Помоги проекту - поделись книгой:
— Тэниа ад хэсива.
В воздухе из ниоткуда появилось толстое колесо скотча, которое немедленно размоталось и принялось слоями упаковывать Ивана начиная с самых кроссовок. Попытки избежать подобной участи оказались тщетны, лента скотча действовала значительно проворней метавшегося между редактором и стеной Хохрякова.
— Рапидэ! — рявкнул главред, и движения пеленавшей ленты ускорились. Когда первая катушка кончилась, ей на смену пришла вторая, покрупнее: к тому времени Хохряков был упакован наподобие мумии, до самого пояса. А чтобы не дать рукам, все тщившимся ухватить ленку, воли, новая катушка как раз и принялась с них, во мгновение ока примотав к куртке, а затем сложив на груди, как это и положено у добропорядочной мумии. Когда катушка закончилась, Иван мог только зло щуриться и недобро вращать глазами в ответ на улыбку Трисмегистова, уже не сходившую с его лица. Редактор подошел к творению рук своих, подергал ленту, убеждаясь в прочности, отошел на пару шагов, залюбовавшись с расстояния.
— А теперь разберемся с книгой, — произнес он и добавил авторитетно: — Инспицэ эт рецитэ «Окулюс мунди» аб инициис ад финэм.
Иван снова увидел книгу пред своим внутренним взором, полузакрытую. Пергамент листов сжался, подобно шагреневой коже. Робко шелестя страницами, она открылась на самом начале. Трисмегистов снова махнул рукой: перед ним оказался лист бумаги и вечная ручка, готовая выводить заклинания, проговариваемые Иваном. Следующая команда редактора немного запоздала, но Иван магическим чутьем, уже обретенным в борьбе, догадался, каков будет новый приказ: читать по слогам, без разбивки на слова и фразы, так, чтобы ни одно заклятие не было исполнено ни против говорившего, ни против слушающего. И перед тем, как произнести этот приказ, редактор, уверивший в свою безоговорочную победу, зачем-то выдержал мхатовскую паузу; во время которой, Иван, внове получивший возможность говорить, выпалил единственную фразу: ту самую, что настойчиво бросалась ему в глаза уже четверть часа, до полного одурения.
— Инверсия! — в отчаянии выкрикнул он. Мгновенно все замерло, замер от неожиданности и Трисмегистов. Заклинание относилось к разряду магии начального этапа высшего, третьего уровня, Хохряков, несмотря на весь благоприобретенный в прежних чтениях и нынешней схватке опыт, оставался всего лишь любителем, явно не готовым к произнесению столь сложных заклятий. Но, несмотря на это, спустя томительную секунду, с Ивана полезли, осыпаясь подобно осенним листьям, ленты скотча, медленно собирались на полу и поползли к главреду. В изумлении тот даже не махнул на них кадуцеем, когда ленты коснулись носка его ботинка.
И в этот самый момент заклинание все-таки сглючило. Скотч, поднявшийся с пола и упеленывающий ошарашенного Трисмегистова как невинного младенца, замер в удивительных спиралях, точно скульптура конструктивиста, застыл на месте, прикованный мощным ударом, буквально сотрясшим все здание. Грохот, смолкший было на самом пике своего звучание, неожиданно раздался снова, ударил по ушам нечеловеческой силы децибелами, темня сознание и затуманивая зрение. А затем земля, вернее, паркет, ушел из-под ног, все куда-то покатилось, полетело, стеная и посвистывая, поскрипывая и дребезжа.
Когда Хохряков проморгался, он понял, что сидит в кресле главреда, у самого окна. Сам же Трисмегистов, по-прежнему посреди сброшенной охапки скотча, рядом с ним, но спиной и всматривается в противоположную стену. И тут заклинание сглючило снова.
На этот раз глюк был краток, но существенен, и в конце новой порции кромешной тьмы, грохота, скрипа и дребезжания, комната оказалась вывернутой наизнанку. Нет, окно по-прежнему находилось рядом с Иваном, вскочившим было в перерыве между глюками, но снова оказавшимся в кресле. Но только подоконник его выходил во двор, а внутри оказалась голая кирпичная стена, пыльная, в потеках каких-то жидкостей, вероятно, выливаемых из окна за ненадобностью или из вредности. То же и с другими стенами: стеллажи исчезли, а заместо них на фоне светленьких в синий цветочек обоев образовались с одной стороны старенький диван, с другой пара стульев, один из которых занимала Юлия, внезапно перемещенная в эпицентр сражения.
