Помоги проекту - поделись книгой:
— Война!
— Сдурели? Против стариков идете!
— Война всех погубит!
— Сколько терпеть можно?! Война!
— Прав Додихудо!
И послышалась уже в общем гомоне возня, предвещающая начало драки. Тогда мулло Раззак, отошедший прежде в сторону, вышел на свет и поднял руку.
— Мулло! Мулло дайте сказать! — крикнул кто-то.
Не сразу, но народ затих. Мулло сказал:
— Коли нет меж вами согласия и даже стариков не слушаете, то спросим у ишана Мошарифа. Как они решат, так и поступим.
Все загомонили, соглашаясь.
— Уважаемых людей пошлем, — сказал мулло.
— К ишану! — завопил Горох, вырвал из рук Джава фонарь и вознес над головой. — Если для народа, я на все готов. Почтенным людям путь освещать буду.
И усмехнулся хитро — ловко, мол, примазался к делегации.
В народе заворчали:
— Не дело это — Шокира к святому ишану допускать.
Однако из уважения к мертвому Ибоду не стали затевать свару над его телом.
Отправились мы в путь — раис, престарелый Додихудо, Гиёз-парторг, Шер и я. Шокир ковылял впереди, как легендарный герой с факелом, ведущий за собой народ. И я, выплыв на миг из глубины своего горя, невольно усмехнулся: наш Шокир — к каждой чашке ложка, к каждой лепешке шкварки. Да только ложка кривая, а шкварки прогоркшие. То ли родился таким, то ли судьба искривила после того давнего случая...
Шокир в то время учился в Душанбе, приехал домой на каникулы. Мать сварила похлебку из гороха, его любимую, он наелся до отвала, пошел на вечерний намаз. Мечети в Талхаке не было, но люди собирались в алоу-хоне, доме огня. Шокир, как все, расстелил молитвенный коврик, стал совершать ракаты. Только согнется, как сзади кто-то шепчет: пу-у-у-уф. Коснется пола лбом, а сзади: фу-у-у-уф. Сначала тихо, потом все громче. Уже ворчит: хрррр. Потом рычит: дррр, дррррррр! Соседи подальше отодвигаются, да отодвинуться некуда. Ни дыхнуть, ни захохотать. В мечети смеяться — грех. А бедняга Шокир до конца намаза наружу выбежать не мог. И зловонное рычание сдержать был не в силах. С тех пор и прозвали его Горохом.
От позора сбежал он из Талхака и пропал. Даже на похороны отца, а затем матери не приезжал. Никто не знал, где он жил, чем занимался. Когда война началась, как щепка с крыши упала: Шокир вернулся. Хромой, без чемодана, без узелка, в том же старом костюме, в котором и по сей день ходит. Что с ним приключилось, от какой беды прятался — кто ведает? Наверное, совсем некуда было скрыться, раз в Талхак приехал. На пустое место. Сестры замужем, в доме отца дальние родичи-бедняки живут. Они его и приютили. Кривой, злобный, он желчность свою вначале не выказывал. Гордый человек, нищеты стыдился и искоса, с опаской в людей вглядывался — помнят ли?
Сейчас он ковылял по тропе впереди меня. Мы к тому времени миновали верхний мост через Оби-Санг и поднимались к мазору. Я спросил:
— Шокир, зачем людей будоражил?
Как ни удивительно, он ответил искренне:
— Увлекся я, брат...
— Если так поступать, никакого авторитета среди народа не будет. Никакого уважения.
Он остановился, опустил фонарь.
— Это вы, уважаемые, богатые, за свой авторитет дрожите. Шокиру терять нечего. Думаешь, сладко мне у вас? Живу как на зоне. Старики — как вертухаи. За каждым шагом следят. Куда идешь? Что несешь? Почему то сказал? Почему так сделал? А я зэком быть не желаю. Я, может, сам вертухаем стать хочу.
Удивили меня не мысли его, а жаргон.
— Ты разве и в тюрьме побывал?
— Сейчас срок тяну. Здесь, у вас...
Я поднял голову и указал на низкие звезды, крупные как слезы счастья.
— Посмотри. Разве над тюрьмой может быть такое небо?
В это время спутники нагнали нас, Шер закричал снизу:
— Почтенные, отчего пробка на трассе?
Шокир поднял фонарь, заковылял дальше, вверх по тропе.
Мазор возвышается над кишлаком на склоне хребта Хазрати-Хусейн. Поднимаясь к нему, чувствуешь, что приближаешься к святому месту. Здесь и деревья словно из другого мира прорастают — не такие, как повсюду. И в воздухесловно волшебная мелодия постоянно звучит.
Гробница святого Ходжи, предка нынешнего ишана, невысока, в мой рост. Над кубом из обтесанного камня высится купол. И как всегда по ночам, поставлен на гробнице горящий светильник, древний чирог — плошка с фитилем, опущенным в масло. В жилище ишана, чуть поодаль от мавзолея, окна темны.
— Почивают, — молвил престарелый Додихудо нерешительно. — Для дневных забот сил набираются. Дозволено ли сон святого человека нарушать?
— Зачем тогда ноги понапрасну били!? — хмыкнул Шокир и закричал: — Ишан Мошариф, о, ишан Мошариф!
Ответил ему голос из темноты словами из Корана:
— O вы, которые уверовали! Будьте стойкими пред Аллахом, исповедниками по справедливости. Пусть не навлекает на вас ненависть к людям греха до того, что вы нарушите справедливость.
И святой ишан Мошариф вышли из-за гробницы, где стояли, нами не замеченные.
— Вы ведь не за советом явились, — сказали ишан. — Пришли просить, чтобы я приказал людям из Дехаи-Боло вернуть вам пастбище.
Мы удивились их проницательности. Престарелый Додихудо сказал:
— Ваше слово — закон для мюридов. Возражать они не осмелятся.
Ишан спросили:
— Понимаете ли, о чем просите?
— Хотим справедливость восстановить! — крикнул Шер.
— А знаешь ли, что есть справедливость? — спросили ишан. — Просишь отнять у одних и передать другим. Какое у вас, людей Талхака, право требовать для себя бoльшую долю?
— Вазиронцы всегда отнимали силой, — сказал Шер. — Или обманом, как Торба.
Ишан усмехнулись:
— Однако когда Саид-ревком своей властью отобрал у них и отдал вам, вы к справедливости не взывали.
Раис сказал:
— У вазиронцев много земли. А наши овцы не доживут до поры, когда сойдет снег на верхнем пастбище Сари-об.
— Этот мир непостоянен, — сказали ишан Мошариф. — Все переменится гораздо быстрее, чем ты ожидаешь. Как бы вам не пожалеть о переменах.
Мудрой была их речь, но мы на другое надеялись — на совет или защиту.
Возвращались ни с чем. Гиёз-парторг проворчал:
— Политик. Демагог...
— Святого человека осуждать грешно, — осадил его престарелый Додихудо.
— Начальству надо жаловаться, — сказал раис.
— А где оно? — сказал Шер. — Из Калаи-Хумба начальство до нас не дотянется. Руки коротки. Слава Богу, лишились начальники власти.
— Теперь вообще никакой власти нет, — вздохнул парторг.
— Зачем нам власть? — спросил Шер. — Хорошо живем. Трудно, зато сами по себе.
— Зухуршо нынче власть, — сказал раис.
— Завтра утром поеду в нижний кишлак, в Ходжигон, — сказал парторг. — За справедливостью. Пусть Зухуршо нас с вазиронцами рассудит.
Шокир сказал:
— О какой справедливости говорите? Не знаете разве: если бы не было носа, один глаз выклевал бы другой...
Иду по нашей стороне, лепешки в узелке несу, а навстречу Шокир хромает.
Я когда маленький был, думал, Шокир — какой-то великан. Рассказывали, Шокир ветры пустит — ураган поднимается. Один раз корову позади себя не заметил, присел по нужде, корову в небо унесло. Говорили, в верхнем кишлаке Вазирон опустилась. Хозяин прослышал, забрать пришел, но вазиронцы: «Наша корова, не твоя. Нам ее Аллах свыше послал», — сказали. Так и не отдали…
А недавно Шокир в кишлак вернулся. Я удивился: хилый человек, оказалось. Ударишь его тюбетейкой — свалится. За нос потянешь — из него душа вон. Но очень, оказалось, язвительный.
Вот и сейчас усмехается:
— А, солдат! Почему не на службе?
— С заданием прибыл, — говорю.
— Оха! Большой человек, — говорит. — Как воюешь? Много врагов убил?
— Пока не воевал, — говорю. — Еще никого не убил.
В армию меня наши старики отправили. Когда Зухуршо в Ходжигон прибыл, он нашего раиса к себе вызвал, приказал: «Из Талхака ко мне молодых парней служить пришлите». Уважаемые люди собрались, стали решать, кого в армию послать. Выбрали Кутбеддина, Хилола, Барфака, других ребят. И меня. Отец рассердился: почему из бедной семьи забираете? У нас и так работников не хватает. Отец разгневался, я обрадовался. Мир узнаю. Из Талхака никогда еще не уезжал. Теперь повсюду побываю. Деньги получу. Зухуршо жалованье обещал...
А Шокир допытывается:
— С заданием прибыл, говоришь? Сам Зухуршо, наверное, задание дал. Ты теперь такой человек, что с большими людьми беседы ведешь.
Я сдуру и признаюсь:
— С Зухуршо еще не говорил.
— Да хоть видел-то его?
— Ребят расспрашивал, — говорю. — Они смеялись, разное рассказывали...
Они вокруг столпились, меня как малого ребенка пугали. «Э, братишка, у Зухура туловище человека, а голова дикого кабана». Другой говорил: «Он не человек — джинн... Тыква, ты, небось, джиннов боишься? » «Он тыкву любит. Завтра из тебя, Карим, кашу варить будут». И разное другое, что и пересказывать не хочется.
А Шокир уязвить старается:
— Потешаются? Хорошо, только смеются, не измываются. А может, мутузят тебя или еще что, а?
— Нет, — говорю. — Не измываются.
Хотели, Даврон не позволил. Но зачем об этом Шокиру рассказывать?
— Живу хорошо, — говорю. — Военную форму дали, автомат дали, все дали. Еда хорошая. Там внизу, в Ходжигоне, люди богаче, чем у нас, живут. Ожидают, Зухуршо будет муку и сахар бесплатно раздавать...
Шокир удивляется.
— Кому раздавать? — спрашивает.
— Народу. Людям Ходжигона.
— А про нас не слышал? — Шокир волнуется. — Нам-то как?
— Точно не знаю, — говорю. — Может, и нам тоже.
Шокир поближе придвигается:
— Ты, Карим-джон, разузнай. Точно выясни, потом приди, мне расскажи.
— Как приду? — отвечаю. — Кто меня отпустит?
Он сладкие глаза строит, будто халвы наелся:
— Ты парень умный. Придумаешь.
Сам прикидывает, чем бы мне еще польстить.
Поделиться книгой: