотрев панну, не нашел ничего страшного. Отлежится, придет в себя…

– Я распорядилась устроить ее как можно лучше, приставила к ней служанок, а надзирает за ними панна Агнешка Краливская, дочка нашего управителя. Не тревожьтесь, пане, с княжной все будет в порядке… Но кто бы мог подумать, что она такая хрупкая и впечатлительная! – И княгиня с недоумением пожимала плечами. Надо же, и грубые схизматики-московиты, оказывается, могут переживать ничуть не хуже благородных католичек!

То ли князь почувствовал мое напряжение и нетерпение, то ли еще по какой причине, но он поторопился с завершением обеда:

– Прошу прощения у моей крулевны. И вы не взыщите, панове! Но неотложные дела требуют продолжения моей приватной беседы с паном Анджеем. Увы, превратности войны, сами понимаете… Гей, слуги! Убрать со стола, да поживее!

Я вздохнул с нескрываемым облегчением, чувствуя искреннюю симпатию и благодарность к Вишневецкому за эту проявленную деликатность.

«Ведь это же зверь в человеческом облике! – настойчиво стучала мысль. – Изверг, душегуб, палач! Всюду, где он проходил, творился ужас. Скольких людей сажал на кол, вешал, заживо сдирал кожу, выкалывал глаза… Чем он лучше того же Мансура?!»

И все-таки ничего не мог с собой поделать. Может быть, потому, что выбирать-то не приходилось. Душегуб он или не душегуб, а работать мне с ним, и только с ним…

«Между прочим, Андрюха, ты тоже далеко не ангел! – опять не утерпел противный внутренний голос. – Послужной список напомнить или как?»

Я, разумеется, снова послал его. На этот раз дальше обычного.

Глава 16

Иеремия возбужденно расхаживал взад-вперед, заложив сцепленные руки за спину. На его лице отображалась вся та борьба, которая происходила в душе ясновельможного князя.

– Еще совсем недавно подобная мысль показалась бы мне кощунством! – восклицал он. – Или, что вернее, я усомнился бы в здравости собственного рассудка… Действовать сообща со схизматиками?! Искать союза с Москвой, домогаться ее дружбы?! Неслыханно, чудовищно! Но раз пан клянется спасением своей души, что другого пути нет…

– Клянусь! – самым торжественным голосом, на который только был способен, подтвердил я.

Вообще-то ни в какое спасение души я не верил. Да и существует ли эта самая душа – большой вопрос… Но если существует, возьму на нее еще один грех. Ради святой-то цели! Ого, кажется, я становлюсь достойным учеником иезуитов. Как там они говорили? «Цель оправдывает средства»…

– Повторяю: сама мысль об этом ужасает меня! – утерев пот со лба, покачал головой Вишневецкий. – Все мое естество, все, что мне дорого и свято, восстает! Ведь это значит – отречься от того, что я считал истинным и нерушимым! Но в мировой истории бывали моменты, когда государственным мужам надо было терпеть нетерпимое… И разве сам Господь не простил Петра, трижды отрекшегося от него?! Что же, стерплю и я! Раз только при таких условиях можно сохранить славу и мощь Речи Посполитой.

– Сама мудрость глаголет твоими устами, княже! – поспешно воскликнул я. – История и потомки воздадут тебе должное!

Чтобы закрепить успех и развеять последние остатки его сомнений, я возобновил лекцию по современной истории. Вкратце завершив с эпохой Пилсудского, перешел к польско-германскому сотрудничеству 30-х годов XX века. А оно было, между прочим, очень тесным!

– Значит, Пилсудский говорил: «Не будет меня – все развалите»? – со скорбным ехидством переспрашивал князь. – Похоже, этот человек и тут оказался прав! Как можно было верить немцам, после всех бед и неприятностей, от них перенесенных!

– Проше князя, я из деликатности употребил более мягкую форму… На самом деле Пилсудский говорил не «все развалите!», а «все…». Ну, словом, диктатор упомянул одно из естественных отправлений человеческого организма.

Иеремия одобрительно кивнул:

– Что ж, выразился с прямотой, подобающей воину! И что же – они действительно все… – князь сделал многозначительную паузу.

– Увы, княже… Ослепленные ненавистью и недоверием к тогдашней России, точнее, к ее руководству, поляки наделали массу непростительных ошибок.

Про Октябрьскую революцию, СССР, Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича я решил пока ничего не рассказывать. И без того вывалил на бедолагу такую кучу информации, как только у него голова не лопнула! Сразу перешел к пакту Молотова – Риббентропа (без секретных приложений). Против ожидания, князь отнесся к этому очень спокойно:

– Московиты искали прежде всего своей выгоды, ничего удивительного! Странно было бы ожидать, что они начнут войну с немцами из-за поляков.

А вот рассказ о начале Второй мировой чрезвычайно взволновал его. Иеремия с трудом сдержал слезы, слушая про лавину немецких танков, хлынувших через польскую границу, про армады пикировщиков «Ю-87», разносящих прицельным бомбометанием польские узлы обороны, железнодорожные станции и маршевые колонны резервистов, про немецкий броненосец «Шлезвиг-Гольштейн», почти в упор бивший из своих 11-дюймовок по Вестерплятте… (Пришлось, правда, поминутно прерываться, объясняя, что же это за штуки такие – танки, самолеты и броненосцы.) Князь то с недоверием, то с испугом качал головой:

– Чудны дела Твои, Господи! Если бы хоть одна такая волшебная повозка была у меня, разве злодей Хмельницкий посмел бы поднять бунт?! Да ни за что на свете!

Внезапная мысль, молнией озарившая мозг, чуть не заставила меня подпрыгнуть на месте. Ну, князь! Умница! Молодчина! Такую идею подкинул…

– Кто знает, княже, кто знает… – многозначительно протянул я. – С Божьей помощью многого можно достичь!

– Так пан поможет мне в этом? Пан знает, как создать подобное чудо?! – так и загорелся Вишневецкий.

«Ясновельможный князь слишком высокого мнения обо мне», – подумал я, но вслух, естественно, не произнес.

– Да, знаю, княже. Но это – исключительно тяжелое дело, сопряженное с огромными затратами…

– Затраты меня не пугают! Хвала Езусу, богатство нашего рода известно всей Речи Посполитой, да что там – всей Европе! – кичливо приосанился Вишневецкий. – Или пан сомневается, по карману ли князю Иеремии хотя бы один… э-э-э, как его… танк? – в голосе его отчетливо зазвенел металл.