Московит

И тут заговорил сам князь:

– Ты хотел видеть меня, чтобы изложить нечто важное?..

Я внимательно вслушивался в его слова, мысленно прокручивая в голове все новые и новые варианты… К тому времени, когда он умолк, мне стало ясно, как надо действовать.

Да, это мой единственный шанс! А также и Анжелин… Его одного я еще смогу убедить, уговорить. И то если очень повезет. При такой куче свидетелей – никогда! Князь просто-напросто не сможет позволить себе выглядеть в глазах собственных подданных легковерным глупцом, поверившим в самую невообразимую чушь и нелепицу. Особенно – при этом попе, будь он неладен…

Теперь только от меня зависело, претворится ли этот шанс в жизнь. Отвечать вежливо, не провоцируя и не обостряя без необходимости. Пробудить интерес и вместе с тем – недовольство. Запутать, сбить с толку… А-а-а, пошло обострение! Ротмистр пялится как-то испуганно… А начальник стражи вообще клокочет, как закипевший чайник! Плохо все-таки ты обучен, дружище Стивен. Плохо! На такой должности нельзя терять самообладание ни на минуту. Вот он, польский гонор… «Проше князя… наглец смеется…» Иеремия приподнимается с кресла… Пора!!!

Через несколько секунд половина дела была сделана. Калечить поляков, особенно – славного парня-улана, не хотелось, поэтому работал я далеко не на пределе возможностей. Хотя пострадавшим, особенно бедолаге-стражнику, получившему по самому болезненному и многофункциональному месту, от этого было не легче… Да и незадачливый Стивен, опорную ногу которого я подсек, явно не был обучен падать и наверняка сильно ушибся. Поскольку соприкоснулся спиной с полом (уже без кинжала, перекочевавшего из его ножен в мою правую руку), произведя грохот опрокинутого громоздкого шкафа…

А князь… Скажу прямо: он меня не разочаровал. Мало кто сохранит такую выдержку, в несколько мгновений превратившись из охотника в жертву, почувствовав отточенную сталь у своего горла! Мысленно я воскликнул: «Молодец!» А заодно порадовался, что взглядом можно испепелять только в переносном смысле. Иначе на моем месте образовалась бы дымящаяся кучка: с такой лютой, убийственной ненавистью уставились на меня поляки.

Хотите – верьте, хотите – нет, я искренне сожалел, что в их числе был уланский ротмистр…

Глава 11

Князь, с видом человека, привычный мир которого рухнул, разлетевшись на куски, смотрел куда-то сквозь меня. В его глазах застыла растерянность, смешанная не то с ужасом, не то с каким-то неосознанным благоговением, пальцы впились в подлокотники кресла с такой силой, что побелели.

– Или кто-то из нас сошел с ума… – хриплым, чужим голосом произнес Вишневецкий. – Или… Даже не знаю, что и сказать! Просто не знаю!

Мне в эту минуту было искренне жаль его. Испытать такое потрясение! Но обстановка не способствовала сентиментальности, надо было ковать железо, пока горячо.

– Ясновельможный князь сам видел и даже щупал мою одежду, – настаивал я. – Он держал своими руками мои часы! – я снова показал ему «командирские», до поры до времени покоившиеся во внутреннем кармане жилета. – Кроме того, самым внимательным образом изучил мои документы!

Я имел в виду загранпаспорт, один вид которого подействовал на князя, как будто удар током: Иеремия чуть не подскочил в кресле, увидев книжицу с фотографиями и разноцветными печатями. А моя попытка объяснить ему, что означает контур самолета на въездных-выездных визах, едва не привела к необходимости оказывать первую помощь. Князь был близок к обмороку.

– Да, это правда. Но как я могу быть уверен… – Бедняга будто постарел за эти считаные минуты на добрый десяток лет. Разум и здравый смысл, подсказывающий ему, что с фактами надо считаться, отчаянно боролись с недоверием и религиозными предрассудками. Хоть я в начале своего рассказа еще раз перекрестился и прочел «Отче наш», но ведь все знают: коварство Сатаны безгранично…

– Вот еще доказательство, проше ясновельможного князя! – Я торопливо завернул рукав футболки. – Ни у самого князя Яремы, ни у кого из его людей нет таких следов!

