Но не только экономикой и не хлебом единым жили народы. Возникшее по всему миру движение «отечественников», оформленное в партийные и общественные организации, в новых реалиях объединяла не международная теория фашизма и даже не «экономические чудеса», а идея политического выживания наций.
Среди фашистов получают распространение «римские качества»: чувство чести, жертвенность, преданность общему делу, храбрость в бою. Входит в употребление исполненный величия древнеримский императорский жест, «в котором, – пишет А. Лосев (правда, безотносительно к фашизму), – соединялись гордость, повелительность, спокойствие, сознание своей воли и мощи, юридическая правота и убедительность власти»[31]. По факту, не обладая всем этим в полной мере, «фашистский интернационал» внутри себя намерен был решать свои национальные задачи, имея целью выживание и усиление отечеств, в которых существовал. Что касается союзничества с немецкими националистами (иногда весьма плотного), то это было естественной тягой к более сильному в главных принципах единомышленнику. Но, исходя из одного (условно верного) исторического инстинкта, «национальная правда», делясь на составляющие, стала противоречить себе в развитии своих элементов. Другими словами: каждая из «правд», настаивая на себе, подчас опровергала другую.
Адольф Гитлер
К концу 1930 гг. национальные движения преобразовались в политические гримасы, которые всё больше походили на смертельную судорогу идеи… К анализу этого феномена мы ещё вернёмся, а сейчас, дабы не обременять внимание читателя лишними деталями, обрисуем те националистические (фашистские) партии и организации, которые, как сейчас увидим, влияли на политику Европы и мира (Приложение II). На новые запросы эпохи живо откликнулась Германия. Карл Харер и Антон Дрекслер основали в 1919 г. «Немецкую рабочую партию» (Deutsche Arbeiterpartei. DAP), которую, в 1921 г. переименовав в «Национал-социалистическую немецкую рабочую партию» (Nationalsoyialistische Deutsche Arbeiterpartei. NS DAP), возглавил Адольф Гитлер. В Италии в год «инаугурации» фюрера, Бенито Муссолини – весьма одарённый и исключительно плодовитый политический публицист – основал «Национальную фашистскую партию» (Partito Nazionale Fascista).
В Португалии заявило о себе «Движение национал-синдикалистов» (Movimento Nacional-Sindicalista) и «Португальский легион» (Legione Portoghese). Консервативный по своей сути, португальский фашизм, олицетворённый режимом сына трактирщика А. Салазара (1926–1964), мало чем отличался от итальянского корпоративизма. Большое влияние католической церкви компенсировало малую экономическую роль государства, которое, между тем, осуществляло программу долгосрочного планирования.
Политические страсти достигли своего апогея в Испании.
Генерал Мигель Примо де Ривера в сентябре 1923 г. свершает военный переворот и в течение семи лет управляет страной. «Диктатура развития» де Ривера, не затронув монархию, подготовила почву мощному движению «Испанская фаланга» (Falange spagnola). В 1933 г. возникает гражданская война. В 1934 г. Хосе Антонио Примо де Ривера, сын диктатора, интеллектуал и блистательный оратор организовывает «Испанскую фалангу союзов национально-синдикалистского наступления» (Falange Fspanola de las Juntas de Ofensiva National Sindicalista). Однако отсутствие объединяющих концепций приводит движения к конфликтам на партийной основе. Фалангисты уходят в подполье. В 1936 г. заговорщиков арестовывают. «Народный суд» Аликанте приговаривает Хосе Антонио за участие в вооружённом мятеже к смертной казни, которую он принимает весьма достойно. В 1939 г. после падения республики Франческо Франко был провозглашен военной хунтой пожизненным главой (“каудильо”) испанского государства.
Если политически наиболее принципиально национализм заявил о себе в Италии, Германии, Португалии и Испании, то первые «тоталитарно не оформленные» истоки его шли от Франции, в которой ещё в 1899 г. возникла партия «Аксьон Франсэз» (Французское действие, Action Francaise) – в идеологическом и организационном отношении бывшая прародительницей итальянского фашизма. Имея в лице Шарля Морраса маститого идеолога, партия в 1905 г. сформировалась в представительную организацию. Впоследствии в качестве партийной силы она опиралась на кулаки «Королевских молодчиков» (Camelots du Roi, 1924) и «Боевые кресты» (1928). Исповедуя национализм, «молодчики» преследовали антикапиталистические и даже синдикалистские цели, для достижения которых готовы были применить насилие. Между тем, сторонники действия «французские молодцы» отнюдь не пытались (что примечательно) испытать броню Вермахта, когда он оккупировал Францию. Гарантом лояльности «мялодцев» послужил режим Виши и диктатура «Верденского победителя» знаменитого маршала Филиппа Петена.
В Англии, имевшей долгую колониальную историю, Редьярд Киплинг сумел уверить своих соплеменников в том, что страна смогла захватить власть над коллосальными территориями благодаря «особому благоволению Господа». Дабы укрепить «благоволение», влиятельный в деловых кругах сэр Освальд Мосли, надев высокие голенища, основал в 1932 г. «Британский союз фашистов» (British Union of Fascists), кованой подошвой которой служила «Имперская фашистская лига» (Imperial Fascist League). При благорасположении, по словам Иоахима фон Риббентропа, «искреннего и настоящего друга Германии» (но весьма неудачливого на английском троне) Эдуарда VIII и многих членов консервативной партии, – движение фашистов получало «партийную» поддержку со стороны крупных земельных аристократов, таких как Гамильтон и Бедфорд, лорд и леди Астор и других. На них, собственно, в мае 1941 г. и делал свою ставку перелётчик[2] Рудольф Гесс, «сошедший с ума» не без ведома Гитлера.
В США сын священника Уильям Пелли – мистик, успешный журналист и политик – 30 января 1933 г. (как раз в день прихода Гитлера к власти) основал фашистскую организацию «Серебряный легион Америки» (The Silver Legion of Лтепса). На формирование политических взглядов Пелли повлияло его пребывание в качестве журналиста в России в годы Гражданской войны. Наблюдая зверства большевиков, Пелли проникся глубокой ненавистью к коммунистам и евреям, которые, считал он, планируют покорить весь мир. Вернувшись на родину, Пелли долгое время «собирался с мыслями», которые собрались, наконец, ко времени Великой Депрессии 1929 г. Занявшись политикой и тут же став в оппозицию к президенту Рузвельту, Пелли противопоставил ему свой «курс», который резко кренился в сторону изоляционизма, экстремального патриотизма и юдофобии, что заставило призадуматься некоторых завсегдатаев на Уолл-Стрит. Впрочем, ненадолго. И хотя несговорчивый политик баллотировался в президенты от Христианской партии (1936), «курс Пелли» привёл его «ковчег» к политическому мелководью. Продержавшись «на воде» до нападения японцев на Пёрл-Харбор, партия Пелли окончательно села на мель. Сам же он тоже «сел» – и надолго…
В Канаде семнадцатилетний юноша Чак Крейт после тесного общения со старшими товарищами из Великобритании основал в 1934 г. «Канадский союз фашистов» (Canadian Union of Fascists). He по годам предусмотрительный, Крейт считал, что принципы корпоративизма важнее, чем расовые мотивы, да и вообще «антисемитизм является симптомом Германии, а не фашизма». Но, как ни странно, аморфность именно «расовой политики» внесла раскол в канадское движение. Устав наблюдать внутрипартийную борьбу, в которой канадские «партийцы» с завистью поглядывали на Чёрный легион ку-клукс-клановцев соседних США (по самым скромным подсчётам, насчитывавших около 75000 белых балахонов), озабоченное правительство Канады упразднило ершистые движения в начале II Мировой войны.
В Бразилии весьма популярным было «Движение бразильских интегралистов» (Afdo Integralista Brasileira), основанное в 1932 г. известным писателем Плинио Сальгадо. Заимствуя основные черты итальянского фашизма, движение приняло монархо-фашистский курс. Напрочь отказавшись от расовой нетерпимости, интегралисты были сторонниками так называемой «внутренней революции» или «личной революции». Преодолев себя, революционерам полагалось чувствовать себя частью гигантской семьи интегралистов, ставших едиными с Отечеством (отсюда приветствие бразильских интегралистов «Апаие!», что значит «ты – мой брат!»). Однако политический радикализм Европы 1930 гг. не мог не внести коррективы в «братство» националистов. К тому же благие намерения интегралистов, столкнувшись в 1937 г. с диктаторскими амбициями правительства Варгаса, дали трещину. Лидерам партии, составлявшей в то время около 200 тыс. членов, не удалось разделить власть с «плохим» президентом. Попытка же Сальгадо свергнуть Варгаса в следующем году привела к изгнанию первого. Партия интегралистов распалась. Движение итальянских фашистов не запятнало себя расовой непримиримостью (в нем могли участвовать не только негры, но и евреи), поэтому оно разошлось германским фашизмом. Последний с течением времени перешел в оголтелый нацизм, который не будет большой ошибкой считать общеевропейским. Впрочем, отдельные ветви интегралистов, выжив под другими уже знамёнами и кличами, без униформы, песен и прочей символики, существуют и по сей день. В Австрии возникла «Австрийская Немецкая рабочая партия» (Deutsche Arbeiterpartei), с мая 1918 г. называвшая себя «Немецкой национал-социалистской рабочей партией» (Deutsche National-sozialistische Arbeiterpartei). По «семейным» обстоятельствам весьма близкая к Германии, эта партия, ввиду предпочтения к политически более носкому «итальянскому сапогу», идеологически была ближе к партии Муссолини, нежели Гитлера. Как видим, и она, помимо «Аксьон Франсэз», была старше германской НСДАП. Впрочем, приход к власти фюрера способствовал открытию в 1934 г. в Австрии «Патриотического фронта» (Vaterlandische Front).
В Швеции в августе 1924 г. возникла фашистская партия «Шведский Национал-Социалистский Союз Свободы» (Svenska Nationalsocialistiska Frihetsförbundet), основанная братьями Биргером, Гуннаром и Сигурдом Фуругорд, а затем «Национальное Движение Единения» (“Nationella Samlingsrarelsen”, Элоф Эриксон, 1925 г.). Мотивы для создания партии Фуругорда были схожими с «американскими». С той лишь разницей, что Г. Фуругорд, в отличие от У. Пелли, в 1916–1918 гг. находился в России на службе Красного Креста в качестве врача, а не журналиста. Хорошо осмотревшись, Фуругорд вынес из России те же мысли, что и Пелли. Надолго оставшись «под впечатлением», он становится жёстким антикоммунистом и юдофобом. С осени 1923 г. братья поддерживали тесные контакты с Э. Людендорфом, Гитлером и другими лидерами НСДАП. В 1932 г. движение объединилось в «Шведскую Национал-социалистическую рабочую партию» (Svenska National-Socialistika Arbejder Parti, Свен Улоф Линдхольм). Поначалу выступая под флагами со свастикой и придерживаясь идей германского национал-социализма, по мере своего развития партия начала отходить от модели Гитлера в пользу шведской модели. Принципиально выступая против евреев и «за шведов», движение пережило войну, но в соответствии с проведённым «законом против клеветы» (относительно евреев) было упразднено в 1946 г.
В Норвегии Виткун Квислинг с помощью немецких товарищей в мае 1933 г. основал партию «Национальный союз» (Nasjonal Samling). Выходец из древнего норвежского рода, Квислинг возводил свою родословную к хозяину Валгалы богу Одину (Вотану)! – покровителю военной аристократии и повелителю валькирий. Как и Г. Фуругорд, он во время голода в России в 1920 гг. находился на службе Красного Креста. И так же, как Фуругорд, вынес чрезвычайно негативные впечатления от всего увиденного им в России. Свою принципиальную позицию Квислинг обозначил в книге «Россия и мы» (1930). Однако партия, в пику интересам страны откровенно проводившая прогерманскую и юдофобскую политику, не могла быть популярной в Норвегии. Характер отношений норвежцев к Квислингу передают «назаборные» лозунги, типа: «Норвегия – для норвежцев. А Квислинг пусть катится к чёрту». Докатившись-таки до тюрьмы, Квислинг объявил себя мучеником за «великую Норвегию от моря и до моря». В Исландии даже льды не могли охладить патриотический пыл граждан, создавших свою «Националистическую партию» (Flokkur Pjodernissinna). В Нидерландах появилось «Национал-социалистическое Движение Нидерландов» (Nationaal-Socialistische Bemging Nederland, NSB) под лидерством Антона Мюссерта и ряд мелких партий по типу «Голландской фашистской лиги» (Algemeene Nederlandsche Fascisten Bond). Надо заметить, программа партии Мюссерта не содержала в себе юдофобских идей, поэтому в ней до 1936 г. были и евреи.
Примечательно, что в государстве с ноготок – Бельгии – правые партии не поделили культуру. Фашизм там нашёл почву в диалектах. Именно языковой вопрос привел к образованию двух непримиримых национализмов – франкоязычных валлонов и фламандцев. Так, в валлонской Бельгии возникла партия «Рексизм» (Kexismo), а в фламандской части теснились «Фламандский национальный союз» (Vlaamsch Nationaal Verbond) и «Национальный союз солидарности» (Verdinaso). В межкультурной потасовке приняла участие исповедующая фашизм партийная милиция «Фламандский воинский орден» (Dietsche Militanten Orde) под началом Нориса ван Северена. Начав с пропаганды независимой Фландрии, ван Северен, упорно работая локтями, – в 1937 г. выдвинул концепцию «великой Бельгии», которой полагалось стать ядром великой державы, по типу средневековой Бургундии, охватывая Нидерланды, Люксембург, Французскую Фландрию и, собственно, Бургундию. Однако, не многоопытный Северен, а амбициозный студент Леон Дегрель организовал наиболее значительную фашистскую партию Бельгии «Народный фронт» (Front Populaire), презентация которого состоялась в 1935 г. Дегреля активно поддерживал Стаф де Клерк, патронирующий «Фламандскую национальную лигу» (Vlaams Nationaal Nerbond).
В Швейцарии Ганс Фонви основал в 1930 г. политическую организацию «Национальный фронт» (Nationale Front), в качестве партийного рупора использовавшую газету «Железная метла». Весной 1933 г. в Швейцарии возникло сразу несколько «фронтов». В апреле 1933 г. «Новый фронт» и «Национальный фронт» объединились в политическую партию национал-социалистского образца для создания испокон веков лелеемой швейцарской идентичности. Движение призывало возродить идеализированное средневековье, в романтическом ключе прославляя «отчину» и «родную землю» – родину первой в Европе, но во все времена условной демократии. Однако после того как в партию, в пику устоявшимся традициям, проникли расовые идеи по германскому образцу, «фронты» начали сходить с политической арены Швейцарии. Маленькая и культурная страна просто не могла позволить себе проводить сильные социальные инициативы, как, впрочем, и активно участвовать в политической жизни Европы.
Столь же жарко было в странах Восточной Европы.
IIВ Финляндии, под патронажем правительства Рюти, легально действовало «Отечественное народное движение» (Isänmaallinen kansanliike). Основанное в 1932 г., оно отчётливо ориентировалось на германские образцы. Движение привлекло к себе как крестьян, затронутых последствиями мирового экономического кризиса, так и рабочих. Громко заявила о себе никому ранее неизвестная организация «Дверной замок Финляндии», руководимая ещё менее известным лидером из народа Виитури Косола. Активисты деревни Лапуа преследовали крайне жёсткие антикоммунистические установки с националистической и религиозной окраской. Поддержанные народом, лидеры объединённого «Движения Лапуа» (Lapuan Liike) выставили за дверь коммунистов, не без оснований считая коммунизм не только внутриполитической угрозой, но и опасностью для национальной и религиозной целостности финского народа. Под напором «деревни» правительство запретило «коммунизм» в стране. Вдохновлённые успехом, сторонники Движения намеревались даже «взять» Хельсинки, но были разогнаны опешившими от такой наглости войсками. И всё же правительству не удалось «повесить замок» на активности народа. Движение, растекаясь по щелям, находило для себя новые русла.
В Польше заявил о себе «Лагерь народно-радикальной фаланги» (Obóz Narodom-Radykalnj Falanga). Основанный в 1934 г., «лагерь» находился на нелегальном положении, а в 1935 г. раскололся на два – «Народно-радикальный лагерь Фаланга» и «Национально-радикальный лагерь» (АВС). «Польский фашизм» был столь же причудлив, сколь и постоянен в своей главной теме – притязания на территории «от моря и до моря». В этой «теме» даже земли Московской Руси виделись полякам чрезмерными для русских. Не мудрено, что она осталась в обозе европейского национализма… На движение финнов в Латвии громким эхом отозвались «Громовые кресты» (Perkonkrusts) и «Латышский крестьянский союз» Карлиса Ульманиса, по «борозде» которого пошли не только крестьяне. По соседству с латышской «сохой» – в Литве, соперничая друг с другом, «пахали» две правые организации. Одна из них была представлена «христианскими» штурмовиками (CSA), другая – «социалистическими» (Sovop). В 1927 г. в их общество вклинились «Железные волки» (Geležinis vilkas). Показательно, что прогермански настроенные «волки» были в 1934 г. разгромлены самими литовцами. В Эстонии «Союз борцов за свободу» (Vapsen) и «Конфедерация эстонских борцов за свободу» (Eesti Vabadussojalaste Keskliit) развился в антипарламентскую и крайне антикоммунистическую организацию, находившуюся под сильным влиянием финского «Движения Лапуа». В октябре 1933 г. предложенная «борцами» новая авторитарная конституция получила на всенародном референдуме подавляющее большинство.
В Венгрии Великая Депрессия привела к падению уровня жизни народа и резко сместила политические настроения в стране вправо. В 1935 г. Ференц Салаши основал «Партию национальной воли», прозванная по её символу – «Партией скрещённых стрел» (Nyilaskeresztes párt). В 1939 г. на выборах партия «стрел» заняла второе место. Это была фашистская партия, имевшая серьёзную поддержку в кругах сельскохозяйственных и промышленных рабочих. Однако авторитарное правление Миклоша Хорти (регент 1920–1944), ориентированное на усиление внутринациональных тенденций, всеми силами не давало прийти к власти пронемецкой партии. Внутри самого режима «общественное мнение» представляли дочерние «Венгерская национал-социалистическая партия», а ближе к войне – «Венгерская партия обновления» (Mişcarea Naţională Fascistă), которую основали сторонники Имреди. Обновления не произошло. Попытки синтезировать венгерский консерватизм и фашистские методы привели к политическому суррогату, далёкому от интересов венгров.
В Румынии активно участвовала в жизни страны «железная гвардия» под руководством Константина Кодряну, а после размежевания организации – Хориа Сима. «Национальное фашистское движение» (Miscarea Nationala Fascistа, 1923) не дало единства, но, усилив борьбу за власть, привело к террористическому режиму генерала Иона Антонеску, похоронившему надежды как радикальных, так и умеренно настроеных патриотов.
Волны «почвенных» движений достигли Чехии и Словакии, где возникли «Народное фашистское общество» (Národní obec fašistická, NOF, 1926) во главе с Радола Гайда, полностью базировавшееся на идеях Муссолини, и «Флаг» (Vlajka). Однако «чешский фашизм» был лишь претензией, «сильной» декорацией национальных интересов. Невзирая на то, что чешская армия по техническому оснащёнию была одной из самых сильных в Европе, в период политической депрессии правительство Чехии приняло позорные условия «мюнхенского сговора» (1938). Отказавшись определять свою судьбу, Чехия, без борьбы уступив давлению, пошло на поводу у Англии и Франции и закономерно пала под кованым сапогом Германии. С 1939 г. мощная индустрия страны попала под полный контроль III Рейха. В разгар войны дело дошло до того, что всякое неоружейное производство в стране было запрещено. Пример Чехии, определившей свою судьбу, – есть следствие не только отсутствия исторических амбиций и политической воли, но духовной и этической дезориентации. Склонив свои «флаги» перед оккупантом и даже войдя в союз с ним, совокупные славяне в составе Вермахта обратили свои комплексы на Восток – Россию.
В советской России, в свою очередь, тоже кое-где пребывали фашистские настроения. Но, ввиду малого числа и практической невозможностью русских отстаивать права в своём отечестве, партию «русских фашистов» вряд ли можно принимать всерьёз [32]. По понятным причинам русские партии могли заявить о себе главным образом зарубежом, по возможности открывая там свои организации. В 1925 г. К. В. Родзаевский создаёт в Китае «Всероссийскую фашистскую партию» (с 1937 г. она именуется «Российский Фашистский Союз»), а А. А. Вонсяцкий «Всероссийскую фашистскую организацию» (1933, США). Яркий лидер и великолепный оратор «римского типа», Вонсяцкий всегда и в первую очередь преследовал интересы «оккупированной коммунистами» России. Предвидя смертельную схватку тоталитарных систем, Вонсяцкий в 1939 г. заявил на собрании в Шанхае: «В готовящейся схватке Советов с мировым фашизмом у Русского народа может быть только один ответ: национальная революция…
Анастасий Вонсяцкий
В случае войны все русские силы должны быть отданы одному делу – делу собственной национальной революции».
Вонсяцкий выступал категорически против участия русских людей в иностранных армиях, «чтобы не стрелять в наших несчастных братьев, насильно мобилизованных в Красную Армию». Мы уже упоминали о роли семьи в Стране и обществе, поэтому обращу внимание на тезисы русских фашистов Шанхая, весьма серьёзно относившихся к «первичной ячейке государства». В «Азбуке русского фашизма» читаем: «Семья, с точки зрения фашизма, есть основная клеточка государственного организма, от крепости этой клеточки зависит крепость и всего организма. Поэтому российские фашисты ставят задачей всемерное укрепление семейных основ и понятий морали в русском населении. Коммунисты разрушение России начали с разрушения семьи (именно так оно и было. – В. С.), русские фашисты созидание российского национально-трудового государства начнут с возрождения крепких семейных очагов»[33]. Дело, однако, было не только в семье. По мере роста fascio в Европе, русским приверженцам его становилось ясно, что германский фашизм неприемлем для русских, ибо личность в нём, как таковая, не представляет особой ценности. «Фашистская идея ограничения индивидуализма в пользу коллектива в России популярна быть не может, так как там она уже проведена в жизнь с чрезвычайной жестокостью». «В России может быть популярен только лозунг ограничения власти в пользу человека, т. е. обратный фашистским идеям», – писал Н. Бабкин в 1934 г. [34]. Годом позже А. Бердников, на страницах эмигрантской газеты отмечая важность не расового единства, а духовных взаимосвязей, призывал строить Россию «на глубинных основах Духа» и «не поклоняться деревянным богам» фашизма [35].
Подводя итоги разгоревшимся дискуссиям относительно идеологии «поместного» фашизма, Совет НТСНП (Национально-Трудовой Союз Нового Поколения) в октябре 1938 г. твёрдо определяет свою позицию: «Подлинный национализм проистекает не из обожествления государства или народа, а из устремления к служению извечным высшим ценностям – совокупности духовных, политических и социальных идей, нацией несомых, ею осуществляемых и от неё неотделимых. Для нас – это идея Божьей и социальной правды, идея Национально-Трудовой России»[36]. «Богоборческой ли власти желать национального возрождения России, несомненно связанного и основанного на её религиозном возрождении!», – писала в 1938 г. в эмиграции яркий публицист В. Родионова-Квашнина. Она же предостерегала русских патриотов: «Германия…обезвредив, обессилив и даже уничтожив Англию и Францию, – подойдя к русскому вопросу, разрешит его иначе, чем это думают многие Русские»! [37]
Принципиальная позиция русских патриотов провела широкую борозду между НТС и фашиствующими «по-немецки» партиями Европы, что обусловило враждебное к ним отношение в Германии. «Русский взгляд» на происходящее, напрочь отвергнутый немцами, чётко, ясно и весьма проницательно выразил загадочный автор «К. X.»: «Между рождающимся в мире новым национальным строем и экспансией надо поставить знак равенства»[38]. Такого рода «национальный строй» и впрямь был характерен для немцев: «Размышления взвинчивают их, вместо того, чтобы успокаивать», – отмечал ещё Анри Стендаль.
Итак, не только партийным политикам, но и всякому мыслящему человеку было ясно: союз Германии и СССР явление недолговечное, как недолговечна дружба, базирующаяся на разных интересах. Совместный делёж Европы был лишь промежуточной стадией выяснения отношений между собой (так, во всяком случае, виделось главам тоталитарных режимов, между тем, участвовавших в большой игре в качестве ведомых исполнителей). И если в Германии русских ставили ни во что в принципе, то в коммунистическом Союзе «принципом» стало превращение русских в интернациональное «ничто». Понимая это, русские националисты были единодушны в главном: «Война может создать благоприятные условия для переворота, может дать толчок освободительной борьбе, но международные события сами по себе освобождения не принесут. Будущее России разрешится только на русской земле и русскими людьми»[39]. Идеолог белого движения Π. Н. Милюков, некогда выдвинувший лозунг: «За единую и неделимую Россию», – 23 июня 1943 г. писал в эмигрантской газете: «Вся белая эмиграция должна встать на защиту Советского Союза. И если мы этого не сделаем, мы предадим идеалы, за которые боролись в гражданскую войну».
Однако разбросанность партий в эмиграции (не обязательно русских и не обязательно фашистских) создавала не только организационные трудности. Отстранённость от Родины снижала эффективность работы внутри партий и лишала их возможности действенно влиять на политические реалии. Были проблемы и иного плана. К характерным приметам национализма того времени относится принципиальная сосредоточенность на себе. То есть поле деятельности одного «фашизма» оставалось таковым в тех границах и до тех пор, пока не ущемляло интересы другого. И тогда сильная организация ограничивала претензии более слабой. В это партийное противостояние (или содружество) то и дело вмешивались правительства стран пребывания, в те годы не вполне свободные в ведении собственной политики. В соответствии с таковым положением вещей РФС был запрещён в 1943 г. Японией, господствовавшей в Маньчжурии и бывшей верным союзником нацисткой Германии. В контексте трава сильного» и самоощущения слабого упомяну беспомощность «фашизмов» Чехословакии и Польши, которые легко пошли на сотрудничество с германским нацизмом, причём, в ущерб собственным интересам. Но если Чехия сдалась под сильным давлением европейских держав, то отнюдь не слабая в военном отношении Польша ещё в 1934 г. трусливо заключает договор о ненападении с политически и экономически расхристанной и вовсе не дружественной страной. Став союзником Германии, блокированной всеми «уважающими себя державами», Польша, вытащила последнюю из политической изоляции. Однако об ответной благодарности говорить здесь не приходится, поскольку немцы, прекрасно зная исходные мотивы, знали цену такого рода подарков, как и последующих «жестов» европейских соглашателей. Последние, со второй половины 1930 гг. глубокомысленно кивая на Восток, настойчиво, но не без подобострастия подталкивали в бок «непонятливых» германцев.
От «востока» придётся вернуться к Европе, поскольку, взнузданные Италией и Германией, «партийные» события развивались там активнее, нежели где бы то ни было.
Хаос в экономике, переориентировав формы социального протеста, определил прямой интерес человека к политической жизни. Каждая «единица» общества осознавала необходимость личного участия в разрешении сложившихся проблем, при этом желая устранить причины, а не их следствия. Первые, однако, успели уже пустить глубокие корни, распустившись в пестроте множественных противоречий. Заложенные Версальским мирным договором в 1918 г., «мирные решения» победителей пустили глубокие трещины, которые пошли по хорошо продуманным и ещё лучше отредактированным границам как развивающихся, так и развитых стран во всех частях света. После I Мировой войны на первое место среди «думающих», обойдя «островитян» Англии, выдвинулись США. Последние, не имея столь же богатого, сколь и давнего колониального опыта Англии, достаточно быстро усвоили уроки своей учительницы. Не хуже Великобритании владея «линейкой» и «циркулем», правительство США, проводя политику экспансии, предопределило очаги этнической, религиозной и социально-экономической напряжённости. Эти очаги, усиливаясь (и, понятно, – «редактируясь») на протяжении всего XX в., загорались там и тогда, когда «миротворцам» необходим был «тот» или «иной» полный или «частичный» контроль над задействованным в политике регионом. Именно тогда надломленные сверху, пограничные сколы образовывали провалы между политическими, этническими и культурными своеобразиями.
К примеру, в странах Африки эти границы прошли по тщательно разлинованным «трещинам» (они видны на карте), смысла которых тамошние племена не понимали тогда, как не понимают и сейчас. И в Южной Азии «невидимая рука» прошлась по живому телу Индии, от которой по той же «линейке» (правда, теперь уже «логарифмической») была отрезана огромная территория (Пакистан). В числе важнейших причин указывалось сильное «психологическое напряжение» (Неру) мусульманской части страны. Очевидно, желая ослабить это напряжение, в дело вмешалось лейбористское правительство Клемента Эттли. Напряжение не спало. Под ножом «картографов» погибло около миллиона индийцев – индусов, мусульман, сикхов. Выжившим на севере полуострова Индостан был уготован «ящик Пандоры» в лице раздираемого всеми псевдогосударства Джамму и Кашмир. В Новой и Новейшей истории выступая в качестве «двуликого Януса» (точнее, – триликого, поскольку открыт был Индии, Пакистану и Китаю), штат этот отличался от своего древнего архетипа тем, что, зная своё прошлое, не ведал будущего [40]. Нечто подобное имело место в Европе. Рассмотрим это на примере Югославии.
После распада Австро-Венгерской монархии[41], Хорватия была освобождена от иностранного господства. Спонтанно созданное Народное вече, не особенно считаясь с интересами хорватов, включило их в образованное в 1918 г. Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев. Так, изначально «треснутое.», Королевство программно включилось в потенциальный развал Югославии и, потенциально, Европы. Но не только католики (хорваты и словенцы) ощущали дискомфорт, живя бок о бок с превосходящими их числом православными сербами. Объединённая в 1929 г. в Югославию, 12-ти миллионная страна обречена была на национальный и религиозный раздрай ввиду духовной и социальной непримиримости мусульман Боснии, Герцеговины, Черногории и Македонии, коих было 1,3 миллиона и которые не ощущали своей принадлежности к «югославскому народу». А 500 тыс. немцев, 470 тыс. венгров, 440 тыс. албанцев и 230 тыс. румын ещё менее склонны были считать Югославию своим отечеством (в исторической перспективе наибольшая трагедия ожидала немцев Судета, Верхней и Нижней Силезии[42]). Сепаратизм «югославов» пошёл по сколам духовно чуждых друг другу, а потому непримиримых во вражде народов. Противоречия этнических славян подчёркивало не столько их неумелое руководство, сколько заведомая неприживаемость частей этнодуховного организма. Поскольку формировался он (или был «сделан») при иных исторических обстоятельствах.
Словом, ни словенцы, ни хорваты, ни черногорцы не хотели принадлежать к централизованной системе правления «Великой Сербии» и по этой причине боролись с «идеей», олицетворённой в сербах. Если Испания, Франция или Германия некогда сумели преодолеть свои, тоже не однородные этнические составляющие, то это было не дано народам Югославии. Феномен заведомой несопоставимости, сформировав национальные своеобразия, определил их выбор: существовать отдельно, погибнуть «вместе» или враждовать бесконечно… Ультранационалистическое крыло хорватской оппозиции (движение усташей), отказавшись признавать централизованное общественное устройство королевства Югославии, избрало вечную вражду. Лишённые автономии и не признаваемые в своём вероисповедании, усташи (как и македонские националисты) считали: то, что плохо для врагов – хорошо для них. Отсюда широта средств – от неограниченного террора до союзничества с Муссолини и немецким нацизмом.
Кардинал Алоизий Степинац, архиепископ Загреба и усташ по убеждениям, ещё до начала войны писал на этот счёт: «Хорваты и сербы из двух разных миров, два разных полюса; они никогда не найдут общего языка, если только не произойдёт чудо Божие. Эта схизма величайшее зло в Европе, может быть, даже большее чем Протестантизм. Тут нет морали, нет принципов, нет правды, нет справедливости, нет честности». Говоря о национальных брожениях, следует помнить (и мы, смею надеяться, убедились в этом), что ни в одной стране национализм не проявлял себя ни в «чистом», ни тем более в непогрешимом виде. В связи с пестротой национально ориентированных партий, политических деклараций и партийных заглавий, просто ярлыков и однодневных политических вывесок полезно уяснить разницу в существе национальной борьбы.
Истинно национальное движение отличает от спорадических претензий (граничащих с беззаконием и переходящих в преступность) духовная зрелость и культурная самостоятельность народа, распознаваемая осознанностью действий, наличием исторически реальной цели и чёткой программы её достижения. Обусловленная многовековым развитием региона и государства, природа настоящей (или предстоящей) самостоятельности выявляет формы национальных, патриотических и смежных им движений. Народность их определяет не столько «количество участников» (СМИ могут «завести» миллионные толпы), сколько объединяющая всех ясность цели, духовная готовность, политическая зрелость и очевидная для всех конкурентоспособность. Именно это оправдывает желание народа влиться в мировую культуру своим ярким, а потому важным для человечества своеобразием. Лишь видение себя в историческом бытии, подкреплённое нравами, идеями и суммой государствообразующих свойств, оправдывая битву народа за национальное бытие, предрешает его победу. И вовсе не случайно кипение национальных страстей, отлившись в монолит осознанной борьбы, сосредоточилось в Европе. Именно там волею судьбы последние столетия находился «центр мира». Примечательно, что даже в люто-демократических США, не устоявших перед настроениями Европы, в пределах организации «Лига свободы» в 1930 гг. были организованы «группы поддержки» намечаемой диктатуры фашистского толка (мы знаем об этом). В этих целях под ружьём предполагаемого диктатора, бывшего командующего корпусом морской пехоты, генерала Смедли Д. Батлера находилось 500 тыс. «штыков» [43].
Небезынтересно знать, что с установлением в Италии, а затем в Германии фашистских режимов, президент Франклин Рузвельт внедрил в США свой знаменитый «Курс», до обидного напоминающий фашизм. И в самом деле – вмешательство государства в экономику, создание трудовых армий из безработных, выполнение грандиозного строительства автобанов (не говоря уже о проводившейся по примеру нацистской Германии стерилизации психбольных), мало чем отличалось от методов, проклятых в германской упаковке, но превозносимых в американской. Бывший до Рузвельта президентом США Герберт Гувер, ознакомившись с пакетом «Нового курса», впоследствии вспоминал: «Я пытался объяснить им, что это простая переделка «корпоративного государства» Муссолини»[44]. Но, что уж теперь… К слову, если Гувер лишь ненавязчиво сетовал на «неразборчивость» Рузвельта, то губернатор Джорджии Толмедж, «газетный король» мультимиллионер Уильям Рэндольф Хёрст (на 1935 г. его состояние оценивалось в 200 млн. долларов) и ряд менее именитых предпринимателей открыто декларировали себя сторонниками Гитлера.
По-иному складывался фашизм в странах Азии и Дальнего Истока. Заявляя о себе в иной исторической жизни, в лоне принципиально другой духовной культуры и обстоятельствах её возникновения, он по этой причине имел неизвестные европейцам свойства. Единственное, что «сближало» первых с последними, это колониальная зависимость первых. Потому «фашизм», к примеру, выходцев из Индии носил черты исторически достаточно долгой борьбы за независимость от европейцев, что, однако, не мешало им участвовать в военных действиях Вермахта в составе легионов СС (легион «Свободной Индии» 950; Indisches Infanterie Kegiment 950). Примечательно, что, не понимая ни немецкий язык, ни хинди, солдаты индийского легиона свободно владели английским. «Настоящие» индийцы-националисты, находясь вне Индии, при финансовой, военной и политической поддержке Японии сложили в 1943 г. в изгнании «Правительство свободной Индии» (Fascismo indù). То же и китайцы. Несколько столетий будучи под маньчжурами, а потом не одно поколение терзаемые европейской демократией, они имели немалый опыт освободительной борьбы. Многолетняя неприкаянность китайского народа «выткала» в его затаённой политической среде «Лигу голубых рубашек» (蓝衣社, BSS). Японцы, всегда бывшие весьма дисциплинированными и толковыми учениками, переняв опыт урбанизированных государств Европы, создали свой аналог фашизма. Идеи непременного сохранения национальной идентичности, достигнув Страны Восходящего Солнца, обрели суть крайнего национализма. Философ Кита Икки изложил свою точку зрения относительно имперского фашизма в Японии в вышедшей в 1923 г. книге «План реорганизации Японии» (1919), а журналист Накано Сейго, вдохновлённый его идеями, по образцу германского фашизма в 1932 г. создаёт «Национальный альянс» (国民同盟, Kokumin Domei). В мае 1936 г. он формирует партию «Восточное общество» (东方会 Tōhōkai), задача которой заключалась в распространении ультранационализма и корпоративных отношений. Учитывая разницу менталитета, Сейго возвещал своим адептам: «Ни фашизм, ни нацизм – не подходит для Японии, нам нужен свой самобытный тотальный милитаризм!». За основу партии Сейго взял формы военной диктатуры сёгуна XV в. Тоётоми Хидэёси под общим названием Sangoku. Найдя «хороший пример» из своей истории и заняв у американских коллег вооружение, японцы, оккупировав Китай, в практическом нацизме опередили по времени немцев. Впрочем, свою традиционную вежливость Страна Восходящего Солнца явила в том, что утренние зори окрашивали в пурпур на императорском дворце и на площадях известное нам «общеевропейское» знамя… Японии как никакой другой азиатской стране пришлась ко двору пока ещё не устрашающая мир свастика[45].
Особняком развивались национальные идеи в экономически и социально отсталых странах Латинской Америки, юго-западной и южной Азии, Ближнего и Среднего Востока. FL там испокон веков был свой «фашизм.», который в 1930 гг., следуя моде, экипировался под ту или иную ветвь всеевропейского движения. Словом, и в Латинской Америке нашлись свои «фалангисты», «фашисты» и «нацисты». Как грибы после дождя возникли – «Национальное действие», «Интегралисты», «Синаркисты», «Легионеры» и прочее. Но, не имея сложившихся гражданских и общественных институтов, а значит, и сильных лидеров истинно национального толка, националистические движения не получили своего развития ещё и ввиду банального произвола диктаторских режимов. В Турции, фашизм, став государственной политикой, проявился в ущемлении национальных меньшинств, выраженный в проекте черты оседлости. Согласно этому проекту, армянам запрещалось селиться к востоку от линии Самсун-Селевкия, т. е. на тех территориях, где младотурки учинили страшную резню армян[46], грузинам – в провинциях Ризе, Ардаган и Карс, арабы не имели права обосновываться в приграничных с Сирией районах, а грекам предписывалось жить только в Стамбуле и его окрестностях.
В Иране кабинет Али Мансура, полностью опутанный немецкой агентурой, в 1930 гг. откровенно проводил прогерманскую политику, которая, в пику суверенному существованию государства, проводилась под патронатом шаха Реза-Пехлеви.
Не до фашизма было слабосильным, бедным и попросту беспомощным странам. Взяв в свои руки их внутренние дела, пресловутое международное «банковское правительство», когда с англо-саксонскими, а когда с ветхо-височными золотыми прядями, – надолго уготовило им жидковатые псевдорежимы. Буйствуя в пределах своих территорий, диктаторы (коих, помимо Африки, в одной только Латинской Америке со времён «получения независимости» насчитывались многие десятки) в конечном итоге вынуждены были припасть к туфле «кормильцев» своих в лице ростовщиков из МВФ (мы помним как это расшифровывается). Ибо только «белые боги», некогда взвалив на себя бремя заботы об остальном человечестве, могут решать, какой народ получит дальнейшие кредиты, а какой будет помирать с голоду. Никогда и никем не декларированные беспощадные финансовые войны до сих пор продолжают рвать на части Латинскую Америку и страны «третьего мира»[47].
Глава пятая
Мировая образованщина
«История – это ряд выдуманных событий по поводу действительно совершённых».
Шарль Монтескье«Мы изучили исторический процесс гораздо глубже, чем наши враги. Нас отличала от них прежде всего последовательная логичность. Мы выявили, что добродетель ничего не значит для Истории, а преступления остаются безнаказанными; но зато ничтожнейшая ошибка приводит к чудовищным последствиям и мстит за себя совершившим её до седьмого колена».
Артур Кёстлер. «Слепящая тьма»IЕсли Монтескье прозрел суть и подоплёку истории, то английский писатель Кёстлер хорошо ориентировался в своих «коленах». Настолько хорошо, что досчитал их аж до чёртовой дюжины, после чего написал весьма полезную книгу «Тринадцатое колено».
Хотя, если бы Кёстлер хотел передать суть дела, то вместо «изучения» и «выявления» просто привёл бы слова Екклесиаста: «Кто находится между живыми, то ему есть ещё надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву… .Потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости» (Еккл. IХ:4,10). Вошедшая в плоть и кровь и закреплённая в генах, очевидно, в период древнего и как будто бессмысленного блуждания по пустыне, – именно эта не блещущая нравственностью мудрость была задействована «изучившими исторический процесс». Став в исторической жизни мерилом и цензом выживания – не смотря ни на что и любым способом! – мудрость эта чётко расставила моральные приоритеты, но прежде всего – их отсутствие. Впрочем, и в России после «красного террора», гражданских войн и исхода из отечества многих миллионов, народ начал кое-что понимать. Именно в это время по стране ходил столь же примечательный, сколь опасный для рассказчиков анекдот. Приглядываясь к событиям и особенно внимательно к собеседникам, кто-нибудь из россиян, «шутя», задавал вопрос: «Если за столом сидят шесть советских комиссаров, то, что под столом?». И, вызволяя из смущения своего не знающего что и думать собрата, сам же отвечал: «Двенадцать колен израилевых!». [48]
Но вопрет исторической жизни народы России, противясь, всё же приобретали неопределённо-советские черты. Нечто похожее на «советизацию» происходило и в западных странах. Причём, не только в политических баталиях или на «передовой» идеологических столкновений, но на культурном и прочих «фронтах».
Последствия I Мировой войны были налицо. У всех было ощущение тупика социальных и политических устоев западных либеральных демократий. Не было доверия и к существующим партиям. Молодежь уходила от них либо влево, либо вправо: к социализму и коммунизму или к авторитарности и фашизму, который привлекал не только смелостью «мыслей вслух», но и конкретными предложениями решения проблем, угнетавших измученного кризисом обывателя. Проникая в самые потаённые уголки жизни, Великая Депрессия убеждала в слабости «всего», – и более всего в гнилости либеральных умозрений.
Французский писатель Дриё ла Рошель писал о фашизме: это «политическое движение, которое наиболее откровенно, наиболее радикально провозглашает великую нравственную революцию, реставрацию значения тела человека, его здоровья, достоинства, полноты, героизма, которое провозглашает необходимость защиты человека от города и от машины»[49].
Схожие настроения и идеи витали в Испании. Но, витая в воздухе и не ведя к объединению партий, они не реализовывались в ясные программы и конструктивные действия.
Тем не менее, переживая судьбу своей страны, испанские фалангисты были убеждены, что именно национализм был той основой, которая может и должна объединить испанское общество и обеспечить столь желанные для испанцев политическую стабильность и мир. «Мы верим в высшую, подлинную сущность Испании. Укреплять её, поднять – вот неотложная коллективная задача всех испанцев. Достижению этой цели безоговорочно должны быть подчинены личные, групповые и классовые интересы». «Единство Испании предначертано судьбой. Всякий сепаратизм является преступлением, которого мы не потерпим», – заявляли правые патриоты.
Убеждения ла Рошеля и «горячих» испанцев разделял выдающийся норвежский писатель Кнут Гамсун, выступивший по радио с поддержкой правительству коллаборационистов и лично Видкуна Квислинга. Повсюду фашизм воспринимался молодёжью неким орденом, способным возродить в нации веру в себя, дисциплину и порядок, дающий жизни – цель, а дряхлому миру – обновление. В борьбе с «духом торгашества» постепенно заявляла о себе доминанта «сумрачного германского гения», именно они виделись главными носителями идеи обновления.
Французский политический деятель и национальный герой I Мировой войны Марсель Бюкар (после II Мировой войны «за сотрудничество с врагом» расстрелянный в Париже, как предатель), суммируя брожение умов и настроений Европы, апеллировал к опыту Великой Французской революции. Расставляя новые приоритеты, он наставлял общество: «Наша философия по своей сути противоположна философии наших предков. Наши отцы хотели свободы, мы выступаем за порядок… Они проповедовали братство, мы требуем дисциплины чувств. Они исповедовали равенство, мы утверждаем иерархию ценностей».
В отношении структуры и принципиальных основ национального движения следует сказать, что наиболее проницательные лидеры радикальных патриотов понимали: нация существует вне личностного осознавания её, но свою историческую полноту она способна реализовать лишь при совокупном участии в жизни всех личностно-коллективных свойств народа. Эта целостность, укреплённая развитой культурой и силой духа народа, и образует Страну. Но и эта же духовно-политическая общность особенно легко возбудима в периоды невнятной национальной политики государств. Единое в неприятии сепаратизма (более того – считая его преступлением против нации), народное сознание черпало энергию из эпоса, обычаев и традиций, составляющих духовное тело Страны, нации и народа. Для Италии источником народного вдохновения служила цивилизация Древнего Рима и период национально-освободительной борьбы Италии – Рисоджименто (1815–1870); для Испании – период мирового первенства и духовной твердыни католицизма в XVI в. Германия видела себя преемницей римского духа времён цезарей и империи Карла Великого. Но если немцы решающее значение придавали чистоте крови, то для итальянцев и испанцев важнее было духовное кредо, носившее больше культурологический, нежели национальный характер.
Подведём важный политический итог.
Положение дел в Европе в период 1919–1939 гг. было таково, что от парламентского типа правления политически вынуждены были отвернуться страны – Венгрия (Хорти, 1920), Италия (Муссолини, 1922), Португалия (Салазар, 1926), Литва (А. Сметона, 1926), Польша (Ю. Пилсудский, 1926), Югославия (король Александр, 1929), Германия (Гитлер, 1933), Австрия (Э. Дольфус, 1933), Эстония (лидер – К. Пяте, 1934), Латвия (К. Ульманис, 1934), Болгария (1923, 1934), Греция (1936), Испания (Ф. Франко, 1936–1939), Румыния (И. Антонеску, 1938).
Но прежде чем привести к знаменателю идеи столь не однозначного фашизма, обратимся к проблемам стран Старого Света и проследим начало их. Хотя бы потому, что наиболее важные исторические события, никогда не развиваясь спонтанно, ещё менее были случайными. В этом контексте понятие прошлого весьма относительно, поскольку, являясь живой тканью вечного, оно через каждое настоящее содержит в себе продолжение жизни не только в виде событий, но в горестях и надеждах человека, в его чаяниях и уверенности в себе, в духовных взлётах и падениях, когда его покидает надежда, а в душе пропадает всякая вера. Предваряя разработки философов будущих поколений, но восходя к идеям св. Августина, Гёте писал: «Нет никакого прошлого, по которому следовало бы томиться, есть только вечно-настоящее, образующееся из расширенных элементов прошлого, и подлинное томление должно всегда быть продуктивным, чтобы созидать нечто новое и лучшее». Но чаяния и простых людей можно считать историческими, если они «делают» или просто вписываются в историю. Потому обратимся к структуре и проследим содержание некой программы, которая, «как назло», испокон веков идёт впереди всяких событий. Это позволит нам уяснить центры притяжения и центробежные силы чудовищной деформации человека в Новейшее время.
В период большевистской революции в России и попыток коммунистических переделов в Европе первой трети XX в. наиболее умные и циничные совратители общества (вне всякого сомнения, взявшие в расчёт жесточайшую гражданскую бойню в России) поняли: дабы внедрить политические режимы вовсе не обязательно организовывать политические восстания. Есть более надёжные средства. Если извращённое, эклектичное или хаотическое восприятие мира отторгается моралью и не способно приживиться к здоровому социуму, значит здоровое нужно «подогнать» к больному. Носителями и распространителями болезней были, как правило, наиболее экстравагантные и всё отрицающие течения.
И впрямь, немерено расплодившиеся «футуризмы», способные прильнуть не только к культуре, но и к политике, глубоко прорастают и распускают пышный цвет там, где повреждена или прогнила сердцевина общества, которой является духовная сущность народа. Последняя неторопливо проявляет себя в веках посредством культурной эволюции и выражает себя в созидании, как основном принципе здорового существования человека и общества. История показывает, что именно из «кладбищенской культуры» вырастают наиболее яркие и эффектные цветы, манящие ядовитым дурманом и мёртвенной красотой тех, кто не ощущает опасную близость разложения. Идеологи психической заразы «без берегов», очевидно, изучив предыдущие её проявления в «умирающих» или заживо погребённых стилях культуры и искусства, пришли к выводу, что для реализации их программы наиболее эффективными могут быть «культурные революции», черви которых зарождались бы – и это принципиально важно! – в недрах общества.
Червепускатели поняли, что главной проблемой для них являются формы классической культуры, принадлежащие, по их мнению, к «отжившему», а потому «реакционному прошлому». Главными объектами разрушения для них были (и остаются) духовная элита, религии и нации. Потому человеческие достоинства – и прежде всего аристократизм духа, благородство, честь и совесть, отнюдь не свойственные идеологам «нового общества», – стали их первой мишенью. К ним примкнули многочисленные апологеты антикультуры, невежественные приспешники, бесчисленные прихвостни и ничтожные компиляторы от околоискусства.
Однако скоро выяснилось, что присвоившие себе миссию пророков и в малой мере не обладали их даром. Политическая линия зарубежных лжепрорицателей и исполнителей «учения» проводилась параллельно тому, что творилось в России, где после «великого октября» началось тотальное наступление на «старый мир». И здесь всё сводилось к тому, чтобы, затоптав, вымарать из истории Страны своеобразие и национальную культуру народа. Дальше – хуже.
Неразрешённые причины и трагические результаты обеих Мировых войн в значительной степени подорвали веру в прежний уклад жизни. Но этого было недостаточно «мессиям» и провозвестникам неограниченных свобод. «Грядёт революция! Она будет отличаться от всех революций прошлого. Она обратится к человеку, а не к классам, и затронет культуру, а изменение политической структуры произойдёт лишь на последней стадии. Она не нуждается в насилии для своего успеха, и подавить её насилием также не удастся», – читаем в книге одного из апологетов контркультуры Чарльза Райха «Озеленение Америки» (1970). Конечно, Райх «весеннего разлива» конца 1960 гг. не годился в пророки, так как был всего лишь одним из длинного ряда глашатаев «культурной революции», которую правильнее было бы назвать «культурной анархией». Последняя, с тех пор не однажды сменив свой революционный антураж, во всю бушевала в Европе и США. Наиболее видным из «настоящих» пророков разрушения «старого европейского общества» был предвестник, духовный наставник Чарльза Райха и предтеча «культурного» разрушения политический шаман Антонио Грамши. Родившийся физически болезненным и морально чахлым, Грамши к тому времени давно почил, в то время как пропитанные ядом идеи его оказались на редкость живучими. Им же определены были и приоритеты «в борьбе за это»; то есть за развал не только «старого мира», но и всякой национальной культуры. Став главным руководством во внутренней политике России после «русской революции» 1917 г., «приоритеты Грамши» провозглашались задолго до неё, причём, не в России, а в Германии – и не обязательно немцами…
«Всё дело в культуре, глупцы!», – надменно урезонивал Антонио Грамши своих чрезмерно прямолинейных политических единомышленников, партийных «корешей» и спесивый псевдоэлитный футуристический сброд («бомонд», по нынешнему новоязу). Итальянский коммунист раньше других понял: для того, чтобы опростить культуру, извратить этику и развратить человека, опошлить жизнь (любой) Страны и уничтожить государство, не обязательно рубить его «ствол». Достаточно пустить червоточину в его сердцевину и оно, изъеденное червями сомнения, отрицания целесообразности нравственных ценностей и устоявшихся традиций – рухнет под собственной тяжестью.
В этой связи отметим, что если для ранних марксистов (ленинцев) врагом был капитализм, то для новых марксистов «врагом стала западная культура», – пишет современный американский политолог и общественный деятель Патрик Дж. Бьюкенен, озабоченный разрушением христианских корней европейской культуры. Но «победа станет возможной, – передаёт он в своей книге «Смерть Запада» чаяния теперешних марксистов, – лишь когда в душе западного человека не останется и малой толики христианства. А это произойдёт, лишь когда новый марксизм завладеет всеми средствами массовой информации и общественными институтами» [50], – говорит Бьюкенен (впрочем, не поясняя, что именно он считает «новым марксизмом», ибо после провала революций за пределами России в 1918–1923 гг. и без того гнусный «старый» марксизм выродился в политические и идеологические пародии на идеи Маркса и Энгельса). И в самом деле, вещал современник этих событий другой Райх – тоже марксист, и ещё какой! – Вильгельм Райх: некогда «гибкие методы свелись к формулам, а научный эмпиризм – к застывшей ортодоксии. (…) Вырождаясь, научный марксизм превратился в «вульгарный марксизм». В результате этого «в пролетарских слоях населения произошёл существенный идеологический сдвиг в сторону правого крыла (то бишь, фашизма. – В. С.)», – писал Райх, боясь этого слова как чёрт ладана[51]. Но не будем тратить время на уточнение понятия «нового марксизма» и на цитаты из его апологетов и противников. В «хорошо забытом старом» отметим лишь оживление его корней, находивших подпитку в ветхозаветных ценностях. «Ствол» марксизма предсказуемо обрёл форму «золотого тельца», даже и несмотря на то (а может, именно поэтому), что некогда Моисей «…взял тельца, которого они сделали, сжёг его в огне, и стёр в прах, и рассыпал по воде, и дал пить сынам израилевым.» (Исх. 32, 20). Нет сомнений в том, что всё было сделано как нельзя лучше, вот только, пожалуй, пить не надо было давать… Ибо пращуры «напились», правнуки ощутили вкус золота, а потомки, переварив его, уже не представляли себе жизни без золотого истукана. Может, потому и ощерился нынешний телец «рогами» мировых ростовщиков и «суками» (в данном случае можно ставить ударение, как на первый, так и на второй слог) трансконтинентальных компаний, после чего мир опутался финансовой паутиной, украшенной роскошной мегабанкирской кроной из золотых «ветвей» с ценными бумагами, «зеленью» и прочими «листьями». Эти-то «сучьи дети» и вознамерились определять культуру и политическую жизнь современной цивилизации.
Вильгельм Райх
И всё же во времена Грамши можно было только мечтать об устранении христианства даже в давно уже жиденько пуританских США, как, впрочем, и в пока ещё традиционалистской Европе. Потому отнюдь не святые «отцы глобализации», космополиты и борцы с классическими ценностями вынуждены были ютиться, где и как придётся. А когда тогдашний премьер-министр Италии Бенито Муссолини шуганул их у себя в стране, то, перепугавшись насмерть, разрушители культуры наперегонки с мафиози и коммунистами дали стрекоча в Америку. Причём разбегались не «кто куда» и не «куда попадя», а попадая туда именно, где знали, что придутся и ко столу, и к «ложке», и к должности. Для одних он был накрыт в СССР, для других – в США. Иные из борзых смельчаков намеревались сколотить его в Германии. Не худо знать, что быстрее «радетелей народа» и прочих «отцов» оказались крёстные отцы итальянской мафии. В США они нашли куда большее понимание у Правительства, нежели у итальянского диктатора. Именно там многочисленные подельники и провозвестники этических инноваций и морального «прогресса» получили надёжное, долговременное и более чем комфортное пристанище.
Хоть и рассеянная по странам, городам и весям, над сознанием и душами людей рука об руку «работала» довольно пёстрая публика. Среди неё особенно выделялись агент Коминтерна радикальный ленинец Дьердь Лукач и сбежавший от Муссолини в Россию в 1922 г. непримиримый марксист Грамши. К развлекавшимся бегами примкнули музыкальный критик Теодор Адорно и психолог Эрих Фромм, за которыми трусил (здесь тоже не будет ошибкой ставить ударение на любой слог) длинный ряд менее заметных марксистов и неомарксистов. Замечу ещё, что «цвет» этой публики влился в Франкфуртскую школу, созданную в Германии явным поклонником маркиза де Сада (по Бьюкенену – «марксистом де Садом») Максом Хоркхаймером. В крепко сколоченной иешиве (ивр. буквально «сидение, заседание») марксизма они не только «учились мыслить», но использовали школу в качестве рупора ревизионистских идей, призванных обновить классику марксизма. Для чего теоретики вынуждены были отказываться от тех его положений, которые, по мнению учителей и изучателей, более не соответствовали новым историческим условиям.
В основе обновлённых идей, помимо «мировой революции» (якобы разожжённой голодным пролетарием «всех стран») и ряда других политических химер, лежит отрицание института семьи, брака и самой основы человеческого общества – нравственности. В ту же «корзину» предлагалось выбросить образование в качестве носителя традиционных ценностей, а так же «буржуазные пережитки» этического плана – моральные цензы, целомудрие и, казалось, непреходящую в веках классическую культуру. Её франкфуртские сидельцы брались, по примеру своих советских коллег и единомышленников, если не сбросить «с корабля современности», то перевернуть с ног на голову. И сделать это «нужно было» не только в России, Европе и Америке, но и во всём мире.
Понятно, что в число приоритетов ортодоксальных марксистов – пламенных борцов с тоталитарным режимом – не входило культивирование в обществах (беря шире – отечествах) личной и гражданской ответственности, равно как и прилежания в морали. Справедливо критикуя западного человека за стремление к индивидуализму, ведущему к одиночеству и бессилию, неомарксисты в нравственном плане видели решение проблем в «сбросе» сковывающих человека неврозов, которые с детства копятся от «давления родительского авторитета» (Фромм). Очевидно, из-за вредного «для дела революции» развития ума массовому человеку не рекомендовалось так же «зарываться» и в классической культуре.
Уже в «эпоху Грамши» внимательно изучались и систематизировались по важности и первоочерёдности внедрения наиболее перспективные звенья (пока ещё не глобального) рынка, для чего необходимо было возможно большее опрощение сознания людей. Намеченный и продуманный, но ещё не принявший ударные формы, рынок этот в перспективе виделся грандиозным. Однако для успешного освоения рыночных пространств необходимо было унифицировать сознание общества, которое лишь в потребительской ипостаси может вписаться в этот «чудесный мир». Ибо чем проще обыватель, тем легче одурять его пропагандой. “Unid multa” (лат. «зачем что-то ещё»), – говорили древние римляне. Улещая казённым или камерным патриотизмом, – вести тем (политическим, военным, экономическим и пр.) курсом, который обывателю не понятен, но который для него «всё равно лучший». Реакция народов на манипуляции с сознанием не заставила себя ждать.
Послевоенная эпоха была отмечена усталостью людей от выпавших на их долю великих испытаний. Первые раздачи «хлеба и зрелищ» (лат. – panem et circenses) и относительный комфорт дали свои результаты. «Уставшие», утолив первый голод, легко поверили новым приоритетам. Насыщение становилось и средством и целью… И «святая простота» массово подкладывала «вязанки хвороста» на «костры» собственного нравственного сожжения.
По существу, к этому вели «послевоенные» Правительства, за спиной оглупляемого народа повязанные между собой международными договорами и сетью политических обязательств. Между тем именно «единомыслие в неведении», посредством лукавой политкорректности ведя общество к политическому невежеству, при определённом социальном раскладе может стать приводным ремнём диктатуры. Олицетворённое в оглуплённом и законопослушном обывателе, лояльное, но преданное (во всех смыслах) невежество поневоле питало финансовые реки, бесследно исчезавшие в «мошне» трансконтинентальных и прочих компаний. Причём, снижение уровня жизни народов являлось лишь одной из «рек». Направленные «куда надо», они образовывали моря сверхприбылей. И происходило всё это в пику тому, что «и дураку понятно»: чем ниже развитие и культура массового человека, тем сподручнее выворачивать наизнанку его, уж какой ни есть, кошелёк.
Такого рода «мировые» цели, диктуя средства, сажали на мель мышление и основательно заболачивали мысль. В болотах общественного недомыслия и кроются корни низкого уровня публичного образования ряда развитых стран. Ухоженные всеми средствами массового оболванивания, коряги духовного невежества образовали завалы, в которых гнили и распадались моральные и нравственные критерии. Следуя «новейшим» принципам жизни, изобретённым политическими фокусниками, отвергались «старые» достоинства и терялась культурная идентичность человека, после чего неизбежно должна была последовать утеря его самостоятельного значения и провал в исторической жизни самого общества. На фоне общей деградации такие «мелочи» как уход от созидательного творчества, отсутствие вкуса и наивная вера в лёгкость достижения поставленных целей выглядели тогдашним «гламуром» в духе рождественских сновидений. То есть такими же светлыми и безмятежными, как вера в Золушку, «прекрасного принца» и подобные им сказки со счастливым концом. «Сон разума» сменила дурь… С ловкостью уличных напёрсточников принципы европейского просвещения исподволь подменялись освещением изнанки человеческой натуры, которую сменяла глобальная пропаганда «преимуществ» потребительского, по факту, – полуживотного существования. В результате совокупного разрушения духовного и культурного бытия была вывернута наизнанку сущность мировой истории и достижения во всех сферах человеческой жизни. Так была поставлена на кон духовная культура целых народов. Нал миром нависла «илея» разрушения родового уклада. Но она была лишь промежуточной целью.
Чьей же? По какой схеме разыгрывают свой пасьянс лукавые политические, либеральные, космополитические, «деловые» и прочие мировые картёжники? И где?..
II«Был у сумасшедших на ёлке в буйном отделении…».
А. Чехов (из частного письма)Если говорить о «месте» и о схеме «пасьянса», то первое вряд ли имеет почтовый адрес, а о втором мы как раз и ведём речь, несмотря на то, что в принципе с вразумлением дела обстоят плохо или совсем плохо… Особенно с вразумлением тех, кто забавляются «игрушками» на «ёлке» мирового рынка. Пока ещё сохраняя человеческое подобие, но безнадёжно далёкие от целомудрия, – лукавые поводыри упрямо ведут и «буйные» и «тихие отделения» и остальной мир к духовному, психическому и физическому разложению. Для остальных, без особой надежды цепляющихся за всё здоровое и традиционное, – была разработана определённая схема и чёткая программа. Растянувшись на весь XX в., она перешла в следующее столетие. Суть её сводится к следующему:
а) Разрушение уклада семьи.
б) Концептуальный подрыв основ морали и нравственности общества.
в) Внесение хаоса в традиции и веками складывавшиеся культуры.
г) Устранение всякого национального бытия.
В дополнение к этим «буквам» после II Мировой войны была взята на вооружение и растянута на поколения подтасовка ряда социально и политически важных понятий. Она проводилась повсеместно и решала стратегические задачи. Одной из важнейших была (и остаётся) подмена в массовом сознании причинностей последней великой войны идеологизированными постулатами. Именно эти постулаты, тщательно продуманные и рассчитанные на длительное пользование, до настоящего времени находятся в обойме «идеологизмов».
Суть идеологической диверсии – одной из крупнейшей в Новейшей истории – сокрыта в нигде не прописываемой формуле, образующей вржавленную в социально-политическое бытие народов «цепь смыслов». Продолжив буквы алфавита, обозначу звено этой цепи, ставшей политическим ошейником на отечественном бытии народов:
д) Фашизм равен нацизму, нацизм – национализму, национализм – патриотизму!
В этой цепи лжи главные её звенья – фашизм, нацизм и патриотизм идентичны по своему значению, поскольку любовь к Отечеству сводится к людоедскому нацизму. И не просто сводится, а является им! А раз так, то, проклятая всеми, – она подпадает под ряд статей уголовного кодекса, а в неспокойное время – военного трибунала!
Таким образом лукавый псевдологический круг из «равных смыслов», в котором нет места совести, а честь и героика духа порицается, – замкнулся. В нём и пребывает сознание нескольких уже поколений, не видящих каверзу псевдосмыслов.
