Мост через Жальпе

— Как всегда…

— Она никогда не любила моря, Герда.

— Знаю.

Паулина направилась к стоянке такси.

— Паулина, если вы не очень торопитесь, давайте поедем на автобусе.

— Хорошо, Бенас.

Что же это такое, размышлял Бенас. Чертовская рассудочность человека или святое желание из всего — из самого радостного и самого печального — извлечь для себя, пока ты жив, какую-то универсальную истину, какой-то урок, чтобы потом лучше уметь жить, чтобы самому стать лучше?

Он хотел ехать на автобусе потому, что автобус останавливается там, где в прошлом году они сели все втроем. Более того — он хотел (и почти верил, что так будет), чтоб в нем оказался тот самый прошлогодний водитель и та же самая кондукторша.

Забрать их не разрешили. Еще не все было приготовлено, надо было часика два подождать.

— Бенас, гробы я уже купила.

— Спасибо, Паулина. Спасибо за помощь.

Надо было раздобыть машину, которая их перевезла бы через весь край — от взморья до южной оконечности. В похоронном бюро им помочь отказались.

— Но ведь такое дело, — сквозь слезы сказала Паулина.

— У нас всегда такое дело, — спокойно и совершенно правильно ответил мужчина из того учреждения. — А куда мы денемся, если понадобится здесь же?

— Не посоветуете, где искать? — спросил Бенас.

— Есть тут такой автопарк. Может, там. Вдруг кто едет в ту сторону.

— Спасибо.

Они направились по длинной улице, тротуары были запружены людьми, и очень веселыми, — всегда так кажется, когда самому не до веселья.

Начальник автопарка сердито отчитывал утомленного водителя:

— Скотина! Ты ведь знал, что сегодня в рейс. И все равно вчера назюзюкался. Ну, что прикажешь с тобой делать?

— Наказывайте, начальник, виноват я. Что есть, то есть.

— Наказывайте! А кто поедет?

— Да я сам могу, начальник…

— Вон!

Только теперь начальник заметил двух посторонних, ему даже стало как-то неловко. Мягко спросил:

— Чем могу помочь?

— Очень надо, чтоб помогли, — начал Бенас. — Нам надо доставить домой… Вчера утонули. Держать больше нельзя.

— Далеко?

— Туда, куда надо было ехать тому, которого вы…

— Что же нам делать? Нельзя не помочь при таких обстоятельствах, только как тут…

— Позвольте этому человеку ехать.

— Пьяному?

— Протрезвеет. Необычная будет у него поездка…

Начальник минуту думал, потом позвонил. Вошла девушка.

— Погляди, может, во дворе ошивается Каспутис. Скажи, чтоб зашел.

Вскоре появился этот Каспутис.

— Езжай. Этому человеку поможешь.

— Хорошо, начальник, только бумагу дайте.

Паренек из похоронной конторы помог донести гробы до грузовика. Каспутис принимал их в кузове. Паулина ехала рядом с Каспутисом, Бенас сидел у гробов.

По дороге Бенас хотел остановиться у почты. Сошел было с машины, но снова попросил водителя ехать прямо.

Теперь их уже впустили. Обе лежали рядышком. У обеих острые подбородки подвязаны белой марлей. Дейма была в платье, которое Бенас ей когда-то давно привез из Армении, а Герда — в том, что в Латвии. Это платье Герды было самое дорогое.

Каспутис один притащил пустые гробы.

Укладывая Дейму в гроб, Бенас подумал, что такой груз он поднимает в последний раз.

Герда была легкой, как пушинка.

Каспутис накануне и впрямь как следует поддал, потому что даже здесь, войдя в положение, не мог себя не выдать — держа один конец гроба в руках, покачивался и все время строил скорбную мину.

— Я прилечу вечером, Бенас. Надо еще кое-что уладить, — сказала Паулина.

