Проигранное время

Пил ли кто-нибудь такое пиво?! Этому напитку нет равных. В отличие от всех других напитков, пиво входит не в желудок, а в душу; и обволакивает, как голос любимого певца, хочется слушать и слушать, как будто растворяешься в этом голосе и не можешь раствориться. Когда пьешь из родника, тоже вкусно, вода сама втягивается в тебя, и хочется пить еще и еще. Пиво — это концентрат родниковой воды. Пиво — это… подождите. Дайте отхлебнуть немножко.

— Пивко, — сказал Шут. Если вы не знаете, что такое пиво, спросите у того, кто стоит последним в очереди к бочке, из которой продают только на вынос, ждать ему еще долго, но он стоит, вы посмотрите на его лицо — и все поймете. Если б рядом стояла бочка с бессмертием по той же цене, он бы еще подумал, куда становиться. Бессмертие — это еще надо подумать. Ты вот пивка с нами попробуй, а тогда и говори. Спросите у него, что такое пиво? Не бойтесь его посиневших рук. Не бойтесь, что его трясет от нетерпения. Он достоится.

Мы с Шутом уже, кажется, по пятой пьем. Да, десять спичек осталось на столе. Все сходится.

— Лучше кружечку пивка, Чем бутылку молока, — слышим мы из-за соседнего столика. Нам все нравится, когда здесь сидим. Кроме пива есть карты. Но надо что-нибудь одно. Играть после пива трудно — часто просчитываешься — это мы усвоили. Вот мы пиво пьем, разговариваем, и Шут себя лучше чувствует, когда мы здесь.

— Жидкий хлеб, — говорит он и улыбается. В «Пиве» он даже улыбается. Только когда кружек после семи улыбается, у него глупо выходит. Даже пьяному заметно. Иногда нам хватает и по семь, а иногда и по десять мало. Это когда как. Сегодня — мало. Осталось четыре спички на столе. Головки у них размокли. Шут что-то призадумался. Спичек ему жалко, что ли? Он полез в карман, вынул оттуда коробок, из него вынул две спички, положил рядом с четырьмя, посмотрел на меня и хитро улыбнулся. Хотел продавщицу обмануть.

Все реже и реже садился с нами играть Потап, а потом и вовсе перестал появляться за столом.

— Пойдем, — звали мы его, и он отказывался. Он не говорил о том, что больше не будет играть, не говорил о новой жизни, но за стол садиться перестал. Со стороны это выглядело так, как будто бы он раньше и не играл. Когда мы приглашали его, он отказывался.

У него появилась синяя кофточка на пуговицах. Остальная одежда стала еще приличней, чем раньше. Но больше всего нас отталкивала кофта. Как раз именно в ней был корень зла; мы ненавидели ее, потому что вместе с ней он совсем перестал садиться за стол. Потап в этой кофте стал чужим, это был уже не он, от него с каждым днем оставалось все меньше.

Как-то давно, еще на втором курсе, мы втроем встречали рассвет. Уже пришло лето, из окна общежития мы смотрели на дом, который с каждой минутой светлел, потом он начал окрашиваться в легкий оранжевый цвет, и Потап включил магнитофон. Бывает так, что без всяких причин чувствуешь праздник внутри. Так было и в то утро, когда всю ночь мы провели за столом и были слегка одурманены солнцем и музыкой, и утро осталось в нашей памяти. Теперь оно исчезало. Что еще нас связывало? Кусок хлеба, который мы делили на троих? Нет. Этот кусок хлеба нас не связывал. Мы это чувствовали. Радость от выигрыша с вакуумщиком? Тоже нет. Мы искали это что-то и не находили. А утро Потап забрал с собой. Оказалось, что он влюбился. Наверно, и утро отнес туда. Наверно, там ему и сказали:

— Что тебя связывает с этими картежниками?

И у Потапа хватило сил посмотреть правде в глаза, и он понял, что его с нами ничего не связывает… Ведь у него и раньше были просветления.

Что ему было до нас? Он вел себя так сдержанно, что мы даже не решились спросить, как это он влюбился. Ему, наверно, тоже хотелось иногда прежнего счастья, но этого уже никто не видел. Даже мы с Шутом. Мы видели только его новую кофту. Сессию он сдал на отлично. Даже не на четверки, а все — на отлично. Тогда мы окончательно поняли, что Потап не вернется. Мы молчали об этом. Я стал грустней, и Шут стал грустнее тоже.

— Ходи, Шут, — говорил я ему, когда мы снова садились за стол. Мы снова погружались в карточный угар.

— Ходи, Шут, — говорил я ему, — карта не лошадь, к утру повезет. И везло. Без остановок. Куда мы едем, Шут, куда?..

Сны стали тяжелыми. Укладываешься всегда с тяжелым сердцем, и встаешь тоже с тяжелым. Перед сном в голове — карты, хочешь — не хочешь, поневоле что-то считаешь, осталось то, вышел туда, два плюс три, пять осталось, семь, девять, туз и так далее, сначала, пять плюс три, в ушах шумит, хорошо еще, когда только шумит, как море. Иногда играет оркестр или поет хор, или кричит ансамбль:

«Листья закружат, листья закружат и улетят. Очень мне нужен, очень мне нужен синий твой взгляд». Голоса четкие, различаются, только шум посторонний в голове. «Где ты — мне теперь все равно, С кем ты — мне теперь все равно». Схватываешься среди ночи, вытираешь лоб и засыпаешь, как обреченный. Шут начал разговаривать во сне.

— Если выйти в трефку, все будет гладко, — говорил он и, наверно, улыбался. Но никто не видел, потому что он спал лицом к стене. Кроме нас с Шутом, в комнате жили еще двое ребят, и они придумали развлечение. Когда Шут засыпал рано, один из парней стучал по стене, и тогда Шут начинал свои монологи.

— Так нормально будет, — говорил он, и это приводило ребят в восторг, они смеялись в подушки, чтоб не напугать Шута.

— Когда я пришел туда, они мне сказали, что его не будет, — продолжал Шут.

— Ребята, не трогайте его, он устал, — просил я их.

Шут рано засыпал. И иногда начинал говорить без постороннего вмешательства. Однажды он кого-то укорял, даже не укорял, а как бы настаивал, а потом выдал:

— Интеграл от любви есть безумие. Я тоже плохо спал, все время снились карты и картежники. Сон от яви почти не отличался. Только деньги, проигранные во сне — часто снились кошмарные проигрыши, — не надо было отдавать. Но я постепенно научился различать, где сон, а где нет. Вот как. Когда я играл с людьми, которых не знал и не видел раньше, то это значило, что игра не настоящая, а идет во сне, и тогда я позволял себе расслабляться. Где-то в глубине ума я чувствовал, что это — сон, а не на самом деле. Но часто это место в глубине ума отказывало, и тогда во время сна я играл так же аккуратно, как обычно, а потом оказывалось, что выигрыш получить не придется. Я просыпался с досадой: столько сил отдано. Отдыха почти не было. Отдохнуть можно только в то время, когда ложишься спать и чувствуешь, как расслабляются мышцы. Вот в эти минуты и отдыхаешь. А потом — снова за работу.

Шута выгнали. В сессию он получил несколько двоек. То, что его выгонят, чувствовалось уже весной. Мы жили еще в деревне, он сидел на солнышке и курил. Лицо у него было безразличное, было заметно, что он не тянется к знаниям. Чувствовалось, что как только закончится весна, так Шут исчезнет вместе с ней, так он вписывался в окружающую обстановку: несколько старых бревен, внутренняя изгородь из прутьев. И Шут. Казалось, он полностью растворился в этих бревнах, и в этом маленьком теплом деревенском дворике. Я что-то спросил у него, он не ответил, только папиросой затянулся.

И вот Шута выгнали. Виноватых не было. Шут почти перестал играть; он садился на кровати в той комнате, где мы играли, курил. Иногда он куда-то уходил, и куда он мог уходить, мне было неизвестно. Потом он перестал появляться там, где играют. Он ходил пить пиво или сидел в нашей комнате. Когда я возвращался с победой, он все меньше разделял мою радость.

Потом Шут устроился на завод и переехал в рабочее общежитие. Первое время он часто появлялся у нас, после аванса и получки — обязательно. Мы ходили пить пиво, если были креветки — то брали их много, или рыбу брали, все это стоило недорого по тем деньгам, что были у Шута. Но в «Пиве» деньги тратились медленно, а Шута, они, наверно, тяготили, и со временем он повадился ходить в кафе. Один раз я пристроился к нему, там мы хорошо поели, попили, Шут даже стекло какое-то разбил. Но у него хватило денег заплатить.

Я старался больше не показываться в кафе, история со стеклом была весьма неприятна; Шут руку порезал, в том была и моя вина, хотя разве предвидишь, что будет делать пьяный, к тому же, если сам выпивши. Несколько раз Шут приглашал меня в кафе, и как-то мы все-таки снова пошли, и снова пили, приставали к девушкам… Такого с нами еще не было. Больше в это кафе я не заглядывал. Во мне проснулась совесть, которая не пускала туда. «Это нам неможно». А Шут заходил ко мне все реже. Заработанные деньги он пропивал, и, конечно же, у него нашлись друзья. Для того чтобы пропить деньги, друзья, к сожалению, еще находятся. «Всегда найдутся», — сказал бы оптимист.

Я остался один. Шут не приходил. Почему его выгнали, а меня нет? Хотя это было понятно. Когда наступала сессия, и мы играли часов до пяти утра, все ложились спать, а я садился заниматься — не в комнате, а в читальном зале, на первом этаже общежития, куда через окна заходили загулявшиеся студенты. Часов до десяти утра занимался, а потом шел на зачет или экзамен. Один экзамен я не сдал, но за это не выгоняют. Мне, наверно, хотелось остаться в институте, хотя зачем, я вряд ли осознавал до конца. Почему выгнали Шута, если он способный? Он не вовремя расслабился, как раз в сессию. Но если б он взялся, он мог бы остаться.

— Ты возьмись, Шут, — говорил я ему.

— Хорошо, — отвечал он, — пойдем, выпьем немного пива, и возьмусь. Немного пива раньше ему не мешало готовиться к экзаменам. Мы приходили домой, он садился на кровать, опирался спиной о стенку, и, когда я «учиться да учиться», он отвечал расслабленно:

— Да ну их, эти экзамены. Леший с ними. Внутри было и тяжело, и пусто. Можно сходить к Потапу, но он занимается, неприлично мешать; а, может, он с ней? Игроки еще оставались, можно пойти к ним, что я и делал. Но сильных оставалось всего человек пять на общежитие, еще трое — сносных, а остальные исчезли: кто уже окончил институт, кого выгнали, а Потап бросил играть. Это был редкий случай. Но о Потапе молчали, потому что он влюбился. Иногда игра была такой же, как раньше, но другим стал расчет. Только один из оставшихся не требовал мелочи, а остальные расплачивались до копейки. Расчет был в конце игры и портил все. И снова приходили мысли. Они появлялись по вечерам, когда лежишь на кровати; как-то и вечера свободные появились. Брала зависть к Потапу. Так завидует тот, кто на одре лежит, тем, кто обступил его. Иногда я пробовал учиться, но это была такая адская работа, без привычки больше часа не просидишь, устаешь, как будто шел полдня по дороге, да еще и не позавтракав.

Однажды заявился Шут, уже он очень давно не показывался, он не пришел, а приполз, но спать не захотел, сел на кровати и начал проповедовать какую-то чужую теорию:

— Человек должен получать удовольствия.

Раньше он не проповедовал ничего, мы с ним жили тихо и мирно, не считая тех минут, когда я был недоволен его проигрышами.

Когда он начал городить свою теорию, я попытался ему возразить.

— Наверно, Шут, учиться надо, — сказал я робко, и подумал о Потапе. Потап даже поздоровел с тех пор. Шут высказал мысль, что я дурак. Наверно, он был недалек от истины. Спорить с Шутом я воздержался. Если человек выпивши, то убеждать его в том, что надо учиться и работать, а не пить спиртное, наверно, не очень разумно.

Шут не появлялся уже месяца три. Он ушел, и мысли снова разбрелись у меня в голове, как лошади на лугу. Шут ушел, я его и не проводил — было сильно неохота. Сколько времени мы жили с ним вместе, а теперь — врозь. Сколько времени мы просидели за столом, за самыми разными столами — дубовыми и из деревоплиты, полированными и неполированными. Один стол даже развалился во время игры. Сколько мы просидели за картами в лесу — весной и летом; один раз даже играли в недостроенном доме. Кажется, была осень, в доме было холодно, сквозило, но дождь сверху не падал, только случайные капли заносило ветром. Мы сидели на цементном полу — все в неудобных позах, — и, когда задувало ветром, поднималась цементная пыль — попадало даже в рот. Сколько вместе мы вытерпели?! А сколько прятались от деканата, профкома и студкома. Как только услышим, что проверка в коридоре, сразу выключаем свет в комнате, и дверь — на запор, «здесь никого нет», а как комиссия пройдет, продолжаем. Сколько раз мы прятались?! Вот только во имя чего?

— Сигареты потушили! Свет выключили! Быстро открыли окно! — приказывал Тазик.

Ни единого шепота. Мы затихали. А когда уже было можно, кто-нибудь взрывался смехом.

— Как мы их обжулили! — кричал Тазик. Наше занятие было похоже на игру в прятки, в которую играют дети вечером, и вот один из них хорошо спрятался, а все остальные уже разошлись по домам. «Как я обманул их!» — думает мальчик, и ему хорошо от своих мыслей.

Я лежал на кровати под зеленым общежитским одеялом, пыльным от времени. Вытряхивать его не было сил. Надо спускаться вниз, потом махать руками — нет, ради бога, только не это. Мне было жалко Шута, как будто он был моей второй частью, той, что ходит и радуется. Эта часть ушла, а осталась та, которая лежит и грустит…

— Тебя тоже выгонять? — сказал мне замдекана, когда я сидел у него. Было видно, что он не шутит. В то время я сдал сессию и двойку тоже успел пересдать.

— Я уже все сдал, — объяснил я ему.

— Твоего дружка мы выгнали, надо было раньше это сделать.

— Он очень талантлив.

— Все вы талантливы, — сказал замдекана. — Карты еще не бросил? — спросил он у меня.

«Как же их бросишь?» — хотел сказать я, но ответил другое:

— Не бросил.

— Стране нужны специалисты, а не картежники, — сказал он. — Если мы тебя выгоним, мы избавимся в будущем от плохого специалиста, — объяснил он.

Он еще долго казнил меня. Он видел, что я понимаю его, а не прикидываюсь, и, казалось, ему нравится издеваться надо мной. В конце он сказал:

— Иди. И я пошел, совсем разбитый. Он и раньше вызывал нас, но тогда мы были вдвоем, а вдвоем совсем не то.

— Игра в карты мешает вам учиться, — говорил он.

Мы соглашались.

— И жить, — добавлял он. Мы как будто соглашались, и он отпускал нас. Я вспомнил, как после второго курса мы попросили его, и он освободил нас от летней практики, чтоб мы могли заработать на пропитание, потому что стипендии нам не намечалось в любом случае. Вместо того чтобы учиться и заслужить стипендию, мы играли и не заработали ее, а замдекана выручил нас.

Утешало только то, что Потап исправился.

«Не буду играть», — говорил я себе, когда шел от корпуса к общежитию, а когда приходил домой, то замечал, что мне чего-то хочется, даже не хочется, а тянет куда-то. Меня тянуло поиграть… Это желание надо было отрубить. Но как?

У меня ничего не осталось, кроме Шута, который не приходил. Чтобы заполнить пустоту, которая появилась в том месте, где раньше был Шут, я стал заниматься. Это утомляло без меры. Иногда ничего не хотелось, иногда хотелось прежнего, и время текло медленно, как никогда раньше. Чтобы не играть, я спускался в читальный зал, брал с собой книгу посложнее. Когда садился за стол, появлялось радостное ощущение: поиграть бы! Тогда я шел гулять. Мне не хватало Шута, его серого пиджачка, его улыбки. Так было и осенью, и зимой. И только когда пришла весна и потеплело, что-то сдвинулось с места, что-то переменилось.

Годы, которые пропали зря, не вернулись. Возвращать годы еще никто не научился. Не появлялся больше и Шут. Когда уходил в последний раз, только дверь хлопнула от сквозняка: было открыто окно.

г. Старый Оскол