И я с торжественным видом поочередно ткнул пальцем в шрамики от прививок.

Иеремия подался вперед – с любопытством, но и с нескрываемой опаской.

– Что… это?

Я постарался удовлетворить его любопытство, попутно вспомнив все, что читал об оспе и о докторе Дженнере, которому сначала пришлось пережить всеобщее недоверие, насмешки и даже травлю, а потом – испытать такое же всеобщее признание и почести. Это оказалось непросто, но кое-как справился. Попутно побывав в шкуре бедного врача-экспериментатора…

– Но это богохульство! – с убежденностью фанатика возмущенно восклицал князь, сверкая глазами. – Господь насылает такие болезни, чтобы наказывать людей за их грехи! Бороться с ними – значит посягать на Его волю!

К счастью, мне уже стало ясно, как нужно отвечать на такие доводы. Именно религиозность Вишневецкого обернулась против него, дав мне в руки оружие.

– Проше ясновельможного князя, но разве можно сомневаться, что все происходит в мире только по воле Божьей? – вопросил я, скорчив такую скорбно-ханжескую мину, что мои ребята лопнули бы со смеху, доведись им увидеть своего командира. – И что его пути и желания неисповедимы?

– Никаких сомнений в том быть не может! – тут же откликнулся Иеремия, сотворив крестное знамение.

– Святая правда! – подхватил я. – Стало быть, Спасителю было угодно, чтобы люди, веруя в него, прося о Божьей помощи, отыскали средство против этого страшного недуга! Раз отыскали – значит, сам Бог направлял их! Ведь, в противном случае, вовек бы не нашли.

Это не то чтобы полностью убедило князя, но, по крайней мере, заставило задуматься. Он откинулся на спинку кресла, наморщил лоб. На его лице отчетливо читались мучительные колебания: да, Бог насылает болезни, это в его воле и власти, но ведь точно так же он может от них избавить… В том числе – руками смертных, вразумленных им… Может быть, этот странный человек, этот искуситель, лишивший его покоя, все-таки говорит правду?..

– Христом-Богом заклинаю тебя!.. – вдруг выкрикнул Вишневецкий. – Самым святым и дорогим, что у тебя есть!.. Скажи правду! Ты не насмехаешься надо мною, не обманываешь? Ты и впрямь прибыл из… – Князь умолк, не решаясь произнести последние слова.

– Из двадцать первого века! – четко и уверенно договорил я за него. – Клянусь, я не обманываю ясновельможного князя.

– О Езус… – простонал Иеремия, спрятав лицо в ладонях. Наступила пауза.

Я деликатно промолчал, давая ему возможность прийти в себя. Заодно, пользуясь случаем, более тщательно осмотрел зал. Его убранство почти полностью соответствовало тому, которое было дано в трилогии Старицкого. Огромный, очень красивый, с высоким потолком, откуда на позолоченных цепях свисали три крупные люстры. На стенах тут и там виднелись щиты с фамильными гербами, знамена и ключи от городов (видимо, трофеи), а также мощные, раскидистые рога оленей и головы матерых секачей, грозно ощерившихся клыками. Сами стены были местами обшиты резными дубовыми панелями, местами – обтянуты полосами светло-серой ткани с легким бежевым оттенком. Что это за ткань, я не понял. Будь здесь Анжела – наверное, разобралась бы, а я все-таки мужчина, шитьем и тому подобным рукоделием не интересовался.

А вот пол был не мраморный, тут писатель то ли ошибся, то ли дал волю фантазии. Паркетный. Еще красивее, нежели в соседней комнате. С очень сложным и изумительно гармоничным рисунком…

– А панна? – внезапно нарушил молчание Иеремия. – Неужели и она…

Лгать было бессмысленно, да и попросту глупо. К тому же небезопасно.

– Да, она моя современница. Вместе со мной перенеслась сюда, в вашу эпоху… Почему – я не знаю. На то Божья воля.

– Да, Божья воля… – каким-то мертвым, усталым голосом согласился Иеремия. – Так, значит, никакие татары не нападали на нее, пан это выдумал?

– Проше князя! – со сдержанной укоризной покачал я головой, поскольку тут была задета моя профессиональная гордость. – Напали, самым натуральным образом. Очень уж приглянулась им беловолосая женщина в коротком платье…

– В коротком платье? – вдруг оживился Иеремия. – Проше пана, оно что, даже не прикрывало ступню?

Я мысленно досчитал до пяти, героическим усилием перебарывая желание расхохотаться ему в лицо.

– Нет, ясновельможный княже… Оно было… э-э-э… примерно досюда… – Чувствуя некоторое смущение, я на собственном бедре показал примерную линию «прикрытия».

Иеремия сделал судорожное глотательное движение, точно подавился куском пищи. Потом его глаза округлились, а челюсть слегка обвисла.

– Проше ясновельможного князя… – торопливо начал я объясняться. – Дело в том, что в наше время такая женская одежда вовсе не считалась… э-э-э… нескромной, тем более – упаси боже! – бесстыдной. Двадцать первый век все-таки… – Я смущенно развел руками, всем видом давая понять: ну что с этих дикарей из третьего тысячелетия возьмешь!

– Не могу поверить! – решительно заявил князь. – Чтобы какая-нибудь почтенная пани, или панна, могла дойти до таких пределов безнравственности! Ходить, выставляя напоказ… – Он внезапно осекся, и его щеки порозовели. Будто внезапно подумал о чем-то… ну, совсем не подобающем благородному шляхтичу, имя которого известно всей Европе.

– Тем не менее это так, проше ясновельможного…

Вишневецкий, щеки которого медленно, но неуклонно принимали все более темно-розовый оттенок, вдруг быстро обернулся по сторонам. Словно желал лишний раз убедиться, что мы в этом зале одни.

– Послушайте, пан Анджей… – В его голосе отчетливо смешалось смущение со жгучим любопытством. – А что они… Кх-м! Я хотел спросить… О Матка Боска!

– Я весь внимание! – заверил я, приняв самый внимательный и серьезный вид. – Ясновельможный князь может спрашивать меня о чем угодно, постараюсь ответить так полно и точно, как только смогу.

Иеремия, удивительно похожий в эту минуту не на грозного полководца, а на шкодливого ученика, замышляющего какую-нибудь проказу, тихо произнес – буквально через силу, выдавливая каждое слово:

– Не из праздного любопытства, а только… Скажите, какое… э-э-э… белье носили дамы в вашем двадцать первом веке? Пусть пан не подумает ничего дурного, просто уланы нашли в степи одну вещицу… Кх-м!!! Ох, грехи наши тяжкие! – Он торопливо перекрестился, что-то беззвучно прошептав.

Теперь я чуть не выпучил глаза, и моя челюсть лишь случайно не отвисла. Блин горелый, это же надо было так проколоться! Забыть про порванные трусики Анжелы, оставить их на том месте! И это профи, привыкший не оставлять улик!!! Позор…

«Стареешь, Андрюха. Теряешь квалификацию!» – не утерпел противный внутренний голос.

Я мысленно послал его во все пришедшие на ум места. И в те, до которых можно было рукой дотянуться, и в гораздо более дальние…

Так-с, и что теперь ответить Вишневецкому? Может, уж сразу – рассказать про стринги? А для пущей наглядности потребовать чернильницу, перо, лист бумаги и нарисовать?!

«Не вздумай! Его удар хватит!!!» – возопил перепуганный голос.

Глава 12

«Солдат должен уметь делать все. Боец спецназа – тем более!» – это правило в меня вбили накрепко.

Правда, моим наставникам и в голову не пришло бы задумываться над вопросом: входят ли в понятие «все» рассуждения о сугубо дамских вещах. Вроде дамского белья… Но – отступать было некуда. Взялся за гуж… или назвался груздем… или перенесся черт-те на сколько лет назад, – теперь не жалуйся.

«Спокойно, Андрюха! Что ты краснеешь, как девственник перед первым разом! – снова не утерпел ехидный голос. – И видел эти вещички, и сам снимал… Не робей, прорвемся. Только не увлекайся, пожалей человека! Тебе еще нужно к нему в советники попасть».

Я мысленно заскрежетал зубами, вновь отправив его по уже названному маршруту. С пожеланием хорошо выучить разницу между понятиями «видеть» и «рассказывать». Потом глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал свою лекцию…

Честное слово, не увлекался! И, более того, очень польстил моим современницам. Они все сплошь вышли у меня застенчивыми скромницами, признавали только размер макси – простенькие глухие шортики (в крайнем случае, плавочки) и точно такие же простенькие бюстгальтеры на широких лямках, закрывающие все, что можно и даже нельзя. Исключительно из экологически чистых материалов, без следов какой-либо синтетики. Само собой, все – абсолютно непрозрачное, без каких-либо рюшечек, кружавчиков, прозрачных сеточек, косточек и прочих игривых деталей, столь милых женскому (да и мужскому тоже, чего скрывать) сердцу. О всяких мини, тем более, упаси боже, стрингах, я даже не заикался. Равно как промолчал и о загораниях топлес либо нудистких пляжах.

Тем не менее к концу моего познавательного рассказа князь был похож на человека, которому явилось привидение. А если бы я еще увлекся, рассказав про конкурсы красоты, стриптиз и тому подобные штуки… Да, дело могло бы закончиться инфарктом!

– Матка Боска! – еле выговорил потрясенный Иеремия, когда я наконец-то умолк. – Спаситель, помилуй нас и сохрани! Это же просто… Какое счастье, что я не дожил до этих времен! Господу впору снова устраивать всемирный потоп! Ох, прости меня, грешного… – Князь истово закрестился.

Я почтительно молчал, снова напустив на себя невинно-ханжеский вид.

– Пан Анджей! – вдруг встрепенулся князь, повернувшись ко мне. – Раз уж я сам завел об этом разговор… Скажите честно, как подобает мужчине, сколько мне еще отпущено жизни?

Вот этот вопрос, признаться, меня изрядно смутил. Может, обмануть? Правду-то он все равно не узнает…

– Ну же, я жду! – слегка повысил голос Вишневецкий. – Или пан боится не угодить мне ответом?

Нет уж, почтеннейший. Чтобы меня напугать, нужно нечто большее, чем ваше недовольство…

– Проше ясновельможного князя, совсем недолго, увы… Ваша жизнь должна оборваться в августе тысяча шестьсот пятьдесят первого года, вскоре после победы под Берестечком.

Я снова мысленно аплодировал этому человеку, восклицая: «Молодец!» Даже имея железные нервы, невольно содрогнешься от мысли, что тебе – зрелому, совсем еще не старому человеку, любимцу судьбы, богачу и прославленному полководцу – осталось жить чуть больше трех лет. В сущности, всего ничего. Тут впору либо разъяриться, проклиная злую судьбу, либо впасть в глубокую депрессию: «Ну почему именно я?!» А князь… Нельзя сказать, что это его вовсе не взволновало, но он прежде всего начал интересоваться, что это была за битва и каковы были силы с обеих сторон. Узнав же, что войско Хмельницкого, хоть и главным образом благодаря очередному «финту» крымского хана, больше похожего на прямую измену, понесло тяжелейшие потери, Иеремия пришел в неописуемый восторг:

– Бог все видит! Всем воздает по заслугам! Может, и медленно мелют жернова его, но зато наверняка! – ликовал он, потирая ладони. – Хмельницкий, презренный хам, изменник, схизматский пес! На кого вздумал руку поднять, в чьи ряды замыслил войти! Слыханное ли дело – сам себя гетманом назначил! Вот уж поистине – пусти к благородной шляхте хлопское быдло… Самозванец! А вот теперь скопища его рассеяны, и за все воздастся. Одно досадно, что снова живым ушел! Ну да ничего… Кары он не избегнет! Спасибо пану, за такую весть и скорой смерти не жалко!

Я только молча пожал плечами. А что тут еще можно было сказать?

Видимо, неверно истолковав этот жест, Иеремия успокоительно махнул рукой:

– Пустое, пан! Не надо меня жалеть. Потомок благородных Корбутов смерти не боится. Надеюсь лишь, что она пришла в бою, как подобает воину?

– Проше князя, нет. Твоя княжеская мосць отдаст Богу душу внезапно, в собственном лагере. И это чуть не приведет к бунту: воины, боготворящие тебя, решат, что ты отравлен завистниками. Чтобы пресечь слухи и успокоить их, лучшие лекари проведут вскрытие тела на глазах выбранных, которым доверяли. И никаких следов яда не найдут… – Я вздохнул. – А как было на самом деле, один Бог знает. При нынешнем уровне развития медицины и химии обнаружить яд, тем более какой-нибудь редкостный…

Князь хищно оскалил зубы. Его лицо потемнело, налившись кровью. В эту минуту он был по-настоящему страшен.

– Да, пан прав! Тысячу раз прав! Завистников у меня и впрямь хоть отбавляй. Не могут простить мне ни деда моего, как будто я сам выбирал предков, ни родовитости, ни богатств, ни воинских успехов! Только и слышно: князь Ярема-де не уважает волю сейма, князь Ярема мнит себя чуть ли не цезарем римским, плюет на высшую шляхту, никому не хочет повиноваться, ни с кем не советуется… Уверен – это был яд! Презренные глупцы, бездельники, бездарности! Я должен просить у них совета!!! Сравнили себя со мною – и кто?! Заславский, который давно погряз в роскоши да неге, стал толстым и рыхлым, как его любимая перина! Молодой Конецпольский, у которого едва молоко на губах обсохло! Покойный отец был еще туда-сюда, а сынок – истинное дитя! Прежде всего разумом! Или Остророг, который о самой простой вещи не может сказать, не приплетя с ученым видом пару фраз по латыни!..

Я, не сдержавшись, фыркнул, быстро прикрыв рот ладонью.

– Проше пана, – тут же рыкнул Иеремия, сверкнув глазами, – что смешного в моих словах?!

«Следи за собой, Андрюха! Мужик-то обидчивый, что твой самурай! Раз – и башка с плеч!» – опять не утерпел голос.

– Абсолютно ничего, светлый княже… Просто именно так выражался Хмельницкий о тех самых панах, которых ты только что упомянул. Он сказал примерно такую фразу: «Совсем, видать, плохи дела у Речи Посполитой, раз послала против меня таких полководцев: Перину, Дитыну[7] и Латыну!»

Вишневецкий изумленно поднял брови, пару секунд смотрел на меня, точно пытался понять: шучу ли я или говорю серьезно. А потом расхохотался, запрокинув голову: в полный голос, заливисто, трясясь всем телом. Мне даже послышались в его хохоте истеричные нотки.

– Перину… Дитыну… и Латыну… – еле выговаривал он, утирая выступившие слезы. – Ах, Хмельницкий… Мерзавец, пся крев! Ловко! В самую точку!

Я тоже посмеялся, но тихо, сдержанно. Чтобы не подумал, что подхалимничаю.

– Лучше и не скажешь, – кивнул князь, успокоившись. – Да, бунтовщик, схизматик, но все же тут он прав… Хотя… – Иеремия вмиг посерьезнел. – Проше пана, а почему он вообще так говорил? Неужели эта троица…

Князь, не докончив фразы, с нескрываемой тревогой уставился на меня.

– Да, пресветлый княже, – со вздохом кивнул я. – Именно Заславский, Конецпольский и Остророг возглавили войско, посланное на подавление мятежа. Это случилось примерно в середине лета…

– О Езус! – буквально взревел Вишневецкий, хватая себя за волосы. – Да кому же такое пришло в голову… Да неужели Господь вовсе лишил разума членов сейма?! Что, во всей Речи Посполитой не нашлось полководцев получше?! А где же был я?!

Это прозвучало бы просто смешно, если бы в его голосе не слышалась неприкрытая, саднящая боль, а глаза не сверкали бы столь яростно.

– Ясновельможный князь, прошу прощения за неприятную правду, рассорился вдрызг с прочим высшим панством. Хотя оно во многом само виновато: не доверяло князю, упрекало во всех мыслимых и немыслимых грехах, а пан Потоцкий даже позволил себе прямые оскорбления. Дело чуть не дошло до дуэли, которую предотвратили лишь общими усилиями и уговорами.

– Потоцкий… – глухо прорычал князь. – Узнаю его! Впрочем, и иные порой не лучше… Так, значит, в итоге командование доверили этой милейшей компании: бездельнику-сибариту, юному неучу и чересчур ученому мужу, который куда лучше знает латынь, нежели самые азы воинского дела. И чем же все закончилось? Хотя могу себе представить… – Он горестно махнул рукой.

– Да, княже, закончилось очень скверно. Войска без толку торчали в лагере под Пилявцами. Время тянулось впустую, дисциплина падала, три командира постоянно ссорились, решая, кто из них главнее, а шляхтичи тем временем пустились во все тяжкие: пьянствовали, играли в карты, насиловали окрестных баб да девушек… И при этом все время бахвалились: мол, мы такие храбрые да умелые, разгоним восставшее быдло одними лишь кнутами, не используя ни сабель, ни пушек! Хмельницкий же терпеливо ждал, а потом, в самый нужный момент, нанес согласованные удары со всех сторон. Разгром был страшен, а еще страшнее была паника. Иные беглецы меньше чем за двое суток достигли Львова…

Князь, вскочив с кресла, заметался по залу.

– Хвастуны! Негодяи! Трусы! Так опозорить себя и отчизну! Меня там не было! Уж я бы задал им…

– Проше князя… – почтительно, но твердо сказал я, выждав, когда он утихнет, чтобы глотнуть воздуху. – Еще не поздно исправить эту ситуацию и не допустить позора.

Глава 13

К концу нашей беседы я чувствовал себя выжатым как лимон. Ну или как после многокилометрового марш-броска с полной выкладкой по пересеченной местности…

Князь оказался крепким орешком. Чтобы окончательно развеять его сомнения и сломить упорство, пришлось рассказать всю историю Речи Посполитой, начиная с середины XVII века и заканчивая началом XXI. Точнее, поздней весной 2010 года, когда я, на свою беду, решил сменить обстановку, слетав в Египет… Хорошо хоть с памятью у меня все в порядке, а увлечение историей теперь могло очень пригодиться.

– …И вот, пресветлый княже, только предательство крымского хана, вступившего в тайные переговоры с канцлером Оссолинским, спасло и короля, и все войско, и всю Речь Посполитую от полного разгрома. За большую дань – уж не помню точно, о какой сумме шла речь, – он заставил Хмельницкого пойти на переговоры. В результате был заключен так называемый Зборовский мир на таких условиях: в реестровые списки можно было внести сорок тысяч казаков…

– Сколько?! Сорок тысяч?! Это немыслимо! Это самое настоящее безумие! – кричал князь, вновь бегая взад-вперед по паркету. – Или же измена, что вернее! Да Хмельницкий еще до смуты смиренно просил, чтобы ему разрешили иметь двенадцать тысяч реестровых! И получил отказ – довольно, мол, и шести тысяч… А тут – сорок!

– Проше князя, но тогда он был просителем, а теперь мог диктовать свои условия как победитель!

– О Езус! – рычал Иеремия, похожий на безумца. Потом, кое-как взяв себя в руки, спрашивал: