Этим вечером я буду неотразима. Не все француженки парижанки

Лайла Демэй, Лора Ватрен

Этим вечером я буду неотразима. Не все француженки парижанки

Фривольность с налетом глубокомысленности и ирония в подходе к серьезным вещам.

Элен Лазарефф, основательница журнала Elle

Layla Demay at Laure Watrin

Unè vie de Pintade a Paris

© Copyright © Calmann-Levy, 2008

© Озерская Н. И., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2014

Введение

Ну и намучились же мы с ними. Мы чуть было не забросили наше «рукоделие», но потом, по мере продвижения по нашему пути, мы постигли скрытые, почти герметичные и, несмотря на это, многочисленные правила местного птичьего двора. И мы решили не отклоняться от них ни на йоту. Это было нелегко, особенно когда спускаешься с планеты под названием Нью-Йорк.

Путешествуя по миру, мы исследовали множество курятников, и теперь пришло время высадиться на берегах Сены. Мы вняли призыву Парижа, призыву, перед которым невозможно устоять. Мы примчались при полном параде, чтобы пощупать пульс, послушать сердце (Богу известно, что у них есть сердце) парижанок. Порождаемые ими фантазии превосходят самое смелое воображение. О них очень хорошо сказала Амели Нотомб:[1] «Парижанка – это легенда, и она живет дольше, чем другие женщины, быть может, даже вечность».

После нескольких месяцев блужданий мы в конце концов поняли, что, как и их город, парижанки заслуживают самого пристального нашего внимания. Почему они афишируют свою доступность, в то время как умеют разжечь страсть и заставить себя желать?

Единственное, чего парижанки не переносят, так это неверности. Требование, которое они предъявляют не только к любовным, но и любым другим отношениям, будь то с их поставщиком сыра, фармацевтом, продавцом газет и всем городом в целом.

Они проводят время, ругая на чем свет стоит свою столицу, но будьте бдительны: только парижанки обладают подобной прерогативой, они не терпят, когда другие не любят их город. Только они имеют право подвергать его критике. Погрузившись в эти бурные водовороты, мы слегка присмирели, но нам не потребовалось много времени, чтобы вновь обрести наши культурные атавизмы. Вечно недовольные, фрондирующие, непокорные, мятежные. Мы испытали неописуемое, ни с чем не сравнимое счастье, когда проникли на птичий двор прекрасных парижских цыпочек.

Непокорная птица

Они не в духе…

«Атмосфера, атмосфера, я что, похожа на атмосферу?»[2] С тех самых пор, как она произнесла эту фразу, перед Арлетти преклоняются не меньше, чем перед Папой Римским. Великая спорщица, за словом в карман не лезет, чувствительная, обидчивая. Если вы решитесь перейти дорогу парижанке, то это на ваш собственный страх и риск. Все, о чем мы тут пишем, может быть вполне отнесено и к парижанам. Но так как нашей целью все-таки являются цыпочки, простите, господа, вам придется подождать, настанет и ваш черед.

Любому иностранцу, прибывшему с визитом в Париж, потребуется не менее недели, чтобы свыкнуться с ритмом города. Здесь переходят улицу не по переходу, а где вздумается и на зеленый свет (для машин), и осыпают бранью водителя, набравшегося смелости не уступить вам дорогу. Толкаются, когда садятся в автобус и выходят из него. На улицах задевают прохожих своими огромными сумками, похожими на баулы, ставшими модными в этом сезоне. На нью-йоркских тротуарах шириной в двенадцать метров есть где развернуться с вашей дамской сумочкой гигантского размера, но попробуйте протиснуться с такой же котомкой по улице Руа-де-Сисиль – нет сомнения в том, что вы собьете с ног не менее трех прохожих. И в подтверждение наших слов пройдитесь по этой улице: уму непостижимо, сколько препятствий вы можете встретить у себя на пути. Вам придется протискиваться между остановками автобусов, газетными киосками (считается, что французская пресса на последнем издыхании, но для чего же тогда столько продавцов газет и журналов?), стойками с велосипедами и террасами кафе. Настоящий бег по пересеченной местности.

О, эти террасы кафе! Сплошной обман, ведь это никакая не терраса, а кусок тротуара, отхваченный у прохожих, по которому они могли бы свободно перемещаться. И однажды, когда вам придется пробираться мелкими перебежками ко входу в метро, вы обязательно натолкнетесь на рагу из ягнятины, прямиком летящее из вытянутой руки официанта к своему получателю. Согласитесь, когда торопишься в метро, не слишком приятно, когда в тебя на полном ходу врезается блюдо с ягненком или телячья рулька. (Но мы отклонились от цели нашего повествования, а может быть, просто ворчим по-парижски?)

Главное, что мы хотим уяснить для себя, так это то, почему парижанки вечно чем-то недовольны и ворчливы. Видите ли, жительницы Нью-Йорка гораздо понятнее и прозрачнее в выражении своего недовольства. Сочным “fuck you” они быстро урегулируют ситуацию, и потом все пойдет как по маслу. Парижская цыпочка несравненно сложнее. Она будет ворчать, разразится бранью, будет метать гром и молнии и в конце концов так или иначе тоже добьется своего. Но пусть те, кто упрекают ее в несоблюдении приличий, побывают в Греции. И именно поэтому она живет не в Афинах, а в Париже. Впрочем, она лишена хитрости и довольно откровенна. Вдруг – раз, и полилась высокопарная речь. Скажем, что она извлекает для себя максимум из того, что можно сделать. И когда она совершает поступок, не вписывающийся в рамки существующих условностей, у нее всегда есть для этого основания. Так, она возьмет велиб[3] на первые двадцать девять бесплатных минут, потом остановится по истечении этого времени, поставит его в стройку и возьмет другой. Потому что это ведь так здорово, это такое искушение, хотя экономишь всего 1 евро. Она делает это ради куража, это для нее своего рода спорт. И, в конце концов, имеет значение только поступок.

Парижские цыпочки с полным основанием полагают, что они обладают всеми возможными правами: они отрубили головы своим королю и королеве, исправно платят налоги, и поэтому, честно исполняя свой долг, они имеют право быть недовольными и раздражаться. Они ворчат по поводу и без повода, они раздражаются, потому что идет дождь, потому что жарко или холодно, они ворчат, когда все магазины открыты или закрыты. Они недовольны, когда ломается эскалатор, когда зависает Интернет, когда нет сообщений на их мобильнике. Они возмущаются до глубины души, если им не удалось посмотреть последнюю серию «Новой звезды». Им не нравится, что сегодня воскресенье или понедельник. У них даже есть подходящее к случаю выражение: «у меня вечерняя воскресная хандра», за которым следует еще один перл: «дела нормально, как в понедельник». Они негодуют по поводу своих соседей, вроде одной нашей подруги, которая сообщила, как отрезала: «В моем квартале родилось пятнадцать младенцев». Мы, растроганные этим фактом, с увлажнившимися глазами, спросили, не должны ли мы быстренько пробежаться по магазинам, чтобы купить совместный подарок, а также поинтересовались, чем же вызвано такое повышение рождаемости. Она тут же охладила наш пыл: «Орут дни и ночи напролет. Если моих детей здесь нет, то чужих я терпеть не собираюсь!»

Но в Париже есть и настоящие старые мегеры! Мы далеки от мысли пропагандировать возрастную дискриминацию, не все пожилые дамы злопыхательницы, некоторые из них просто супер, но встречаются такие экземпляры, что диву даешься. Похожие не на милую славную Мод,[4] восьмидесятилетнюю подружку Гарольда, а на Тати Даниэль,[5] сварливую восьмидесятидвухлетнюю старуху. Иногда их злоба даже не поддается пониманию. О встрече с одной такой местной старой ведьмой нам рассказала наша приятельница. Она самовольно заняла очаровательную гарсоньерку[6] на Лильской улице, и надо же такому случиться: она захлопнула дверь, забыв внутри ключ. Пока наша подруга вызывала слесаря, откуда ни возьмись, появилась владелица жилья, пожилая дама, буржуазка, ревностная и добропорядочная католичка, которая запретила ему касаться двери. «Ах, нет, об этом не может идти речи, вы не смеете дотронуться до моей двери, она датируется XVIII веком». Честно говоря, она и сама имела такой вид, будто снизошла к нам из той эпохи. Выслушав поток брани, вылившийся на него из уст далеко не бедной старухи, обладающей недвижимостью в VII округе,[7] слесарь попытался ей объяснить, как можно вскрыть дверь, не нанеся ей значительного ущерба: «Мы сделаем совсем маленькую дырочку, через которую просунем крючок и откроем дверь. После чего мы ее заделаем». Она смерила бедного парня убийственным взглядом и воскликнула, пытаясь вырвать инструменты из его рук: «Я не позволю! Если у вас не все в порядке с головой, то тем хуже для вас!» Совершенно очевидно, что сострадание ей в принципе не свойственно и что святой дух, видимо, забыл вдохнуть доброту в бренные патрицианские останки. Со страниц нашей книги мы хотели бы обратиться ко всем кюре близлежащих церквей: «Соблаговолите напомнить вашей пастве одно из главных посланий Иисуса Христа: “следует помогать ближним”».

Вы можете нам возразить, что такое может произойти не только в Париже. И мы с вами согласны. Но парижское брюзжание имеет совершенно иное измерение, оно назойливее надоедливой мухи, смертоноснее ревнивого талиба и может ранить опаснее ножа японского шеф-повара.

Парижская цыпочка ворчит со смутным осознанием собственного превосходства над представительницами других птичьих дворов (за исключением лондонского и нью-йоркского, где цыпочки также окружены ореолом, наподобие того, каким был окружен Иисус Христос в момент вознесения). Ведь парижская цыпочка живет в лучшем, самом прекрасном городе мира. Таком прекрасном, что его совершенство вызывает в ней непреодолимое желание брюзжать по любому поводу. А иногда оно наполняет ее такой гордостью, что она может впасть в блаженное оцепенение, наподобие монаха-капуцина после обильной трапезы во время сбора винограда. И это неоспоримо. Безмятежность, беспристрастие или экстаз ей не свойственны. Она наделяет других этими качествами. Недостаток, которым она обладает, ее соседи, проживающие вне Парижа, называют «парижианизмом», ведь, по ее мнению, за перефериком[8] нет спасения (то есть нет жизни). Как сказал Гомеопатикс в «Лаврах Цезаря»:[9] «Знаешь, ведь жить можно только в Лютеции,[10] остальная Галлия хороша лишь для диких кабанов да отшельников».

Если быть до конца объективными, придется допустить, что ее недовольство имеет веские основания. Она живет в кювете. Не удивляйтесь, именно так парижская элита называет впадину, в которой расположен город. И, как бы там ни было, глупой ее не назовешь, она умеет читать между строк: это действительно кювета, в которой на протяжении столетий скапливались наносимые народными столкновениями и борьбой плодородные слои. Варфоломеевская ночь, взятие Бастилии, Парижская коммуна, события мая 68, распродажи готовой одежды марки Zadig & Voltaire. Париж – это дельта Нила, где зреет народное сопротивление. А над всем этим витает легкое облачко не совсем чистого воздуха сродни тому, что появляется при нажатии на клапан токсичного Air Wick. В результате у нее иногда возникают робкие поползновения надеть вуаль. Если ваши мысли текут в этом направлении, мы вас разочаруем: вы никогда ее не поймете. Это было бы слишком просто. Кроме того, попытайтесь как-нибудь переубедить ее, и вы увидите, в какое бешенство она придет.

Следствием ее недовольства и брюзжания является тот факт, что у нее обо всем имеется собственное мнение. Считая себя всезнающей, она лучше Википедии осведомлена об увеличении ядерного потенциала Ирана, о том, какая участь ждет его президента Ахмадинежада (которого следовало бы прикончить), о реформе Конституции, о том, что собой представляет последний альбом Карлы. И надо сказать, она не стесняется в выражениях. Даже самые хорошенькие блондиночки с ангельскими личиками, усыпанными веснушками, которых бы любой священник причастил без исповеди, умеют ругаться как сапожники. И примером тому является одна наша знакомая журналистка с золотистыми волосами цвета сливочного масла, парижанка, которая ласково зовет своего брата «Дырой от пули». Видимо, в ее устах это звучит почти как признание в любви.

Парижанкам не свойственно сюсюкать. Кота они назовут котом, а кошку – кошкой. И больше всего им нравится говорить скабрезности в кругу своих подруг. И если лингвисты придут в изумление, узнав, что у эскимосов имеется двенадцать различных терминов для обозначения такого понятия, как снег, они удивятся еще больше, когда обнаружат, что у парижских цыпочек имеется в распоряжении двадцать два слова-синонима мужского полового органа. Да, их язык богат, и у них имеется собственный словарь.

Итак, они слывут скандалистками, которые никогда за словом в карман не лезут и могут за себя постоять. Одна из наших близких подруг неопределяемой национальности, но подданная Британии, спросила себя, когда переехала в Париж: «Неужели парижанки все время ворчат и ругаются?» В конце концов она к этому привыкла и, когда ей удалось приручить эту птицу, стала похожей на нее. Парижанке все должны подражать, она для всех служит примером и источником вдохновения. Попробуйте, и вы поймете, насколько это заразно. И в Шестиугольнике, именно так иногда называют Францию, она является чемпионкой по брюзжанию!

Уроки английского

Парижанка преисполнена снобизмом. И, как заметил один из наших соплеменников: «Мы не являемся снобами: ведь мы же не виноваты в том, что все музеи и выставки сосредоточены в Париже, что все вечера и гала-представления проводятся именно здесь, что мы являемся столицей хорошего вкуса и высокой моды. И согласитесь, неделя высокой моды в Саргемине,[11] лишь является тому подтверждением. (И с этой точки зрения мы, конечно, снобы)».

Будучи снобкой, уважающая себя парижанка никогда не пойдет в спортивных штанах на рынок, она, скорее, наденет легинсы. Если она пьет чай, то марки Mariage Frères, либо белый чай или чай «Долголетие». Пирожное «макарон»[12] она покупает у Пьера Эрме (изделия кондитерского дома Ладюре – это прошлый век). Сливочное масло она, разумеется, не взбивает со своей сестрой, она его закупает в Нормандии, потому что то, которое продается в бакалее Grande Epicerie сети магазинов Bon Marché, не отвечает высоте ее требований. Конечно, они не все такие, есть и исключения, но если они снобки, то являются ими до кончиков ногтей, потому что они ничего не делают наполовину.

И хотя это не понравилось бы Жаку Олл-Гуду[13] и идет вразрез с его законом, направленным против английского языка, цыпочка from Париж обожает to speak, вставляя в свою речь a few words of English. Она обожает пересыпать свой монолог словами, заимствованными ею из языка Шекспира. Но только одно замечание, my dear, dear цыпочки, которое необходимо довести до вашего сведения: так, как говорите вы, никто не говорит. Не считая себя пуристами, строго следящими за соблюдением норм языка Мольера, и еще менее членами английской Карпетт-академии[14] (она действительного существует), мы хотели бы преподать вам небольшой урок английского языка, потому что наши friends, проживающие по другую сторону Атлантики, до упаду хохочут над вашими промахами и ошибками. Но мы вам обещаем, все это останется между нами. Мы никому больше не скажем, какие грубые mistakes вы допускаете.

Во-первых, заклинаем вас: никогда не говорите «hype», употребляйте вместо него слово «hip», как в «хип-хоп». Слово «hype» действительно существует в английском языке, но его значение далеко от понятия, которое ассоциируется с термином «хип», который переводится как «модный, стильный, находящийся на пике популярности». Hype – это ажиотаж, шумиха, сопровождающие любое важное событие или явление. Вспомните, какую огласку (hype) получил суд над О. Ж. Симпсоном, бывшим знаменитым американским футболистом, признанным виновным по всем пунктам обвинения. Модный, современный – это «хип» (hip). Надеюсь, с этим разобрались!

Далее, никогда не употребляйте выражение «nail bar» (маникюрный салон), по крайней мере, за пределами Шестиугольника. В Лондоне подобных заведений не существует (или почти не существует), и поэтому у них нет названия. В лучшем случае говорят «beauty parlor» (салон красоты). А в Нью-Йорке, где они встречаются на каждом углу, их называют «nail salon», во-первых, потому что в самом звучании чувствуется некий шик, во-вторых, это модное, хип-заведение (а не hype), отвечающее всем требованиям американского снобизма, и, кроме того, салон – это ведь так по-французски! Остается добавить, что воистину нет пророка в своем отечестве…

Когда владельцы кафе, желая идти в ногу со временем, решают присвоить ему американское название, они могли бы, по меньшей мере, придумать имя, уносящее в мечты о путешествиях и странах. В то время как название парижской сети Indiana Café может лишь вызвать приступ безудержного смеха, и о мечтах и путешествиях приходится забыть. На вывесках изображена голова индейца, украшенная перьями, с лицом, разрисованным красками. Хотелось бы напомнить, что Индиана – это американский штат, в котором уже на протяжении века не встретишь ни одного индейца, поскольку они все уже давным-давно уничтожены белыми. Чтобы вы имели представление об Индиане, можем сказать, что этот штат напоминает наш сельскохозяйственный регион Бос.[15] И для американца навеселе, случайно наткнувшегося в Париже на кафе сети Indiana, это приблизительно то же самое, что и французу в Америке увидеть один из псевдороскошных ресторанов под названием Buvette beauceronne (букв. перевод: Босеронский буфет) с изображением в качестве логотипа, видимо, кузена Верцингеторикса.[16]

А вот и еще одна нелепость. Мы имеем в виду сеть магазинов по продаже обуви для детей под названием Six pieds trois pouces («шесть футов три дюйма»). Название французское, грамматических ошибок нет, но владельцы сети, вероятно, поленились заглянуть в таблицу перевода мер из английской системы в метрическую. Потому что в метрической системе шесть футов три дюйма равны 1,92 м, а это, согласитесь, никак не сопоставимо с ростом очаровательного малыша. Разумеется, мы встречали очаровательных представителей рода человеческого под два метра ростом, но заявляем со всей ответственностью: у нас не было никакого желания ухаживать за ними, как за младенцами, и припудривать им ягодицы тальком. Изменив название на «три фута шесть дюймов», что составляет 1,10 м, мы пришли к выводу, что в таком варианте оно в большей степени соответствует действительности.

И, наконец, несколько замечаний по поводу произношения. В следующий раз, когда вы отправитесь на пробежку трусцой по Венсенскому лесу, вы наденете swe-e-e-t-shirt (спортивный костюм, светшот), а не sw-i-i-t-shirt. Sweat означает «испарина, потение», в то время как sweet переводится как «приятный, сладкий, сентиментальный». Sweat-shirt – это костюм для потения, а не просто симпатичная майка.

Мятежный дух города и его обитательниц

Марианна с обнаженной грудью с картины Делакруа дремлет во многих парижанках. Но это не означает, что каждое утро они, проснувшись, сразу же надевают фригийский колпак, как символ революционной борьбы, и спрашивают себя, что они смогут сегодня сделать для свободы. Не будучи оригинальными, вслед за Виктором Гюго мы утверждаем, что мятежность их душ – это одна из основных черт парижанок. В зависимости от вашей точки зрения, Париж можно воспринимать как фабрику по производству беспорядков или как эпицентр борьбы за свободу. Даже Мирей Матье не осталась в стороне и говорит в одной из своих песен: «Когда Париж волнуется и приходит в движение, когда в Париже бьют в набат, его отзвуки разносятся по всей Земле, и мир трепещет». И вам не придется долго искать в Париже цыпочек с подобными идеалами – их много, и об этом нам давным-давно поведала «Марсельеза».

Ни для кого не секрет, что парижанка может за себя постоять. И если она не будет себя сдерживать, она может прийти в такое неистовство, что способна совершить революцию! «Свободы не предоставляются, они завоевываются». События мая 68-го, выступления против проекта закона о высшем образовании Алена Деваке (приведшие к гибели одного человека), демонстрации против Ле Пена на следующий день после первого тура президентских выборов в 2002-м, студенческие манифестации против новой редакции Контракта о первом приеме на работу… В их рядах вы увидите и живую легенду мая 68-го Каролину де Бендерн, и политика Изабель Тома, и на площадях Бастилии, Республики или Нации всегда найдется молодая хорошенькая девушка с поднятой рукой, держащей мегафон или лозунг, которая в озарении вспышки фотокамеры становится вдохновительницей борьбы за свободу.

И у них были предшественницы. Не все из них, разумеется, были готовы, наподобие Луизы Мишель,[17] отдать жизнь за свои идеи. Но многие и сегодня направляют всю свою энергию в русло борьбы за социальную справедливость, экологию, за права и интересы людей.

В июне 2004 г. на Бирже труда было официально создано движение «Образование без границ» (RESF), вобравшее в свои ряды родителей, профсоюзы преподавателей, ассоциации борьбы за права человека, неравнодушных мужчин и женщин, которые выступали против того, чтобы получающие во Франции образование дети и их семьи, не имеющие документов на проживание, были высланы из страны. Судьбы семей Лин, Чен, Тамоевых вызвали живое участие парижан, борцов в душе, убежденных в необходимости продолжать традиции гостеприимства – даже если при этом нарушается законодательство – и обеспокоенных перипетиями человеческой судьбы. И не удивительно, что именно в Бельвиле, расположенном на северо-востоке, где проживает большая часть китайской диаспоры, и в центре столицы парижане проявляют наибольшую социальную активность (хотя и в богатых кварталах встречаются люди, готовые бороться за общее дело).

Продолжать традиции гостеприимства, трудиться на благо социального и культурного смешения – это смысл жизни таких женщин, как Анн-Мари Родена. Озаренная светом доброты и с большим сердцем, она в 2002 г. создала на набережной Луары в XIX округе (где насчитывается наибольшее количество детей) детское игровое и познавательное кафе под названием Cafézoide, которое занимает два первых этажа здания муниципального жилья и куда дети могут прийти после школы или в выходные дни, чтобы поиграть, заняться любимым делом, отведать пирожных домашнего приготовления. Причем дети старше восьми лет могут приходить без родителей. Это место, где малыши близлежащих кварталов играют вместе с детьми из богатых районов. Обладая покладистым характером и несгибаемой волей, которой бы позавидовала сама Мария Медичи, Анн-Мари является главным человеком в этом народном и густонаселенном квартале. Раз в месяц на берегу канала она встречается с членами ассоциации прибрежных районов, чтобы обсудить текущие проекты. И так как мы во Франции, то…

«Кто-нибудь может передать мне штопор? Кому налить красного?» В хорошую погоду они собираются на палубе баржи «Антипод» и, запивая паштет и помидоры черри вином, обсуждают, где найти средства для финансирования грядущего праздника с уличными развлечениями, или пытаются придумать, как запретить строительство порта в бассейне ля Виллетт. («Разве наши дети выиграют от этого? Ведь они приватизируют общественное пространство, как это было с арсеналом Бастилии или в Берси Вилляж, и нам же за это придется расплачиваться!»)

После баррикад и манифестаций парижанки XXI века изобретают новые формы городской революции, принимая участие в акциях гражданского неповиновения, праздничных торжествах или подрывной деятельности. Защита бездомных является главной целью комитета «Черный четверг». В танцах и песнях его члены разоблачают вздувание цен на недвижимость (скромная квартирка с маленькой комнатой мансардного типа, когда-то предназначавшаяся для прислуги, обойдется ее обитателю в 500 евро), самовольно занимают пустующие квартиры. И можете быть уверены, что парижские велосипедисты, решившие раз и навсегда отказаться от машин и передвигающиеся со скоростью ветра по улицам столицы с целью демонстрации альтернативных источников энергии, и экологи, ни на йоту не отступающие от своих принципов и прокалывающие шины ненавистных им внедорожников («Туарегов» и «Кайенов»), еще нескоро останутся без работы.

И борьба за свои права и интересы иногда приобретает в Париже самые причудливые формы. Мы уже упомянули о «прокалывателях» шин, решивших избавить улицы столицы от мощных автотранспортных средств. Существует также ассоциация борцов с наружной рекламой, которые, как Зорро, тайно снимают панно и плакаты с целью освободить парижан от всевластия рекламных демонов. Есть и клан борцов с неоновой подсветкой. Эта воинственная группа активистов тушит свет в городе перед тем, как отправиться спать. Их целью является экономия электроэнергии, а их действия направлены против витрин магазинов, но они их не бьют, они просто перерезают провода, снабжающие их электричеством. Но согласитесь, между вывеской супермаркета на углу сети Monoprix и Эйфелевой башней есть разница! Эта последняя потребляет гораздо больше электричества. И сражение, которое они ведут в столице, которую все называют «Городом света», выглядит по меньшей мере странно. Тем более что парижане обожают огни неоновых подсветок, которые являются частью национального достояния их города, и никому не приходит в голову их гасить, включая и неон-вывески Duluc Détective, сыскного агентства, которое с 1913 г. проливает свет на тайные делишки парижан.

Пятидесятилетняя Одиль Том выбрала менее радикальные формы борьбы. Когда-то она работала помощником секретаря (и была уволена после покупки модного дома Saint Laurent известным мировым брендом Gucci). Теперь она проживает в XIX округе, на последнем этаже безликого современного дома, без всякого намека на экологию, но с ее террасы, уставленной цветочными горшками, открывается потрясающий вид на Париж. После того как мэрия XIX округа, воодушевившись принципами, разработанными на саммите в Рио-де-Жанейро в 1992 г., решила принять собственную программу долгосрочного развития под названием Agenda 21, Одиль пришла в голову идея увеличить количество жилых помещений, в которых бы предусматривалось уменьшение затрат на электроэнергию, водоснабжение и т. д. «Мы могли бы вдохнуть новую жизнь в наш старый квартал, произведя в нем перестройку и оборудовав крыши отдельно стоящих домов солнечными батареями и устройствами для сбора дождевой воды, как в расположенном в ХХ округе квартале Фрекель-Фонтараби». На протяжении десяти лет она является членом районного совета (всего в Париже насчитывается около четырех тысяч членов районных советов). «Я чувствую гражданскую ответственность перед городом, в котором живу, хотя многие безразличны к его судьбе. Районный совет – это воплощение демократии в действии, демократии для всех! Мы собираемся приблизительно раз в три месяца и, в соответствии с повесткой дня, обсуждаем наболевшие вопросы. Мы собираемся, в частности, и для того, чтобы внести необходимые поправки в проекты мэрии, касающиеся как культурного развития города, так и его застройки. Например, оборудование игровой площадки для детей, проживающих в муниципальных квартирах, или план увеличения территории Парижа». Одиль до глубины души удивляет тот факт, что большинство членов районных советов – работающие женщины или домохозяйки. Входя также в состав ассоциации «Будущее квартала Лила», объединяющей жителей прибрежного района, по инициативе которых осуществляется застройка и обустройство территорий, она с хитрой улыбкой замечает: «Женщины приходят на собрание с целью сделать что-нибудь, в то время как мужчины приходят, чтобы посмотреть, что будет сделано».

Совершенно очевидно, что парижанки первыми вступают в борьбу за права и интересы женщин. Иногда слышишь утверждения, что сегодняшние девушки почивают на лаврах их матерей. Симона де Бовуар, Антуанетт Фук, Моник Виттиг, Иветт Руди, Жизель Халими, Майа Сюрдю[18] – их много, оказавших влияние на сегодняшнюю жизнь, и мы боимся, что забыли кого-нибудь упомянуть. Но и в наши дни встречаются цыпочки, и их немало, которые по-своему продолжают вести сражение, начатое их предшественницами. «Чтобы добиться уважения от окружающих, нужно, чтобы вы сами себя уважали», – объясняют Кадьяту, Фенда, Айша, Диенеба, Амината и Алисия, которые проживают в спальных районах Рике, Сталинград и Криме. Каждой из них не больше двадцати лет, все они выросли в эмигрантской среде, и все они стараются выглядеть сексуально привлекательными. Как влитые на них сидят джинсы и соблазнительные облегающие майки с глубоким вырезом, а ногам одной из них, обутым в высокие сапоги, позавидовала бы сама Наоми. С помощью старших братьев, членов организации «Африканские парни», несколько лет тому назад они создали ассоциацию под названием «Молодежь Африки» и, являясь аниматорами совместных вечеринок для юношей и девушек, учат во время их проведения первых уважать вторых. «В нашем районе многие девушки жалуются, что подвергаются оскорблениям, как только наденут юбку, стараясь выглядеть более женственными. Лично я никогда не испытывала ничего подобного, и у меня никогда не было проблем с местными парнями. Вечерами мы встречаемся, вместе посещаем ночные заведения и одеваемся, как хотим. Но это правда, что в наших кругах очень быстро можно испортить свою репутацию. Африканские и главным образом магрибские семьи живут в соответствии с традиционными, патриархальными устоями, где все основано на мнении и давлении общества, а также на чести и целомудрии девушки. Опираясь на собственный опыт, мы хотим показать, что, обсуждая совместно некоторые проблемы, обмениваясь мнениями, мы можем способствовать улучшению положения женщины, ее уважению». И их утверждения не противоречат словам Симоны де Бовуар, сказавшей однажды: «Женщиной не рождаются, ею становятся».

Женственные феминистки, уделяющие большое внимание своей внешности? Разумеется, ведь это же цыпочки!

«Графиня, консьержка – все едино!»

Портрет неунывающей цыпочки

Она является воплощением народного Парижа, который, хотя и подвергся обуржуазиванию и остепенился, но еще не окончательно исчез. Для многих парижанок, ниспровергательниц существующих порядков, их способность к самоиронии и юмор являются флагом, с которым они идут по жизни.

Мик, буфетчица

В семьдесят шесть лет она все еще продолжает наносить визиты «своим старичкам», как она их называет, в гериатрическом госпитале Бретонно у подножья Монмартра, где несколько лет тому назад она и сама лечилась. Она приходит к ним, чтобы скрасить их одиночество (да и свое тоже). В первый раз мы ее увидели, когда однажды во второй половине дня она плясала перед прикованными к постели пансионерами госпиталя. Она заходит к ним по-соседски, поскольку ее квартира расположена недалеко отсюда, на улице Кошуа. Кокетливая, с лихо повязанным галстуком поверх изящной блузки, узел которого по-ковбойски обнажает шею, она ногой отбивает такт и подпевает в унисон аккордеону: «Выпьем белого вина в увитой плющом беседке, ведь девушки так хороши в нашем городке». Когда мы решили узнать, кто эта дама с простонародным акцентом, нам ответили: «Как, неужели вы ее не узнали, это же Мик (как будто ее имя нам о чем-то говорит), буфетчица с Монмартра». Признавшись себе в том, что она нас заинтересовала, мы пообещали этой милой даме, которая, казалось, снизошла к нам из фильмов Марселя Карне или с полотен Франциска Пульбо,[19] что обязательно еще раз увидимся с ней. «Дорогие мои, каждое воскресенье во второй половине дня вы можете меня застать в объединении по обслуживанию туристов на площади Тертр, только не обманите меня!»

Прошло несколько месяцев, прежде чем мы навестили ее. За это время разболевшееся колено и старость вынудили ее отказаться от подъема на холм. «Вы обязательно ее застанете в Quick[20] на площади Бланш, – сообщили нам в туристическом бюро. – Она там часто появляется». Так вот, оказывается, где коротают свое время пожилые и уважаемые дамы: в фастфудах. Если вы пройдетесь вдоль Макдоналдса на площади Репюблик, вы обязательно их там увидите. Посмотрев по телевизору очередную серию «Огней любви», они именно сюда отправляются развеяться. Кофе недорогой и вполне доступен по стоимости, учитывая, что пенсия у них небольшая, кроме того, обслуживающий персонал не докучает им просьбами заказать что-нибудь еще.

Как и ожидалось, мы застали ее в Quick, расположенном в самом конце улицы Лепик. Она сидела возле окна и смотрела на прохожих. У нее был обреченный и измученный вид человека, находящегося в ожидании своего конца. Мы подошли к кассе, чтобы заказать кофе. Менеджер нам протянул напиток черного цвета, стакан горячей воды и три небольших молочника. «Я вам предоставлю 20-процентную скидку, как для нее», – произнес он. Забота о ближнем в царстве бургеров! Кто бы в это поверил? Вернувшись на свое место, Мик достала из сумочки завернутый в бумагу блинчик. «Португальская блинная, которая находится в двух шагах отсюда, дарит мне каждый день по блинчику с сахаром. Это так любезно с их стороны, не правда ли? На, возьми, у меня сегодня нет аппетита. У меня хандра, ненавижу чувствовать себя бесполезной!» Прошлое Мик – это срез парижской народной жизни. Она ведет свое происхождение от молдавских князей, и ее настоящее имя – Мика Моруцци. В 1947-м, когда ей было восемнадцать лет, она перебралась из парижского пригорода на Монмартр, где и прожила всю жизнь. Здесь она познакомилась со своим будущим мужем Анатолем. «Мы жили в холодной и сырой одиннадцатиметровой комнате. И только благодаря аббату Пьеру у нас появилась приличная квартира». Анатоль был смотрителем сельскохозяйственных угодий в Свободной коммуне Монмартра,[21] а Мик работала буфетчицей. Оба они были воплощением анархического фольклора холма. В костюме времен Великой французской революции Мик разливала вино во время праздника, посвященного сбору винограда, который ежегодно устраивали на Монмартре, и была непременной участницей всех гуляний и пирушек.

У Мик безупречная укладка на золотисто-каштановых волосах. Но покрасневшие руки свидетельствуют о тяжелой трудовой жизни. Она начала работать в семнадцать лет. Мик хотела быть артисткой, как и ее тетка, певица и танцовщица в Мулен Руж и в Шатле, которую все звали Бреваль и на которую она регулярно ходила любоваться. Но, в конце концов, она начала свою карьеру в типографии. «Ох уж эти строчные литеры, сколько их прошло через мои руки!» Мик больше всего на свете дорожила своей независимостью. «Я всю жизнь работала и ни разу не попросила у мужа денег на чулки». Когда ее подруга Мариэль-Фредерик Тюрпо победила на выборах мэра Свободной коммуны Монмартра, она произнесла фразу, вполне в духе как Мистенгетт,[22] так и Фредерика Дара:[23] «Я довольна, наконец-то женщина стоит во главе Монмартра, ну, теперь мы им покажем, всем этим мерзавцам» (имея в виду мужчин). По мере того как она вспоминала свою жизнь, ее лицо озарялось лукавой улыбкой, а в бледно-голубых глазах загорались огоньки гордости. В руках она теребила врученную ей когда-то Медаль Парижа, из которой она сделала подвеску. «Она из позолоченного серебра, это очень высокая награда!» С нежностью она вспоминала и говорила о своем дорогом Бертране (Деланое, мэре Парижа) и не менее дорогом Даниэле (Вайане, мэре XVIII округа). «Это мои друзья, и Жюппе[24] тоже. Все они приходили к нам в дом! Но мы никогда не говорили о политике».

2 января Мик воссоединилась со своим любимым Анатолем и со своими друзьями Франциском Пульбо и Морисом Хисом.[25] Ее прах был погребен на кладбище Монмартра, недалеко от останков Гулю, музы Тулуз-Лотрека, королевы канкана и матери парижских цыпочек. И теперь с высоты холма весь Монмартр простирается перед ней, как на ладони!

Люлю, уроженка Ланд

Она могла бы быть подругой Мик. Впервые мы увидели ее в воскресенье во второй половине дня в дискотеке «Балажо» на улице Лапп, куда она заходит по выходным, чтобы встретиться со своими подругами и потанцевать. Но по выходным в «Балажо» приходится быть постоянно на чеку, потому что нет отбоя от жиголо из стран восточной Европы, ведущих охоту на кошельки и состояния пожилых дам. Но Люлю не проведешь, и она никогда не попадется на эту удочку. В свои семьдесят пять лет она приходит сюда, чтобы повеселиться вволю и потанцевать под аккомпанемент аккордеона Джо Привата-младшего, сына короля «пианино на заплечных ремнях». Полька, вальс, ява, фокстрот, танго… все это представляется причудливой смесью доброго старого дансинга с танцплощадкой в самом сердце квартала Бастилия, ныне обезличенного продавцами панини и псевдороскошными барами, который не имеет ничего общего с районом, где когда-то нашли прибежище маргиналы всех мастей и девицы легкого поведения.

И ей тоже вручили медаль, медаль за доблестный труд, которую она повесила в своей каморке консьержки на улице Бальзака в VIII округе над маленьким столом, где гордо выставила напоказ подарки и сувениры жильцов и собственников дома, привезенные ими со всего света (плюшевые игрушки, примитивные безделушки и пустячки в стиле дешевого китча, кварта vino tinto, красного итальянского вина от авиакомпании «Алиталия»). Но есть в доме и те, кто не захотел утруждать себя подобными глупостями.

Люлю было шестнадцать лет, когда она приехала в Париж на работу. И ей пришлось труднее, чем Люлю Нантской,[26] ведь она была всего лишь Люлю Ландской. Сначала она работала горничной, потом консьержкой в богатых кварталах. И с тех пор прошло уже шестьдесят лет. Здесь она встретила своего мужа, каменщика и штукатура по профессии, с которым познакомилась на «балу для прислуги», так в то время называли концертный зал «Ваграм». Люлю – это консьержка, о которой можно только мечтать: всегда в хорошем настроении, всегда приветлива. «У меня нет расписания, я всегда на посту: кто-то же должен открывать дверь». Она одна из тех немногих, об исчезновении которых вследствие установки домофонов вы будете сожалеть. Люлю без устали рассказывает о великих и известных людях, с которыми ее сталкивала жизнь, и не только на работе. Она, например, нам сообщила по секрету, что ее сестра вышла замуж за графа, так что с технической точки зрения она теперь тоже графиня. Хотя о господине графе она не может вспоминать без смеха: «Он считает, что я вульгарна, – говорит она, стоя перед нами в домашних туфлях с гордо выпрямленной спиной. – Графиня, консьержка – все едино!»

Жинетта

Жинетта Мон может за себя постоять. Последняя из четырнадцати детей в семье. «А что ты хочешь, это формирует характер. Я научилась бороться и защищаться, мне это очень помогло в жизни».

Из сорока четырех лет, проведенных ею в Париже, девятнадцать она прожила в XIX округе, на улице Мо. Но рост цен на недвижимость вынудил ее перебраться на другую сторону переферика, в Пре-Сен-Жерве. Она любит повторять, что никогда не жила дальше, чем в восемнадцати километрах от Парижа. «Видишь ли, моя козочка, я люблю проводить вечера вне дома, и меня бы не устраивало, если бы в 8 часов все уже было закрыто».

Закончив обучение в тринадцать лет, в восемнадцать она вышла замуж. Она тоже хотела стать артисткой. В юности она писала стихи, пела, участвовала в радиопередачах. «Но моя мать сказала, что у нее и без меня шутов в доме хватает». Десять лет она проработала на конвейере, на заводе Маршала в Пантене по производству автомобильных фар. «Когда я узнала, что парни из моей бригады получают значительно больше, я уволилась». В ней проявилась феминистка. Затем Жинетта занялась продажей газет и журналов, потом торговала, чем могла, до того дня, когда в сорок восемь лет по совету своего сына она не открыла для себя парижскую ночную жизнь. Одно время она содержала раздевалку в ночном клубе Bains Douches, затем была уборщицей туалетов в отеле «Элизе Матиньон». «Я там такого насмотрелась! Некоторые так напивались, что их приходилось выносить чуть ли не на руках. Хотя ко мне все хорошо относились. Полански, например, он мне симпатизировал и купил мою книжку стихов, которую я издала на свои деньги и которую я назвала «Женские поэмы». Жинетта показала нам два диска, первый от 1968 г., навеянный событиями тех дней. «Ты не высок и не хорош собой, но я люблю тебя, ты совсем не похож на жиголо, но я люблю тебя…»

Две из ее песен даже прозвучали на волне радиостанции Europe № 1. «Один человек, пользующийся влиянием в этих кругах, сказал мне: “Чтобы добиться успеха, нужно либо платить, либо спать!”» – рассказывала Жинетта, и сегодня чувствуя себя оскорбленной. «Я ему ответила: “Я привыкла задирать рукава, но не юбки!” Может, я должна была бы согласиться, у меня тогда не было бы проблем с деньгами!»

Жинетта – прирожденная оптимистка, хотя жизнь ее не щадила. И она философски добавила: «Слава, популярность – все это не для меня…»

«Гласная в слове апаш»[27]

У мисс Тик хрипловатый и грубый голос курильщицы крепких сигарет Gitanes. Ощущает ли она себя свободной? Вне всякого сомнения! Вот уже на протяжении двадцати пяти лет она заставляет парижские стены рассказывать нам ее истории, истории женщины, искушенной в искусстве соблазнения и пользующейся успехом у мужчин, расписывая столичные дома при помощи трафаретов. Может быть, вам случалось столкнуться с ней ранним утром в сопровождении непременного помощника, красивого статного парня, в тот момент, когда она покрывает граффити стены домов в XVII, XIX округах и на Бютт-о-Кай в XIII округе, где находится ее мастерская. Как правило, на ней маленькое черное платье и велюровые перчатки (потому что аэрозольный баллон пачкает руки).

Вы ожидали увидеть грубоватую женщину-вамп, но на самом деле перед вами Арлетти в норковом манто и очках от солнца («роскошный атрибут в качестве альтернативы бедности») с примесью Мортисии Адамс.[28] У нее длинные, черные как смоль, волосы, обрамляющие лицо, глаза, подведенные черным карандашом, ярко-красные губы и ногти, покрытые черным лаком. «Париж – это консервативный, реакционный город, – говорит она со скорбной миной на лице. – Ни одно из культурных учреждений никогда не оказало мне помощи и поддержки». И хотя сегодня ее полотна и эстампы продаются во многих галереях, она продолжает творить на улице, потому что здесь она выросла, потеряв в раннем возрасте родителей.

Проиграв судебный процесс, который начал против нее один из владельцев разрисованного ею дома, она теперь спрашивает разрешение, прежде чем покрывать стены женскими силуэтами, воплощающими возвышенный и идеализированный образ парижанки – элегантной и свободной, одновременно вызывающей и дерзко-беззащитной, у которой всегда под рукой афоризм на все случаи жизни и по любому поводу: «Я переспала с целой армией чувств», «Я не только забавляю, я заставляю задуматься», «На любовь не скупятся», «Никаких идеалов, только высокие идеи». Или наш любимый афоризм: «Испытав все в этой жизни, я собираюсь пойти по второму кругу».

«Я всегда писала стихи, в сюрреализме я черпаю вдохновение. Когда я была подростком, я читала стихи Превера и Кокто в кабаре». Она с пренебрежением относится к тому, что о ней думают окружающие, поскольку ей, чтобы не зависеть от чужого мнения, вполне хватает ее родословной чистокровной парижанки.

Женни Бельэр, то еще создание

Она воплощает все излишества и крайности парижской скрытой от посторонних глаз ночной жизни начала 80-х годов. Травести, страдающая ожирением полукровка, задававшая тон у дверей легендарного «Паласа», в прошлом модного ночного клуба, где смешение всех цветов кожи и всех слоев общества было обычным явлением, она любит говорить парадоксами и не стесняется в выражениях. «Я себе такой живот отрастила, что уже тысячу лет не видела свою киску». «А мне нравятся те, кого не принимает общество, его изгои. Но теперь на улицах не увидишь ни травести, ни разных разодетых красавчиков, ни экстравагантных личностей. Для них больше нет места в городе. Париж стал нетерпимым. Стоит только выйти на улицу, как тут же найдется кто-нибудь, кто примет тебя за шлюху».

В пятьдесят один год это «создание», которое судит о людях по тому, насколько необычно и странно они выглядят (никогда по степени известности их имен или по размерам их банковских счетов), носит шуршащее при малейшем движении бубу (африканскую тунику), множество украшений, тюрбан и насмехается над культом внешности и показной роскоши: «Когда я слышу, как одна подружка уличает другую в том, что она крашеная блондинка, мне всегда хочется ее спросить: «Скажи, а у твоего мужа яйца настоящие или он носит протезы?»

Напрасно она осыпает проклятьями Монмартр, который себя запятнал, который растоптали тупые и пресыщенные буржуи… «Вот увидишь, они скоро покроют силиконом наши мостовые или сделают Монмартру лифтинг. Черт возьми, разве я не права?» Здесь она у себя дома. Со своей собакой Пилу, прячущейся в складках ее юбок, она может просиживать дни напролет в кафе Deux Moulins или в Lux Bar на улице Лепик, наблюдая за тем, как живет народ. «Я что-то вроде бюро жалоб. Люблю слушать, когда мне рассказывают про жизнь».

Студентка, корпящая над своим ноутбуком, продавец сезонных овощей, зашедший выпить пива, парочка влюбленных, бредущая по улице, – никто не упустит возможности поздороваться с ней, расцеловав ее в обе щеки. В день предпремьерного показа в «Элизе-Биарриц» фильма, который ей посвятила режиссер Регина Абадья, перед нами воскрес Париж времен легендарного «Паласа»: сестры «Вечной терпимости»,[29] эти «монахини XXI века», которые, обрядившись в монашеское одеяние, борются с гомофобией и СПИДом, кутюрье и драг-квин[30] Лоран Мерсье в образе Лолы… В этот вечер бывшая королева ночи, провокационность которой помогла ей избежать пороков, обычно сопровождающих человеческую жизнь вследствие украденного детства, появилась, беззащитная и одинокая, среди своих друзей. Когда у нее спрашивают, кто из парижанок является для нее примером, она называет Луизу Мишель, Колетту Маньи[31] и Коко Шанель. А также «всех женщин, тихих и незаметных, этих борцов за гуманность и человечность, которые сделали для своих улиц гораздо большее, чем мэрии». И она входит в их число.

Как вызвать расположение официанта?

Когда я вернулась в Париж, мне пришлось вновь овладеть подзабытыми методами, абсолютно несовместимыми с принципами нью-йоркской жизни: мне пришлось научиться приручать (как приручают бездомного кота) официанта, или гарсона, если вам так больше нравится, кафе. Уже после первого посещения бистро я поняла, что передо мной возникала необходимость восстановить утраченные рефлексы. Однажды, например, я забежала в кафе, чтобы пообедать на скорую руку и именно в тот момент, когда там было полным-полно народа (что такое должно было произойти, чтобы они все заявились сюда одновременно?). Я села за столик и принялась, наивная, ждать, что через две секунды передо мной материализуется некто из обслуги и с улыбкой на губах поставит передо мной графин с водой, корзиночку с хлебом и протянет мне меню, чтобы тотчас же отправиться исполнять мой заказ. «Точно так же, как в Нью-Йорке», – думала я, забыв, что речь идет о гарсоне парижского кафе, а это нечто иное. Я забыла, что месье, о котором я говорю, является частью, как и шофер такси, колючего шарма города. И ведь есть же что-то в этой городской иконе, чей черный жилет с цепью, идущей из кармана в карман и заканчивающейся открывалкой для бутылок, ставшей почти такой же знаменитой, как и Эйфелева башня, что питало вдохновение многих: Жан-Поля Сартра, часами просиживавшего в кафе «Флор», режиссера Эрика Ромера (помните его фильм «Ренетт и Мирабель», где в одном из эпизодов циничный официант подозревает Ренетт в том, что она собирается уйти, не заплатив?)…

И разве есть кто-то, кто не испытал раздражения в тот момент, когда, собираясь заказать овощной салат (мы уже не говорим о том, чтобы попросить стакан воды к кофе, лед к кока-коле или горчицу), видел, как мимо него не менее десяти раз прошел официант, делая вид, что не замечает ни поднятой руки, ни обращенных на него в надежде установить зрительный контракт умоляющих глаз? «О, пожалуйста! Эй, месье!» Хотя все заканчивается тем, что по прошествии четверти часа, когда вы уже соберетесь уходить, он предстанет перед вами, чтобы принять заказ. Главное в этот момент постараться не обрушить на него свой гнев, не мерить его высокомерным взглядом, в противном случае вам так и не принесут графин с водой. Шутите, улыбайтесь (помня о цели своего прихода), стройте, если хотите, ему глазки, короче говоря, гладьте его по шерсти, а не против. Постарайтесь его удивить, обезоружить и, не побоимся этого слова, соблазните его! Не дайте запугать себя его недовольным видом или фразой наподобие той, что однажды мы услышали в ресторане Bonpoint на улице Турнон в VI округе от официанта с провинциальным говором: «Как же достали меня эти парижане! Вечно торопятся». И вы, может быть, несказанно удивитесь, если вдруг на вашем пути встретится субъект иного порядка, который включится в вашу игру (на самом деле их немало, обладающих чувством юмора). И гарсон из кафе, которое вы посещаете чаще других, станет вашим другом, и в этом случае у вас всегда будет столик на террасе в хорошую погоду и стакан мятного сиропа для вашего малыша.

Если мыслить категориями стокгольмского синдрома,[32] не многим отличающегося от садо-мазохима, то пальма первенства в этом смысле принадлежит одному американцу, которого мы однажды встретили в кафе в Марэ.[33] В то время как официант грубо оборвал его, не имея никакого желания сразу же броситься исполнять его заказ, мой муж, всю жизнь проживший в Нью-Йорке и понимающий, какая пропасть отделяет этого сварливого персонажа от американского студента с дежурной улыбкой на губах, который работает в кофешопе, чтобы платить за учебу, не мог воздержаться от того, чтобы не извиниться перед американским туристом за недостойное поведение официанта. К нашему удивлению, американец, восторженно улыбаясь, произнес: «Не берите в голову! На меня это не произвело никакого впечатления. По крайней мере, он откровенен. А для меня это предпочтительнее продажной американской любезности. Ведь это так по-парижски!»

Париж? Нет, деревня!

Многие парижанки регулярно предаются мечтаниям о том, как они однажды совершат невозможное и выберутся из города и, забросив все свои дела, сменят городскую серость на зелень природы. Они мечтают об этом, читая глянцевые журналы, распространяющиеся о прелестях жизни «в таких городах, как Ля-Рошелль, Нант, Тулуза, Марсель, Нанси, где созданы все условия для нормального существования»… С открытым ртом они слушают своих подружек, рассказывающих им о спокойной и безмятежной жизни вдали от парижских стрессов и непомерно высоких квартплат.