Зола

— И высоко?

— На одиннадцатый этаж. В этом подъезде этажи с девятого под двенадцатый ещё вообще не заселены, так что нормально… На тринадцатом две семьи, но они нас не прочухают.

— Я вижу, ты здорово все разведал, — сказала девушка, поднимаясь по лестницам вслед за ним. Она остановилась на секунду, перевела дух, скинула капюшон дубленки, размотала шарф. — Фу, уже жарко становится! А ведь ещё только четвертый этаж!

— Ничего! — усмехнулся Стасик. — Спускаться вниз будет намного легче!

Они поднялись на лестничную клетку одиннадцатого этажа, и Стасик уверенно направился к нужной двери.

— Вот сюда! Квартира выходит как раз на ту сторону, и дверь, как я поглядел, на фиговом замке! Сейчас, одну секунду! У меня все с ночи готово.

Он достал из наплечной сумки отвертку, плоскогубцы, ещё кой-какой инструмент и несколько минут провозился с замком. Потом в замке что-то щелкнуло и дверь открылась.

— Что ты сделал? — поинтересовалась Вика.

— Я заранее вывинтил несколько шурупов, а теперь раскачал замок, подцепил его язычок… Неважно. Сейчас ввинчу шурупы на место и мы войдем. Когда будем выходить, дверь запрется за нами автоматически. Никто никогда не догадается, что в квартире кто-то был!

Он пропустил девушку вперед, а сам задержался, чтобы ввинтить на место вынутые шурупы. Девушка прошла в большую прихожую, потом неспешно прогулялась по квартире — ещё совсем пустой и неосвоенной. Заглянула в комнаты, на кухню… Взялась за ручку ванной, когда её приятель тоже вошел в квартиру, захлопнув за собой дверь.

— Нравится? — спросил он.

— Хорошая квартира, — ответила девушка. — Еще такая чистенькая…

— Хочешь, у нас с тобой такая будет?

— У нас с тобой?.. — девушка отпустила ручку двери ванной и сделала шаг назад. — Стасик, ты о чем?

— Пошутил, — он выдавил из себя улыбку. — Или почти пошутил.

— Ты больше так не шути, — попросила она.

— Не буду, если ты не хочешь. А если я говорил не совсем в шутку?

— Послушай!.. — она оправилась от смятения, её щеки зарумянились гневом, она сделала шаг вперед. — Ты для чего меня сюда привел?

— Все, больше не буду! Пошли к окну.

— К которому?

— Вон в той комнате, — он отвернулся и подхватил свою сумку, подхватил поспешно и неловко, будто хотел отвлечь себя и не сказать лишнего. Если бы он оглянулся в этот момент, то заметил бы, что девушка смотрит на него с улыбкой, готовой погаснуть в тот момент, когда их глаза вновь встретятся.

Они прошли в комнату, из окна которой дымящая труба виднелась в полный рост. Труба эта была воткнута среди невысоких кирпичных построек и полей. Рядом с кирпичными постройками виднелись металлические сквозные ворота, автобусы на площадке перед воротами. А за воротами начиналось кладбище, сейчас запорошенное снегом, кресты и памятники смотрелись издали черточками и точками, вышитыми на белом, кое-где тронутом грязными разводами, полотне. Эти грязные разводы были заметней там, где тянулись основные аллеи и дорожки кладбища: снег успели примять ногами и колесами похоронных автобусов, несмотря на довольно раннее время — с зимнего рассвета прошло не больше часа.

— Не понимаю… — Вика вглядывалась в даль, сощурив глаза. — Не понимаю, почему нам было не устроиться где-нибудь поближе.

— Где? — спросил Стасик с той мальчишеской запальчивостью, которая бывает похожа на язвительность — оттого, что подросток слишком спешит доказать свою правоту. — На крыше крематория? За одной из оград? Чтобы нас заметили? Точней, не нас, а наши обледенелые трупы — по такой стуже мы бы точно дуба дали, пока дожидались!

— Теперь ты о трупах, — усмехнулась Вика.

— Извини, — буркнул Стасик. — Но, согласись, здесь лучше всего. И обзор вон какой, и сидим мы в тепле и сухе. А что далеко, так мы с тобой будем смотреть как из первых рядов…

Он присел на корточки и, порывшись в своей наплечной сумке, которую перед этим поставил на пол, вытащил из неё полевой бинокль. На мгновение, пока он ворошил в сумке, там мелькнула вороненая сталь, слишком похожая на пистолет. Девушка этого не заметила — она смотрела в окно.

— Мы, случаем, не опоздали? — обеспокоено осведомилась она.

— Что ты! — ответил Стасик. — У нас минимум час времени. Можем пока поглазеть на что-нибудь другое… — он подошел к окну. — Вон мощная процессия, ух ты! Эти, конечно, не в крематорий направляются, а в аккуратную могилку своего жмурика отгрузить… — и, поднеся бинокль к глазам, он начал его настраивать.

— Слушай, как ты можешь так говорить? — возмутилась Вика. — Это ж и цинично, и… — её возмущение было немного притворным, и Стасик это сразу уловил — не за счет жизненного опыта, которого у него ещё не было, а за счет того звоночка, существующего в мозгу с доисторических времен, который сразу сигналит, когда дело касается отношений между мужчиной и женщиной: начинается игра! Можно назвать это первобытным инстинктом, можно ещё как-то, но, в любом случае, звоночек тренькает — даже тогда, когда участники игры ещё не осознают разумом, что игра началась, и что они сами её затеяли.

— А что такого? — не без петушиного вызова откликнулся Стасик, сразу напрягшись выглядеть намного циничней, чем он был на самом деле. — Что есть, то есть, и покойничкам уже все равно, это живые дергаются. Себя показать хотят. На, посмотри, если хочешь. Точно тебе говорю, какого-то бандюгу хоронят.

Он вручил бинокль девушке, и та поднесла бинокль к глазам.

— Плохо видно! — пожаловалась она. — Все смазанное и расплывчатое.

В её бинокле дрожали нечеткие цветные пятна, белые, красные и желтые.

— Настройку подкрути, — Стасик стал помогать ей подкручивать колесико настройки, при этом как бы случайно обняв Вику сзади. — И вот так держи, он чуть сжал её запястье, фиксируя её руку. Девушка оттолкнула его плечом.

— Слушай, ты, это, не зарывайся! Брось свои шуточки.

— Какие шуточки? — притворно удивился Стасик.

— Вот эти! Дай спокойно поглядеть.

Теперь она видела все достаточно четко. По одной из центральных аллей двигалась достаточно внушительная процессия. Венки, «Мерседес»-катафалк… Провожавшие покойного были в основном крепкими мужиками, в строгих костюмах — дорогие длиннополые пальто большинства участников процессии были расстегнуты нараспашку, поэтому были видны и костюмы, и галстуки с золотыми зажимами… Когда катафалк притормозил у нужного участка и стали извлекать гроб, то и гроб оказался соответствующим — из мореного дуба, с серебряными ручками и накладками…

— Ну, что? — спросил Стасик.

— Гроб классный, — сообщила Вика. — Весь в серебре. Интересно, неужели такие могилы никогда не разоряют и не свинчивают все это серебро? Ведь проверить невозможно!

— Кто знает, может, могильщики этим и занимаются, в ночь после похорон, — Стасик старался говорить как можно небрежней. — Нет, я бы не хотел, чтобы меня хоронили в таком гробу. В простом ящике меньше вероятности, что тебя потревожат. Хоть ты ничего не чувствуешь, а все равно обидно. Или, наверно, лучше всего — пеплом на руки родным. Как Катька.

Рука девушки чуть задрожала, она крепче стиснула бинокль, унимая эту дрожь. Преувеличенно пристально вглядываясь в похоронную процессию, она спросила после паузы:

— Как ты думаешь, зачем она это сделала?

— Я надеялся, ты мне что-то объяснишь, — сказал Стасик. — Ведь вы были подругами.

— Были, — сказала Вика, так и не поворачивая головы. — Но я… я ничего не знаю. Если ты думаешь, что для меня это не было шоком, то ты ошибаешься… Послушай, ты поэтому взял меня с собой? Чтобы попытаться что-то выяснить?

— Ты ведь сама хотела поглядеть на похороны, — сказал Стасик. — Сама завела об этом разговор… И, поскольку я все равно…

— Поскольку ты все равно решил проводить её в последний путь, хотя бы издали, то решил, почему бы не взять меня с собой? Покрасоваться передо мной своим романтическим горем? Ромео и Джульетта, да? Только Ромео из тебя не очень получается. Твою Джульетту ещё похоронить не успели, а ты уже клеишься ко мне.

— Я не клеюсь… — быстро сказал Стасик. — Я…

— Что — ты?

— Это сложно объяснить.

Девушка положила бинокль на подоконник и повернулась к парню.

— А ты попробуй. Может, я пойму.

— Ну… мне казалось, что я тебе не совсем безразличен, — выдавил Стасик, потеряв всю свою самоуверенность. Если теперь он и был похож на петуха, то на петуха, облитого водой, ошарашенного и жалкого.

— И поэтому тебе показалось, что я смогу утешить тебя в твоем горе? насмешливо спросила Вика.

Стасик молча пожал плечами.

— Тебя кто-нибудь когда-нибудь утешал? — продолжала она свой допрос.

— Ну… — промямлил Стасик. — Родители.

— Брось придуриваться! Ты понимаешь, что я не о том.

Стасик поглядел ей прямо в глаза и сказал:

— Утешали.

— Кто? Катька? Или не только она?

— Она.

— И как это было? — Вика немного расслабилась. Так расслабляется человек, услышавший то, что желал услышать.

— Нормально, — Стасик пожал плечами с видом бывалого бойца сексуального фронта.

— Расскажи, — попросила девушка.

— Да ладно, Вика, зачем тебе это? — отозвался Стасик. — Тем более, сейчас…

— Тем более, в такой день? — уточнила Виктория. — Как раз в такой день и надо. А то что получается? — её губы вдруг скривились в злой усмешке, не по возрасту злой. — «Моя милая в гробу…», да?

— Перестань! — Стасик подскочил. — Как ты можешь?

Вика уже взяла себя в руки.

— Просто хотела продемонстрировать тебе, что не хуже твоего умею подковыривать, если захочу.

— Я не подковыривал, — сказал Стасик.

— А что же ты делал? Пыжился передо мной? Давай, пыжься дальше.

— Я не пыжился перед тобой, — Стасик подошел к ней вплотную. — Я, может, чепуху всякую нес, но я… Ты знаешь, когда ты мне позвонила и сообщила о смерти Катьки… Не знаю, почему, но я словно ждал этого… То есть, я не хочу сказать, будто ждал Катькиной смерти. Тем более, такой жуткой. Но я ждал какой-то развязки. Ну, было чувство, будто я в сумасшедших гонках участвую, и мою машину вот-вот занесет. Или… когда ты летаешь во сне, и вдруг зависаешь в воздухе, который становится таким густым и вязким, и тянет вниз и вниз. И ты готов на что угодно, лишь бы тебя перестало тянуть к земле. А потом… Потом ты уже хочешь приземлиться, даже если при этом сильно расшибешься, но уже не можешь сдвинуться ни туда, ни сюда. Воздух такой, слишком плотный, понимаешь? И тут лучше поскорее проснуться, чем вот так висеть. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь крикнул, разбудил меня… И почему-то больше всего хотелось, чтобы это была ты!

— Почему именно я? — спросила Вика.

— Потому что ты не представляешь, как я любил Катьку! Когда я видел её, мне становилось дурно, у меня голова кружилась! Это было как судорога, понимаешь? И хотелось кусать себя, выкинуть что-нибудь отчаянное, только бы эта судорога прошла! Твой голос по телефону… Он вонзился в меня как иголка… Как, знаешь, иголку или английскую булавку втыкают в сведенную судорогой мышцу, чтобы отпустило! Вот это ощущение — и мучительной боли, и одновременно освобождения — и было ощущением, которого я так ждал! И оно пришло от тебя, понимаешь, и я хотел, чтобы оно пришло только от тебя!

— Хотел — и дождался, — сказала Вика. — И что ты предлагаешь теперь?

— Не знаю, — Стасик подошел к подоконнику, поглядел в окно, упершись в подоконник сжатыми кулаками. Без бинокля, он видел только общую панораму: автобусы, будто игрушечные, фигурки на аллеях — особенно яркое и торжественное скопление этих фигурок, похожих на человечков из наборов «Лего» — раньше бы сказали, «на оловянных солдатиков», но пластик вытеснил олово, а сборные фигурки — цельных и литых. — Теперь мне стыдно. Мне стыдно, что я хотел этого освобождения — будто Катькиной смерти хотел. Ведь мертвых любить нельзя… Но кто сказал, что нельзя? Можно, ещё как можно! И ещё мне стыдно, что я хотел этого стыда. Но не так, честное слово, не так!

— А как? — спросила Вика, поворачиваясь и облокачиваясь о подоконник рядом с ним. — У тебя, похоже, из-за Катькиной смерти совсем мозги поехали. «Стыдно, что стыдно»… Это ж надо придумать!

— Я знал, что тебе это покажется бредом, — хмуро проговорил Стасик. Наверно, и пытаться объяснить не стоило.

— Еще как стоило! — она положила руку ему на плечо. — Договаривай. Честное слово, я не смеюсь. Я тебе самому хочу помочь разобраться.

— Да нечего тут разбираться! — выпалил Стасик. — Ты не знаешь всего!

— Так расскажи — и я узнаю, — теперь она прильнула к нему, легонько провела пальчиком по его щеке, придав лицу по-матерински сочувственное выражение. Он отпрянул как ошпаренный, и она спросила. — Это связано со мной?

— Да, — хрипло ответил Стасик.

— Понимаю… — она поджала губы, чтобы сдержать улыбку. — Тебе казалось, что я нравлюсь тебе больше, чем… ну, чем дозволено? Так нравлюсь, как парню, влюбленному в другую, не должна нравиться ни одна девушка, кроме его единственной, от которой голова кружится?

— Меня к тебе… влекло, — сказал Стасик.

— И сейчас влечет? — как бы рассеяно поинтересовалась она.

— Да. Сейчас даже больше. Вот что самое дурное. Понимаешь? Сейчас, когда там, на кладбище, вот-вот подойдет автобус… И стоит мне подумать о Катьке, которая сейчас… там, как меня ещё больше тянет к тебе!

— Ну, знаешь… — она разглядывала его, словно увидев впервые, а потом сказала тоном взрослой опытной женщины — из популярных изданий она нахватала немало ценного о стрессах и психологии вообще. — Это у тебя от шока. Такое бывает. И, вообще, ты извини, но когда человека тянет от мертвого и холодного к живому и теплому, то это вполне объяснимо, пусть и кажется ему противоестественным и стыдным.

— Говорю тебе, не только в этом дело! — Стасика прорвало. — Я… — он сглотнул. — Я знал, что у нас с Катькой не сложится. Ты ведь… Ну да, чего там говорить. Представляешь, как все было. И мне хотелось вырваться! Все разрушить одним махом, понимаешь? Ты была её подругой. Вот я и подумал… Я подумал, что, если пересплю с тобой, то это и станет тем ударом, который разнесет все вдребезги! После этого я сам — я сам, понимаешь — и близко к Катьке не подойду, даже если она готова будет меня простить. Как я прощал…

— Переспать со мной? Не худо было бы сперва заручиться моим согласием, а? Или ты считал себя настолько неотразимым, что мое согласие заранее подразумевалось?

— Да нет же, нет! Но, согласись… Ты помнишь, мы с тобой однажды болтали, и ты…

— Я подкинула тебе какой-то намек? Тебе померещилось!

— Может быть! Но я увидел в тебе… Словом, сперва я просто подумал. Если с кем-то переспать, чтобы переломить хребет моей любви, то с тобой. И, когда подумал, то представил тебя… И вдруг понял, что я тебя хочу такую, какую представил! Я испугался этого, безумно испугался! Это ж была просто мысль, голая мысль… Но стоило тебе замаячить у меня перед глазами, как я уже не смог выкинуть тебя из головы. Это сделалось как наваждение — я думал о тебе, и меня не волновало, о чем мы будем говорить, как будем проводить время. Единственно, что мне виделось — это как… ну, как все происходит! Я любил Катьку — и хотел тебя! А сейчас я хочу тебя ещё больше, чем прежде! И не могу я с этим разобраться! Когда у нас возник разговор, что и тебе, и мне хочется поглядеть на похороны, а я уже присмотрел эту квартиру, то я подумал — вот оно! Может, и сегодня получится — а может, после того, как мы проведем вместе несколько часов, мы все равно в ближайшие дни… Нет, не буду врать. Я думал об одном. Я представлял, как здесь, в этой квартире, я валю тебя на пол, срываю с тебя одежду, сразу, как только процессия исчезнет в крематории… Потому что я знал, что в этот момент захочу тебя ещё больше! Как ещё больше захотел тебя, едва положив трубку, когда ты сообщила мне о смерти Катьки! Твой голос, твои слова, они и обжигали меня, и царапали, и вонзались в меня — действительно как иголки, мне даже не было жутко, не было отчаяния, у меня будто разом все отшибло при этом известии — и, когда я положил трубку, я ещё больше тебя захотел, до безумия, словно только ты могла вылечить этот ожог, и одна мысль, как я вхожу в тебя, целую твои губы, твою грудь, одна эта мысль, и одно то, что я это видел ясно-ясно, как это может быть — одно это меня исцеляло, и вместо ожога наступала прохлада! Я стоял, держал трубку телефона в руке, из трубки доносились короткие гудки, и чувствовал себя таким обессиленным, будто все между нами произошло на самом деле, будто эта трубка, в которой только что звучал твой голос, ещё хранила тепло твоего тела. И не могу тебе передать, какое отчаяние на меня нахлынуло, когда я понял, о чем я думаю — в такой момент!.. Вот, — Стасик сел на пол и закрыл лицо руками. — Теперь ты можешь меня презирать. Все равно у тебя не получится презирать меня так сильно, как я презираю сам себя!

Вика взяла бинокль, отвернулась к окну, некоторое время смотрела на кладбище.

— Пока ничего, — сказала она после паузы. — И с похоронами этого «крутого» какая-то заминка. Все остановились и чего-то ждут. Интересно, чего?.. Расскажи мне, как у вас это было с Катькой, — проговорила она тем же тоном.

— Зачем тебе? — глухо проговорил Стасик. — После всего, в чем я сознался…

— Именно, что после всего.

— Мы… — Стасик опять поперхнулся и замолк.

— Ты не знал, о чем со мной можно говорить? — осведомилась Вика, продолжая глядеть в бинокль. А ты исповедуйся. На всю катушку, по полной программе.