Увидев преображенную обстановку, она вскочила, нервно вскрикнула. Трисмегистов обернулся, девушка проделала ту же манипуляцию с голосом, но на сей раз указывая на Хохрякова, благоразумно бросившегося к окну.
— Дэбилитас! — рявкнул главред, выбрасывая вперед руку с зажатым кадуцеем.
Иван вскочил на подоконник и собирался прыгнуть вниз, когда его скрутило последнее заклятье Трисмегистова. Да так, что он и пошевелиться не мог. Но к этому времени, центр тяжести Хохрякова, устремившегося всеми силами к свободе, уже находился вне пределов комнаты, так что Иван попросту вывалился из окна и рухнул в кусты жухлой волчьей ягоды. А пока он летел, видел, как главный редактор последовал за ним, но видно заклинание сглючило в третий, последний, раз: окно захлопнулось прямо перед носом подбежавшего Трисмегистова и не желало открываться.
Паралич, насланный Трисмегистовым, исчез, едва кроссовки покинули подоконник. С сознанием дела обстояли несколько хуже, не то от заклятья редактора, не то от трех подряд перезагрузок в разуме Хохрякова, но только книга, бывшая с ним прежде неотлучно, в результате всех пертурбаций оказалась вытряхнутой вовне внутреннего взора, и лишь частью своей еще держалась за сознание журналиста, последним заклинанием, слабевшим с каждой минутой. Внутренним взором Хохряков видел только слабый красный маячок в кромешной темноте, словно указующего на необходимость подзарядки.
Кряхтя, он поднялся и выбрался из кустов. Приземление было неудачным, он здорово ушибся, вывихнул ногу и к тому же, порезался о стекла, валяющиеся в кустах, кажется, от битых реторт и мензурок. Особенно пострадала правая рука, на которую он и приземлился. Прижав ее к груди, Иван огляделся в поисках дороги домой.
Только сейчас он сообразил, что находится далеко не в том месте, где должен был бы пребывать. Окна за его спиной не было, не то, что окна, вокруг не наблюдалось ни единого здания, ни куска асфальта, ни рассыпанного щебня, вообще ничего из того, мимо чего Хохряков проходил, добираясь до редакции. Только хлипкие осинки, полуживые березки, да ломкие кусты волчьей ягоды, в которые он и упал. Давно уже как стемнело, небо усыпали неяркие звезды. Хохряков долго вертелся, пытаясь понять, в какую сторону ему следует идти, чтобы выбраться к людям, но сориентироваться не мог, какая-то ущербная луна на небе, скорее сгущала вкруг себя темень, нежели пыталась хоть как-то ее разогнать.
Израненная рука раззуделась. Убаюкивая ее, Хохряков произнес вполголоса:
— Люкс ин тэнэбрис, — и тотчас маячок, мерцавший в темени его внутреннего взора, погас. Книга отсоединилась от его разума, отправившись к месту своего пребывания. Но, несмотря на явно сработавшее заклинание, света вокруг Ивана не прибавилось. Только в руке неожиданно обнаружился «вечный» туристический фонарик, который Иван тут же потряс здоровой рукой. Выработанной динамо-машиной энергии хватило на мощный пучок света, немедленно обнаруживший метрах в десяти от него заросшую тропку, тянущуюся куда-то вдаль. Он побрел по ней, не зная, в правильном ли направлении собрался. Однако минут через пять, убедился в верности принятого решения, услышав знакомое: «Стоять, милиция!», едва ли не над самым ухом.
Некоторое время Иван и двое молодых милиционеров просто освещали друг друга фонариками, затем старший по званию приказал предъявить документы и поинтересовался, что он тут делает в такой час. И главное, не так давно он это делает, судя по едва запекшейся крови, от силы четверть часа. А, кстати, чья это кровь на руке. Окровавленную руку, да и другую тоже, пожалуйста, за голову. Нет, в карманах мы уж сами посмотрим.
Через мгновение на свет фонарей появилось удостоверение союза журналистов, увидев его и сличив фотографии, стражи порядка приказали опустить руки и занялись оказанием первой помощи: разодрали рубашку Хохрякова на ленты и повязали бандаж.
— Где это вас так угораздило? — поинтересовался старший, и тут же задал второй вопрос: — Что, тоже маньяка разыскиваете?
— Маньяка? — переспросил Хохряков.
— А кого ж еще? Место здесь такое, да что я вам рассказываю, вы журналист, сами обо всех этих маньяках и пишите. О битцевском, например.
— Но, подождите, это же…
— Да, это не Битцевский парк, кто спорит. Но разве вы не в курсе, что и в Лосином острове, по всей видимости, действует какой-то упырь… Здесь, на Бумажном просеке мы сами, да вот и ребята из соседнего отделения, не раз тела находили. Главное, без единого следа насилия. Будто шел человек, упал и умер. И все один диагноз, неважно, молодой, старый — сердце остановилось. И все жертвы все вечером или ночью и все только в этом районе.
— А еще, — мрачно добавил его коллега, по моложе, — тут по вечерам обычно туман ложится на тропы, вот сегодня его что-то нет. Так говорит, стоит в этот туман зайти, все, не выберешься. Некоторые вот так по неделе блуждали. А некоторые так вообще от истощения…
— Серега, не мели языком.
— Старожилы говорят, леший чудит, — распаляясь, продолжал младший. — А не какой-то маньяк, которого мы второй год ловим. Не по нраву ему, что по ночам в его владеньях чужой ходит — ну и разговор короткий, либо дорогу заплутает, либо сразу…
Где-то щелкнула ветка, все трое разом вздрогнули.
— Да, водит, — откликнулся Иван, вспоминая свое недавнее путешествие. — Я вот тоже из редакции, гм… вышел. И вот… Послушайте, я после всего не соображу, не подскажете как до Фатьяновской улицы добраться, а то я тут…, словом, впервые.
— Не местный? — тут же загорелся младший, но старший его охолонул.
— До какой улицы? Я, считай, коренной житель, вот уже шесть лет здесь живу, а о такой ни разу не слышал. В каком она районе?
— В Девятинском. Это на севере.
— Мы сами на севере. А метро какое?
— Какое метро, вы что?
— Погоди-ка, а город?
— Вот именно, какой город?
Так Хохряков понял, что оказался в Москве. За шестьсот с лишком верст от своего жилья, почти без денег, без знакомых, с одним только удостоверением, мобильником и милиционерами, никак не могущими решить, куда его отвести вначале: в отделение, травмпункт или психдиспансер…
Через неделю, он голодный и небритый, на перекладных добрался до дома. Возвращение его вызвало бурю самого разного рода эмоций, особенно бурную у родителей, коллег и шефа, к слову, так и не дождавшегося обещанной к сроку статьи. А наутро Хохряков узнал интересный факт, вплотную касающийся его биографии недельной давности: оказывается, именно в тот день, когда Иван оправился в редакцию, та внезапно, без объявления, прекратила свое существование: телефоны замолчали, новые номера журнала не высылались ни авторам, ни подписчикам. Сам Хохряков, немного позже (снова отпросившись у шефа), окончательно придя в себя долго бродил по старому району, со старым планом, сохранившимся в кармане брюк, но так и не мог найти нужного здания с березкой на крыше. Поразмыслив, он решил, что окончательно сглючившее заклинание, все-таки заперло редакцию в вовремя оставленном им помещении. Этой версией он и утешился — сызнова наткнуться на Трисмегистова с кадуцеем ему не очень-то хотелось.
А книгу «Окулюс мунди», уже не вступавшую с ним в контакт через внутренние взоры, он благоразумно перепрятал подальше, рассказ же, послуживший началом всей этой истории и вовсе стер. После чего переключился на детективную прозу, с такими, порой, мистически жуткими описаниями баталий на страницах, что у читателей кровь застывала в жилах. Подобных книг он за неполных три года настрочил уже шесть штук, и выходят они на порядок лучше, и расходятся не в пример чаще, нежели прежние творения. Что значит приобретенный опыт.
Лицо на фотографии[4]
Джек Финней (Jack Finney)
2 октября 1911 — 14 ноября 1995
На одном из верхних этажей нового Дворца правосудия я нашел номер комнаты, которую искал, и открыл дверь. Миловидная девушка взглянула на меня, оторвавшись от пишущей машинки, и спросила с улыбкой:
— Профессор Вейганд?
Вопрос был задан только для проформы, — она узнала меня с первого взгляда, — и я, улыбнувшись в ответ, кивнул головой, пожалев, что на мне сейчас профессорское одеяние, а не костюм, более подходящий для развлечений в Сан-Франциско.
Девушка сказала:
— Инспектор Айрин говорит по телефону. Подождите его, пожалуйста. Я снова кивнул головой и сел, снисходительно улыбаясь, как и подобает профессору. Мне всегда мешает — несмотря на худощавое, задумчивое лицо истинного научного работника — то, что я несколько моложав для должности ассистента профессора физики в крупном университете. К счастью, я уже в девятнадцать лет приобрел преждевременную седую прядку в волосах, а в университетском городке обычно ношу эти ужасающие, оттопыренные мешками на коленях шерстяные брюки, которые, как принято считать, полагается носить профессорам (хотя большинство из них предпочитает этого не делать). Такого рода одежда, а также круглые, типично профессорские очки в металлической оправе, в которых я, в сущности, не нуждаюсь, — вкупе с заботливо подобранными чудовищными галстуками с дикими сочетаниями ярко-оранжевого, обезьянье-голубого и ядовито-зеленого цветов, — дополняли мой образ, мой «имидж». Это популярное ныне словцо в данном случае означает, что, если вы хотите стать настоящим профессором, вам надо полностью отказаться от внешнего сходства со студентами. Я окинул взглядом небольшую приемную: желтые оштукатуренные стены, большой календарь, ящики с картотекой, письменный столик, пишущая машинка и девушка. Я следил за ней исподлобья, на манер, который перенял у своих наиболее взрослых студенток, изобразив на лице отеческую улыбку на случай, если она поднимет голову и поймает мой взгляд. Впрочем, я хотел только одного: вынуть письмо инспектора и перечитать его еще раз в надежде найти там не замеченный ранее ключ к ответу на вопрос — что ему от меня нужно. Но я испытываю трепет перед полицией — я чувствую себя виновным, даже когда спрашиваю у полицейского дорогу, — а потому подумал, что если начну перечитывать письмо именно сейчас, то выдам свою нервозность, и мисс Конфетка незаметно сигнализирует об этом инспектору.
В сущности, я знал наизусть содержание письма. Это было адресованное в университетский городок официальное вежливое приглашение в три строчки — явиться сюда для встречи с инспектором Мартином О. Айрином: если Вас не затруднит, когда Вам удобно, не будете ли Вы так любезны, пожалуйста, сэр.
Я сидел в приемной, размышляя, что бы он предпринял, если бы я в таком же учтивом стиле отказался; но тут зажужжал зуммер, девушка улыбнулась и сказала:
— Заходите, профессор.
Я поднялся, нервно глотая слюну, открыл дверь и вошел в кабинет инспектора.
Он встал из-за стола медленно и неохотно, словно колебался — не отправить ли меня в скором будущем за решетку?
Протянув руку и глядя на меня подозрительно и без улыбки, он процедил:
— Очень любезно с вашей стороны, что вы пришли.
Я поздоровался и сел у его стола, догадываясь, что могло меня ожидать, откажись я от приглашения инспектора. Он просто-напросто пришел бы в мою аудиторию, защелкнул бы на мне наручники и приволок сюда.
Я вовсе не хочу этим сказать, что у инспектора Айрина было отталкивающее или вообще чем-либо примечательное лицо, оно было вполне заурядным. Столь же заурядны были его темные волосы и простой серый костюм. Он был чуть моложе средних лет, несколько выше и крупнее меня, и по его глазам видно было, что во всей Вселенной его ничто не интересует, кроме службы. У меня сложилось твердое убеждение что, помимо уголовной хроники, он ничего не читает, даже газетные заголовки; что он умен, проницателен, восприимчив и начисто лишен чувства юмора; что он ни с кем не знаком, разве что с другими полицейскими, которые ему также безразличны. Это был ничем не примечательный и все же страшный человек; и я знал, что улыбка у меня получилась вымученной.
Айрин сразу же приступил к делу; чувствовалась, что он больше привык арестовывать людей, чем общаться с ними. Он сказал:
— Мы не можем найти несколько личностей, и я подумал, не окажете ли вы нам помощь?
— Я изобразил на лице вежливое удивление, но он оставил это без внимания. — Один из них работал швейцаром в ресторане Хэринга, вы знаете это заведение, ходите туда много лет. В конце уик-энда он исчез с полной выручкой — около пяти тысяч долларов. Он оставил записку, где написал, что любит ресторан Хэринга и с удовольствием там работал, но десять лет ему недоплачивали жалованье, и теперь, как он полагает, они квиты. У этого парня своеобразное чувство юмора.
— Айрин откинулся в своем вертящемся кресле и бросил на меня хмурый взгляд из-под бровей.
— Мы не можем его найти. Вот уже год, как он исчез, а мы все еще не напали на след.
Я решил, что он ждет от меня ответа, и выпалил первое, что пришло в голову:
— Возможно, он уехал в другой город и сменил фамилию.
Айрин посмотрел на меня удивленно, словно я сморозил еще большую глупость, чем он мог от меня ожидать.
— Это ему не поможет, — сказал он с раздражением.
Мне надоело чувствовать себя запуганным, и я храбро спросил:
— А почему бы и нет?
— Люди воруют не для того, чтобы спрятать добычу навсегда; они крадут деньги, чтобы их тратить. Сейчас он уже истратил эти деньги, думает, что о нем забыли, и снова нашел где-нибудь работу в качестве швейцара.
— Наверное, у меня был скептический вид, потому что Айрин продолжал:
— Разумеется, швейцара, он не сменит профессию. Это все, что он знает, все, что умеет. Помните Джона Кэррэдайна, киноактера? Я видел его когда-то на экране. У него было длиннющее лицо, один сплошной подбородок и челюсть; так вот, они очень похожи.
Айрин повернулся в кресле к картотеке, открыл ящик, вытащил пачку глянцевых листов бумаги и протянул мне. Это были полицейские объявления о розыске преступника, и если человек на фотографии не слишком походил на киноактера, то, во всяком случае, у него было такое же запоминающееся лицо с длинной лошадиной челюстью.
— Он мог уехать и мог сменить имя, — отчеканил Айрин, — но он никогда не сможет изменить это лицо. Где бы он ни скрывался, мы должны были найти его еще несколько месяцев назад: эти объявления были разосланы повсюду.
Я пожал плечами, и Айрин снова повернулся к картотеке. Он вынул оттуда и протянул мне большую старомодную фотографию, наклеенную на плотный серый картон. Это был групповой снимок, какой сейчас редко можно увидеть: все служащие мелкого заведения выстроились в ряд перед его фасадом. Человек десять усатых мужчин и женщина в длинном платье улыбались и щурились на солнце, стоя перед небольшим зданием, которое я сразу узнал: это был ресторан Хэринга, и он не очень отличался от нынешнего.
— Я обнаружил это на стене в конторе ресторана; не думаю, чтобы кто-нибудь когда-нибудь за все годы хоть раз взглянул на эту фотографию.
Крупный мужчина в центре — первый хозяин ресторана, основавший его в 1885-м году, когда и был сделан снимок. Всех остальных на фото никто не знает. Но вглядитесь внимательней в эти лица.
Я послушался и сразу понял, что он имел в виду: одна из физиономий на снимке как две капли воды была похожа на ту, в объявлении о розыске. Такое же поразительно длинное лицо, такой же лошадиный подбородок, по ширине чуть ли не равный скулам. Я взглянул на Айрина.
— Кто это? Его отец? Дедушка?
— Возможно, — ответил он неохотно. — Конечно, это не исключено. Но не слишком ли он смахивает на того парня, за которым мы охотимся? И посмотрите, как он ухмыляется! Словно специально устроился снова на работу в ресторан Хэринга в 1885 году и теперь оттуда, из прошлого, насмехается надо мной!
— Инспектор, — сказал я, — то, что вы рассказали — необычайно интересно и даже захватывающе. Поверьте, вы полностью завладели моим вниманием, и я ничуть не тороплюсь. Но я не совсем понимаю…
— Вы ведь профессор, не так ли? А профессора — народ сообразительный, верно? Я ищу помощи всюду, где могу ее найти. У нас накопилось с пяток нераскрытых дел вроде этого — люди, которых мы, безусловно, должны были поймать, и притом без труда! Вот еще один — Уильям Спэнглер Грисон.
Слышали когда-нибудь это имя?
— Еще бы! Кто же не слышал о нем в Сан-Франциско?
— Это точно, его хорошо знали в обществе. Но известно ли вам, что у него за душой не было ни цента собственных денег?
Я пожал плечами.
— Откуда мне знать? Я был уверен, что он богат.
— Богата его жена. Полагаю, из-за этого он и женился на ней, хотя люди болтают, что она сама за ним гонялась. Она намного старше его. Я беседовал с ней: женщина со скверным характером. Он молод, красив и обаятелен, но, по слухам, очень ленив; вот почему он на ней и женился.
— Я встречал ее имя в газетных столбцах — в театральной хронике.
Кажется, он имел какое-то отношение к театру?
— Всю жизнь он питал страсть к сцене, пытался стать актером, но не смог. Когда они поженились, она дала ему денег, чтобы он мог ездить играть в Нью-Йорк; это сделало его на некоторое время счастливым. Он летал на Восточное побережье на репетиции и загородные пробные спектакли. Там он сблизился с молоденькими смазливыми актрисами. Жена наказала его, как маленького ребенка. Притащила его обратно сюда, и с той поры — ни цента на театр. Деньги на что-нибудь другое — пожалуйста, но он не мог купить даже билета на театральное представление: он был провинившимся мальчиком. Тогда он сбежал, прихватив с собой 170 тысяч ее долларов, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. И это — противоестественно, потому что он не может — понимаете, не может! — быть вдали от театра. Он давно уже должен был объявиться в Нью-Йорке — под чужим именем, в парике, с усами и прочей ерундой. Мы должны были поймать его несколько месяцев назад, но не поймали; он тоже словно канул в воду. — Айрин встал с кресла. — Надеюсь, вы говорили всерьез, что не торопитесь, потому что…
— Вообще-то, конечно…
— …потому что у меня назначена встреча для нас обоих. На Пауэлл-стрит, возле Эмбаркадеро. Пойдемте.
Инспектор вышел из-за стола, взяв лежавший на краю большой конверт. Я заметил, что конверт был с обратным адресом нью-йоркского полицейского управления и предназначался Айрину. Он направился к двери не оглядываясь, словно не сомневался, что я последую за ним. Внизу, возле дома, он сказал:
— Мы можем взять такси — вместе с вами я смогу за него отчитаться.
Когда я езжу один, то пользуюсь трамваем.
— В такой чудесный день, как сегодня, брать такси вместо трамвая — такое же безумие, как идти работать в полицию.
— Будь по-вашему, мистер турист! — сказал Айрин, и мы отправились в молчании. Трамвай как раз делал круг, и мы заняли наружные места. Рядом с нами никого не было. Трамвай лениво пополз к Пауэлл-стрит. Стоял типичный день позднего сан-францисского лета, полный солнца и голубого неба; но Айрин мог с таким же успехом ехать в нью-йоркской подземке.
— Так где, по-вашему, находится сейчас Уильям Спэнглер Грисон? — спросил он, уплатив за проезд. — Я запросил нью-йоркскую полицию, и они разыскали его для меня за несколько часов — в городском историческом музее.
Айрин открыл конверт, вынул оттуда пачку подколотых листов серой бумаги и протянул мне верхний лист. Это была фотокопия старомодной театральной афиши, длинной и узкой.
Поделиться книгой: