Атлантида, унесенная временем

– Вы, Оля, – назвал он нашу Ольгу чисто по-русски и доверительно, – в этом уголке сложите всю вашу одежду и оставьте на скамье…

Обращаясь уже к нам и выходя из предбанника, добавил:

– И ты, Максим, и ты, Влад, оставьте вашу одежду на скамье…

Мы присели на скамьи, Ольга – на свою, и теперь выглядывала из-за ширмы. Несколько озадаченные, смотрели мы друг на друга: кто пойдет первым? Спас положение Коля, заглянувший к нам снова:

– Вы отвернитесь, и Оля пройдет в баню, где есть загородка, как раз для такого случая…

– А одежда? – спросил я.

– Одежду вам приготовят, пока вы будете в бане… Берите шайки, ковшики, мочалки – и туда, в баню… Мыло – там же…

Мы все же были в затруднении – Коля одет, и мы при нем будем раздеваться? Он это понял и напоследок заметил:

– Вообще-то у нас семьи ходят в свои бани… Только для своих… И все вместе – взрослые и дети, мальчики и девочки… Стыд, как говорят у нас, не в глазах, а в голове…

Наконец, наш наставник Коля оставил нас одних, мы с Владом отвернулись, и Ольга проскользнула в дверь, успев прихватить шайку и ковшик. И тут же раздался ее вскрик. Естественно, мы обернулись на него, а она выскочила из «парной двери», прикрывшись… ковшиком.

– Там… очень… жарко… – говорила она нам в спины.

Пришлось мне взять руководство «банным делом» в свои руки:

– Оля, марш за ширму… Влад, следуй за мной, только до конца разденься…

И мы вошли в белую массу пара. Действительно, парило хорошо. Даже дрожь пробирала. Присмотревшись, увидели под потолком в одной из стен светлое пятно – там было окошко. Его-то мы и распахнули. Пар стал более прозрачным. Через несколько минут, почувствовав холодок с улицы, окно закрыли. Дышать стало легче, и мы позвали Ольгу. И вот оно, «чудное мгновение» – парилка наполнилась нашим бодрым фырканьем и довольным смехом Ольги. Свое удовольствие мы выражали целой обоймой хороших слов.

Первым сдался Влад, выскочив из парилки. За ним попросила пропустить ее Ольга. Я держал марку, ибо по-настоящему не парился с Канады. Там, в большом доме на склоне монреальской горы, был бассейн и сауна. Но однажды после «оперативного бодуна» я в ней потерял сознание и стал очень осторожным с парилкой, точнее – просто ее избегал.

Влад уже оделся во все местное: светлые широченные полотняные портки, просторную белую рубаху с нехитрым узором и кисточками вместо пуговиц. Такое же одеяние ожидало меня, только размером побольше.

Наша одежда исчезла, как и обувь. Вместо наших кедов у лавки стояли кожаные тапочки – что-то с загнутыми носами. Туфли походили на те, что в книжке о старике Хоттабыче.

Поразила Ольга. Пока мы разбирались с одеждой, она привела себя в порядок первая и выкрикнула из-за ширмы:

– Вы готовы, мальчики?

И вот к нам вышла наша Ольга: румяная, с еще непросохшей копной волос, в простом чуть приталенном платье с вышивкой. И, как и мы, в туфлях на босу ногу.

От удивления мы сели на скамью. Она пристроилась рядом. Нам было так уютно, что не хотелось ни о чем говорить. Минуту, две, три – молчание. Поймал я себя на том, что давно уже не испытывал состояния, когда в голове не ютилось ни одной мысли. Пустота заполнялась благодатным ощущением слияния души и тела.

И мы, все трое, одновременно выдохнули:

– Хо-ро-шо-оо-о!

В дверь постучали, и ее приоткрыл наш благодетель Коля.

– С легким паром, – приветствовал он нас. Но, увидев за дверьми парилки редкие клочья пара, рассмеялся, – испугались нашего пара-жара? Да мы и сами не нагоняем столько, сколько вам… Молодцы, догадались, как говорят механики, стравить пар… через форточку…

На фоне Коли, правда, приодевшегося в белую рубашку с кисточками, мы выглядели инопланетянами. А он командовал:

– Сейчас перекусим и в горницу спать… Придавите, как говорят на флоте, минут триста и более… А вечером увидимся снова. Прошу сюда, – указал он на крохотную низкую дверцу, которую можно был принять за вход в кладовку.

Мы очутились в небольшой светлой на два окна беленой горнице со столом, накрытым на большее число человек, чем составляли мы вместе с хозяевами. Значит, ожидался кое-кто еще, подумал я.

Конечно, мы готовились к серьезному разговору, ибо гостеприимство – гостеприимством, а порядок есть порядок! Все же мы прибыли из-за рубежа. О том, что разговор будет деловой, говорил и такой факт: мы оставили наши документы в одежде, ее забрали, и теперь стопка их лежала на столике в углу, дожидаясь своего часа.

По привычке моей профессии я выбрал место с затененной стороны, лицом к дверям и ко всем. Ребята сели рядом. Коля приоткрыл другую дверь, и к нам вошли Дино, Христо и еще двое. Причем один – в форме, совсем как наша милиция, и женщина (тут следует заметить, что все приоделись, заменив теплую одежду на белые рубашки).

– Знакомьтесь, – представил новых людей Дино, – Славко Петков, наш страж из милиции…

Мы пожали ему руку.

– Миляна Илиева, – обратил наше внимание он на женщину лет сорока. – Юрисконсульт, знаток зарубежных дел. Оба бывали в Москве, учились там на курсах…

Смущение прошло после первой рюмки, точнее, бокала из хорошей поливной керамики, и вина из таких же глиняных плоских кубышек с затейливым узором. Как ни сдерживали мы себя, но голод – не тетка, и мы дружно заработали ножами и вилками. Тем более, что было, мягко говоря, чем «перекусить»: жареное, вареное, вяленое мясо, розовое сало, острая капуста с перцем, душистые помидоры, вареные бобы, ломти еще теплого хлеба… В крынках – сок и что-то напоминающее квас.

Среди емкостей с вином одиноко стояла обычная бутылка темного стекла. На яркой этикетке – названия на двух языках: болгарском и латинскими буквами.

Увидев наш взгляд на эту таинственную бутылку, Христо торжественно сказал:

– Это вино «Калиакрия» – наше золото. Всего пять тысяч бутылок готовим мы его… И все – за рубеж… Особая марка из особого винограда, растущего на особой земле…

Так мы узнали, что белое вино «Калиакрия» шло в Европу на уровне лучших французских вин. И получалось это чудо здесь потому, что его виноградная лоза имела тысячелетнюю историю и произрастала на стыке трех сред – особой земли, моря и смеси горного и степного воздуха.

Деловая часть беседы началась с моего рассказа. Я вкратце поведал о событиях с Рыжебородым, обосновал необходимость побега и желание добраться до России, минуя Украину. Естественно, обратился с вопросом о легализации нашего пребывания в Болгарии. На последний вопрос ответил милиционер Славко.

– Я еще не видел ваши документы, но если это паспорта, то у нас действуют еще старые законы, когда советские приезжали в Болгарию без особых виз…

Дино протянул ему пачку наших документов и сказал:

– Я также не заглядывал в них. Посмотри, Славко…

И произнес он это таким тоном, что, если и были у нас сомнения в этом щепетильном вопросе, то они немедленно отпали. Бумаги оказались в порядке, и страж порядка сообщил, что он сегодня же составит рапорт для своего руководства, сделает копии с нужных документов и отправит их в Варну. Такую же общую справку он попросил подготовить за подписью троих – Дино, Христо, Коли, которые первыми встретили нас. Те согласно замотали головой.

Миляна-юрист пока молчала, но так же просмотрела документы и сказала:

– За въезд нужно платить пошлину. Это, я думаю мы сделаем все вместе… Но, – переглянулась она с присутствующими.

Я понял это так: проживание, передвижение по стране, отъезд в Россию требует средств.

– А можно обменять русские рубли на местные? – спросил я.

Наши новые друзья переглянулись и согласно замотали головой из стороны в сторону, что по-болгарски означает «да». Правда, Миляна заметила, что ранее удобная для них валюта – рубли, сейчас стремительно теряет в весе. Быстро нашелся Славко, который предложил сдать рубли в банк, уже завтра (так оно и случилось, и за свои кровные я получил полугодовую зарплату Славко).

– Дино, друзья, помогите продать нашу яхту? Документы вы, Славко и Миляна, видели – они в порядке?

Дино задумался и обратился к Коле:

– Может быть, кто-то из твоих молодых моряков выбился в богатенькие… После, – замялся Дино, – роспуска социалистических хозяйств?

Так случилось, но часа через два многие проблемы по нашим делам были или решены, или могли быть решенными в ближайшие дни. И вот мы все трое оказались в чистых беленых, как у моего деда в Феодосии, комнатах – с постелями, прибранными цветными одеялами и расшитыми подушками, груботкаными дорожками на полу.

В углу стояли табуретки с медными тазиками и кувшинами, а на столике – глиняные кувшинчики с чистой водой для питья, тщательно укрытые вышитым рушником. В комнатах – ничего больше: ни портрета, ни картинки, разве что глиняная вазочка с розочкой – этим символом Болгарской земли, где в изобилии изготовляется розовое масло для женской красоты, распространяемое в Европе и по всему миру.

Через минуту мы оказались во власти сна – глубокого, дающего силы и поднимающего настроение. Мы не слышали, как к нам зашли и оставили на лавке нашу одежду, выстиранную и выглаженную. И обувь с толстыми шерстяными носками местной цветной вязки.

* * *

Но сон, сделав свое доброе дело, вернул меня к заботам. Когда проснулся, подумалось о том, что нужно не только надеяться на доброе отношение к нам Дино и его друзей, но и на свои силы. Ведь тогда я еще не знал – могу ли обменять деньги? Обмен денег, продажа яхты – это могло затянуться на месяцы…

Конечно, сон пропал, уступив место заботам о будущем. Решил ребят не будить, умылся, переоделся в свое, вышел во двор и пошел искать Христо. Надеялся увидеть его в кабинете. Он оказался на месте, нещадно дымя трубкой на изогнутом чубуке. Правда, табак был хорош – душист, чем, собственно, и понравился мне, некурящему, но охотно терпящему «хороший» дым. Об этой своей особенности натуры я и поведал Христо, призывая его к разговору.

Христо меня встретил радостно, пошел навстречу, обнял, прижал к себе, потерся щекой о мою с небритой щетиной щекой.

– Садись, друже, вот чай… Говори, если хочешь, а то помолчим вместе… Сейчас крикну Дино – он рядом, в другом крыле управы…

Через минуты две появился Дино и, как и Христо, по-братски снова обнял меня.

– Дино, Христо, друзья, спасибо вам. Давно такого тепла не принимала моя шестидесятилетняя душа… Спасибо…

Так и стояли мы, трое, похлопывая по спине друг друга. И не скрывали скупых мужских слез – не от горя, но от радости: новые болгарские друзья давали ее мне, а я ее принимал.

– Дино и Христо, хотел бы я разыскать одного моего знакомого по Москве. Несколько раз виделись у общих друзей… Он здесь, в Софии, на телевидении… Говорил, что ведет программу…

– Имя, Максим, помнишь? – спросил Христо. – Ведь ваш побег в шторм был неожиданным… Есть ли у тебя его имя в записной книжке?

– Да я и так помню… Имя Стоян, яркое и запоминающееся имя. Ваши имена, попав однажды в голову, остаются там и звучат, как стихи…

– А фамилия? – уточнил Дино.

– Это еще проще: она одна с вашим вождем, Георгием Димитровым… Стоян Димитров!

– Ну если на телевидении Димитровых меньше ста, то мы его найдем… Ведь это имя не только хорошо известное у нас, но и самое популярное… Как у вас – Иванов…

Они весело засмеялись и окончательно заявили:

– Найдем, из-под земли достанем… Правда, это может быть наш Юрий Синкевич?! – обратился Христо к Дино.

Меня как током ударило: ведь что-то Стоян говорил мне о путешествиях? И я спросил:

– Как называется ваша программа?

– «По дорогам мира», – ответил Христо. – Мои ребятишки любят эту программу… А как твои внуки, Дино?

Дино изо всех сил замотал головой, в знак согласия, конечно:

– Завтра же разыщем его, Максим…

В таком приподнятом состоянии я разбудил ребят, но про Стояна ничего не стал им говорить, боясь разочаровать, – ведь его могло и не быть в Софии в эти дни.

Часа через два мы вместе, стоя на причале, увидели последние проблески дня, и черная южная ночь погрузила все в темень. Чуть угадывались на воде контуры нашей яхты, да по городку расползлись слабые огни фонарей на перекрестках улочек, поблескивая пятнами света на булыжных мостовых. Затихли птицы, затих городок… Еще с вечера мы попросили наших добрых хозяев не беспокоиться об ужине и завтраке и оставить еду в комнатах. Потому утром, опять не разбудив ребят, вышел часов в пять – не смог спать из-за забот и интереса ко всему новому.

Море снова горело золотом, и яхта на этом фоне плыла в невесомости. Блики резали глаза. Но на причале уже кипела работа, суетились моряки, готовя суденышки к выходу в море. Одна шхуна подняла паруса, но в этом безветрии отходила от стенки пристани на моторе. И звук его работы задавал такт всему вокруг. Незнакомые люди кивали и здоровались со мной. Некоторые снимали шляпы и кепки – это кто постарше – таков был знак уважения к новому для них человеку.

Первые шаги мои были к площади с церковью. Меня еще с детства тянуло к любым архитектурным проявлениям в деревне и городках, где я жил с отцом-геологом. И естественно, я не мог проходить мимо церквей. И что любопытно, этот интерес к церкви и церковной службе не раз играл за рубежом важную роль в моей тревожной профессии.

Прошел я к площади по узким улочкам с весьма характерной особенностью строения их домов. Дома прямо-таки нависали над головой – второй этаж выделялся над первым, но не балконом, что было бы естественным. Это были полноценные комнаты с оконцами либо застекленные терраски. Выдающийся над улочкой потолок-пол подпирали изогнутые грубой выделки толстые брусья, от чего в домах и по горизонтали, и по вертикали создавалось чувство определенного ритма. Уже позднее в других болгарских городах и больших деревнях я видел дома такой конструкции не только в два этажа, но и в три.

Все вокруг было чистым, промытым последним штормовым дождем и продутым свежим ветерком с моря. Людей видно не было – они или уже были при деле, или еще не встали. Их я встретил через час с небольшим. Они шли по булыжнику своего древнего городка, не торопясь, причем не было видно ни одного угрюмого лица. Позднее с гомоном пронеслись дети, которые перекали площадь и втягивались в улочку, в конце которой виднелась школа. Из-под распахнутых курточек выглядывали белые рубашки и концы трехцветных галстуков – уж не пионеры ли они, думалось мне.

Взрослые одеты по современному: плащи, пальто, приталенные куртки у женщин. Мужское население, особенно из рабочего люда, – в комбинезонах.

Но чем старше были люди, тем чаще в их одежде проявлялся национальный колорит: хоть какая-нибудь деталь, но что-то родное, из прошлого. Особенно у женщин: вышитый платок, отороченная узором безрукавка, грубого узора юбка…

Площадь пересек и покатил вниз к причалам трехколесный велосипед – впереди два колеса с площадкой для груза, на которой громоздился чуть ли не десяток картонных ящиков. И потому сидящий сзади водитель высовывал из-за ящиков голову, ища глазами дорогу.

Уже при выходе на площадь размером с наш школьный двор увидел телегу на «пневматиках» – так называли у нас в Феодосии сразу после войны тележные колеса-шины от авто. Эту моду на «пневники» принесли в дни двухлетней оккупации города немцы – их основной транспорт в горах был конный.

На телеге – гора тюков чего-то хорошо упакованного. Когда телега прошла мимо, меня обдал двойной запах, хорошо знакомый мне с детских лет – лошадиного пота и табака. Память немедленно подсказала: купание коней в море и летний кинотеатр при табачной фабрике «Дукат» – там мы, феодосийские пацаны, повиснув на акациях, смотрели фильмы. Рядом с телегой шел с хворостиной в руке возчик, средних лет, в тулупе до пят, ладных туфлях, в которых виднелись цветные шерстяные чулки. Стрижен он был «под горшок», как это делалось в русских, украинских и белорусских деревнях десятки лет назад. Во рту – небольшая трубка с прямым чубуком.

Лошадь ушла далеко вперед, видимо, хорошо зная привычную ей дорогу, а возчик шагал и шагал, глядя себе под ноги, и думал только ему ведомую думу.

Из одной из пяти улочек, сходящихся на площади, послышался цокот о булыжную мостовую подков. Показалась двуколка – двухколесная повозка. Ладная, также на «пневматиках», она имела сзади рогами изогнутые крепкие брусья, на которых размещалась большая бочка. Возница, почему-то был закутан в плащ, даже голова под капюшоном, из-под которого высовывался длинный хлыст, и слышались слова поощрения бегущей лошади. Вот что это были за слова, мне понять не удалось…

Церковь своей передней стеной притягивала взор своим нежно золотистым цветом от лучей восходящего солнца. Стена – это ансамбль строений: основной корпус башенкой, вход с крохотным крылечком, слева – звонница с пятью мал-мала колоколами. Все это благолепие отделано черепичным узором – чуть выпуклый черепичный купол под крестом, крыша звонницы и ее горизонтальные проемы, подоконники и изогнутый дугой козырек над входом в храм.

Под козырьком – икона Николы Угодника, покровителя моряков и трудового люда. Как и в России, Николай Чудотворец, самый почитаемый у всех православных, в Болгарии тоже был в почете. И Калиакрия не была исключением – рыбацкий, торговый, трудовой городок.

С этого момента пройдет менее пяти лет, и в трехстах километрах к юго-западу от Москвы, вблизи родины моего отца, у нашей семьи появится деревенский дом и несколько соток земли. Здесь в память о погибшем сыне, военном моряке, наша семья возведет часовню, и 22 мая 2001 года, в день Святого Николая, епископ Тульский и Белёвский освятит ее, но уже с трагическим добавлением: Часовня Святителя Николая в память о 119 погибших моряках! 118 – это моряки атомной подводной лодки «Курск», погибшей в водах Баренцева моря 12 августа 2000 года.

…Я постоял у входа в церковь, потянул за ручку небольшую дверь из тяжелых досок, и она легко подалась. Полумрак внушал желание подойти и рассмотреть убранство церкви поближе. И я подошел к алтарю. Иконостас – резной, с признаками былой позолоты. Он, как и у нас, посредине имел икону Святой Троицы, слева – Богородицы и справа – Спаса. Внутри не было яркой картинности, столь обычной в наших церквях. Все скромнее, тона приглушенные, иконы темные от своей старины.

Вблизи алтаря стояли два подсвечника: как и у нас, перед образом Богородицы – круглый и во здравие, а перед Спасом – квадратный и за упокой. Здесь же лежали свечи. Дав себе слово возместить, как положено в храмах, деньгами, пару свечей я взял и зажег их от лампадки: моему сыну за упокой его души и душ ушедших от нас в иной мир родных, близких и друзей.

Когда зажигал свечу за здравие, дверь скрипнула, и краем глаза я заметил вошедшего священника. Пока я творил здравницу, меня священник не беспокоил, стоял у входа. Подошел ко мне после моего скромного общения с Всевышним (я не был никогда воинствующим атеистом, интерес к церкви, службе и ее обычаям имел с детства; ближе к ней стал после гибели сына и рокового события в моей профессиональной жизни…).

– Здравствуй, друг Максим, – произнес из-за спины священник, – давай вместе помолимся за спасение ваших душ в бурном море и от смертельной беды, грозившей вам…

Священник, весь в черном, с клобуком на голове, с тонкой работы крестом на груди, короткой седой бородкой, встал рядом со мной, и только по еле слышным из его уст звукам я понимал: он читал молитву за нас, за наши души. Углубился в мысли о прошедшем и я, и вдруг осознал, что вся эта обстановка – божья обитель, полумрак, свечи, тихое моление – ввергла меня в ранее незнакомое мне чувство, которое чаще всего возникает в таком месте у глубоко верующих людей.

Когда очнулся от забытья, почувствовал влагу на глазах и щеках. Мне и ранее была знакома чувствительная слеза, но здесь, в храме и вдали от Отечества?! А почему бы и нет – ведь спаслись и приняты добрыми людьми!

Не зная, как поблагодарить старого священника, я крепко пожал ему руку и сказал несколько теплых слов ото всех нас троих. Мы вышли на залитую солнцем маленькую площадь, и я обратился к священнику с вопросом:

– Батюшка, вчера мы входили в бухту и услышали перезвон ваших колоколов – это что за праздник у вас был?

– Праздник? Конечно, праздник – вас встречали, сын мой!