— Спасибо вам, Паулина. Очень буду вас ждать вечером.

Паренек в белом халате, страж холодного подвала с мертвецами, глядел на Бенаса.

— Возьмите на пиво.

— Да не надо.

— Возьмите, понадобится.

— Большое спасибо, — поблагодарил паренек.

— Садитесь ко мне, места много, — предложил Каспутис.

— Нет, я полезу наверх. Все-таки такая дорога. Наверху будет лучше. Придется поддерживать. Вы только слишком не гоните.

— Я осторожненько.

Путешествие через родной край. Недавно они тоже ехали по этой дороге. Едут и теперь. И Бенас вспоминает каждую подробность, каждый миг прошлого, каждое место на обочине шоссе. Вот здесь на берегу реки тысячу лет назад Дейма сказала ему, увидев приближающийся автобус, которым ей надо было уезжать:

— Бенас, все равно, будем мы жить вместе или далеко друг от друга, я умру вместе с тобой.

Хочется приподнять крышку гроба и посмотреть, что говорят зажмуренные глаза Деймы, о чем рассказывает застывшее ее лицо. Как странно, что их — Дейму и Герду — разделяют две гробовые доски. И всегда теперь будут разделять.

В городе, где прошло детство Деймы, Бенас зашел на почту и отправил телеграмму.

Когда хоронили, друг Бенаса, величайший человеколюб планеты, сказал несколько слов. Говорил он разумно: напомнил Бенасу, что и в этот тяжелый час он должен сохранять спокойствие, потому что прощается с людьми, которые ни на минуту — ни мыслью, ни словом — не предали его. Бенас всех поблагодарил. Его друг, скульптор с золотыми руками, вскоре изваял из камня памятник: маленькая девочка обнимает мать за шею, ветер отбросил в сторону волосы ребенка, мать отчаянно прижимает девочку к себе, но ее еще сильнее отталкивает жуткая рука, вылезшая из основания камня. Бенасу страшновато было глядеть на скульптуру — на лице Деймы он видел то мгновенье, когда она вся трепетала из-за несправедливости, из-за подлости, — она ведь все до мелочей понимала своим ясным умом, но ничего не могла сделать своими хрупкими силами…

Прошло какое-то время. Когда по вечерам друзья приглашали Бенаса к себе или на озеро, он обычно отказывался. Ему стали ясны тайны кладбища и безграничное притяжение могил — после работы он садился в автобус и уезжал далеко за город, за холмы, на одном из которых расположилось кладбище и куда, пока на этом месте еще не было кладбища, он часто приезжал зимой кататься на лыжах, всегда зная, как тоскует, как беспокойно ждет его Дейма.

Теперь он проводил здесь целые часы, уходил далеко за кладбищенскую ограду, в поля и перелески, потом возвращался и клал на могилу цветок. «Смерть величественна», — звучали в ушах слова поэта, и не раз ему казалось, что давнишние речи приятелям о тренировках души не были пустыми, что он многому научился и что многому научила его священная смерть Деймы и Герды. Как бы отдалились на много световых лет мелочи быта, жизни между стенами дома, улицами и работой, в нем стала расти некая духовная сила, которой, казалось ему, вскоре он сможет поделиться с людьми.

Однако в один из вечеров Бенасу пришлось вернуться к действительности. Приближаясь к могиле, он уже издали увидел на ней две пустые бутылки, а подойдя поближе — селедочные хвосты и огуречную кожуру. Очистив могильный холмик, он долго глядел на полные священного ужаса глаза Деймы и испуганное лицо Герды. Несколько вечеров могила оставалась неприкосновенной, но через неделю все повторилось. Как-то обмолвился об этом своему другу, тот вызвался пойти вместе, чтобы подстеречь и проучить негодяев, но Бенас отказался от помощи, надеясь управиться сам. Ждал четыре ночи подряд, а на пятую у могилы собрались четверо — две девушки и два парня. Ночь была лунная, и Бенас не только слышал голоса, но неплохо различал и людей. Один из парней долго елозил бутылкой о волосы Герды, пока, наконец, не откупорил. Бенас, сдерживаясь, направился к ним и, подойдя, спокойно спросил:

— Что вы делаете?

Девушки фыркнули, одна из них сказала:

— Полюбуйтесь на этого психа, ночью по кладбищу бродит.

— Что вы делаете?

— Не видишь? Садись, гостем будешь.

Бенас метнулся вперед, схватил за горло того, который приглашал его в гости, швырнул наземь, приподнял и опять швырнул, но в этот миг второй подставил ногу, повалил его и ударил открытой бутылкой по голове. В глазах потемнело, а когда Бенас очнулся, один из парней сидел у него на голове, а другой держал ноги. Девушки фыркали за памятником. Собрав все силы, Бенас вырвался и ударил, а потом все надолго погрузилось во мрак. Некоторое время спустя он увидел, что сидит на постаменте памятника, а рядом с ним парни и девушки. Одна из девушек большим носовым платком вытирала с лица Бенаса кровь.

— Видишь, на кого ты похож, — начал первый из парней. — Говорили же — садись, вместе выпьем.

«Но ведь это могила моих Деймы и Герды», — хотел сказать Бенас, однако промолчал.

— Так вот, голубчик, запомни: мы не какие-нибудь темные бродяги. У нас тоже есть идея, мы бродяги цивилизованные и потому пьем на кладбище, что презираем все — и жизнь, и смерть. И только потому, что мы философы, отпускаем тебя домой, — убирайся подобру-поздорову и никогда больше не сопротивляйся силе, которая мощнее тебя, поскольку у нее покрепче фундамент. Надеемся, ты поймешь, что мы и впрямь цивилизованные бродяги, а не какие-то темные подонки. Мы ведь не оплевываем ту или другую могилу, мы плюем и на жизнь, и на смерть.

— Вы сволочи, — тихо сказал Бенас, глядя на освещенное луной лицо Деймы.

— Может, оно и так. Но ведь среди тех, что не сидят и не пьют на могилах, есть сволочи и покрупнее. — Парень оглушительно рассмеялся.

Бенас долго молчал, вытирая со щеки засыхающую кровь. Потом, вскочив, снова бросился к ним, снова ударил, но промахнулся, а парни заломили ему руки.

— Ты еще ничего не понял, голубчик? Запомни: под нашими ногами фундамент покрепче, чем под твоими. Повторяю: убирайся, покуда цел. Ведь все равно ничего не добьешься.

Это было самое страшное из всего, что пришлось испытать в жизни Бенасу.

Еле брел он по холмистым перелескам, где когда-то бегал на лыжах, когда дома его ждали тоскующая Дейма и крошка Герда; мимо ехало такси, таксист вызвался подвезти, настаивал, говорил — может, денег нет, это неважно, я все равно еду, но Бенас отказался. Он с грустью говорил сам себе, что, наверное, сам он сволочь, раз у него нет такого прочного фундамента под ногами, как у тех.

Домой он вернулся на рассвете. Дом был пуст. Всюду было пусто. Хоть и под утро, хоть и в самый сон, мышки с жадностью накинулись на морковки, которые Бенас бросил им в клетку.

Одинокие часы на стене коридора пробили утренний час.

НОЧЬ НА ВЕЗУВИИ

Поэт заметил, что настроение у актрисы скверное. Актриса и стояла чуть поодаль, в десяти шагах от них. Поезда еще не было, пожилой офицер на скамье клевал носом, а солдат рядом с ним бодрствовал, поправляя сползающую на глаза фуражку начальника; офицер как будто не совсем трезвым взором благодарно поглядывал на своего солдата, пожалуй, даже успевая подумать, что самое тяжкое бремя и в мирные дни несет рядовой.

Актриса и поэт были не одни — их провожали две девушки: одна совсем юная, а другая постарше. Вскоре они втроем двинулись к актрисе, поэт чувствовал, как цепко взяла его за руку юная; поэту даже почудилось, что их общее движение чем-то похоже на бодрствование этого солдатика.

— Почему вы так от нас отделяетесь? — бойко спросила юная, когда втроем они подошли к актрисе. Старшая молча — равнодушно или о чем-то злобно догадываясь, окинула взглядом актрису и свою юную спутницу. Поэта она словно и не замечала.

— Да и отдельно неплохо, — мечтательно сказала актриса, левой рукой небрежно откидывая полу пиджачка. Мелькнула лиловая блузочка. Поэт подумал, что этот ее жест не так уж нечаян — и на сцене она этак левой рукой отбрасывала несуществующий пиджачок, поворачивалась профилем и тогда, правда, выглядела интересно, всем нравилась, даже себе самой.

— Вот и я говорю, что неплохо отделиться… — медленно сказала старшая из девушек, и в ее голосе действительно послышались злобные нотки. Погасшими глазами она посмотрела на поэта.

В грязном тумане взвизгнул поезд, со скамеек вскочили люди, гурьбой ринулись к рельсам.

— Спасибо вам за все, — сказал поэт, подав руку старшей из девушек, хотя и не знал, за что именно благодарит.

— Это вам большое спасибо, — прозвенел голосок юной. — Чтобы эта встреча была не последней. Ждем…

Старшая посмотрела на нее и снисходительно улыбнулась.

— Ждем… — повторила юная и, привстав на цыпочки, крепко чмокнула поэта в щеку. — Приезжайте опять вместе, — скороговоркой добавила, протягивая руку актрисе, когда та попрощалась со старшей.

— Там видно будет, — сказал поэт.

— Как получится, — добавила актриса, элегантно ставя ногу на подножку вагона.

Верно говорят, что поезда — второй этаж нашей грешной земли! В толчее трудно было разглядеть через запотевшее окно девушек на перроне, но поэту удалось на миг задержаться в коридоре вагона — обе девушки стояли перед белым зданием вокзала: юная поближе к рельсам, старшая — в отдалении. Странное дело, старшая вроде бы смеялась.

Полка поэта была внизу, актрисы — наверху, поэтому поэт предложил поменяться, он, дескать, полезет наверх; актриса поблагодарила, улыбнувшись соседке, которая уже готовила постель — тоже на нижней полке.

Поезд тронулся, медленно стихала суматоха, поэт на всякий случай еще посмотрел в ту сторону, где белел вокзал, но теперь был виден только острый его угол. Актриса подошла к другому окну, снова отбросила левой рукой полу пиджачка, глядя на желтые фонари на столбах вдоль путей.

Именно в этот миг и суждено было кончиться этому едва наступившему затишью. Из соседнего вагона с ужасным шумом ввалилась ватага парней — были среди них и постарше, и помоложе. Среди парней шествовал небольшого роста пожилой человек с лицом, изборожденным нелепыми морщинами — бывают такие морщинистые лица, которым морщины, так сказать, не к лицу, ни за что не определишь, зачем они и что означают. Человечек этот был в выцветшем костюмчике, в «водолазке» с белой полоской на шее, его комично сморщенное лицо свидетельствовало, что человек этот по крайней мере доволен жизнью, если не более того — морщины на лбу и на щеках показывали, что его мысли вряд ли хоть раз в жизни забегали вперед, вряд ли касались чего-нибудь, кроме тренировочных костюмов, спортивных команд, дотошного знания, как да куда пнуть мяч или что-то в этом роде. Мужичок остановился возле места, которое значилось в его бумажке.

— С сорок третьего по пятьдесят пятое. Чье сорок третье? Твое? — спросил он у плюгавого паренька.

— Мое.

— Ложись… Сорок восьмое?