Каторжник император. Беньовский

Беньовский на минуту умолк, испытующе вглядываясь в шведа.

   — Догадываетесь, собрат мой по несчастью?

   — Нет.

   — Тогда слушайте. Россией правит императрица Екатерина, свергнувшая и, как говорят, умертвившая своего мужа Петра[17]. Вряд ли всё русское дворянство довольно этой немецкой принцессой на русском троне. Есть же в стране наверняка и немало сторонников свергнутого и убиенного императора. А если допустить, что в России возникнет своё вооружённое оппозиционное движение наподобие нашей Барской конфедерации?

   — Вы верите в такую возможность?

   — Я лишь говорю — «если допустить»... Вот тогда наш опыт конфедератов, тираноборцев пригодится оппозиционному дворянству. Мы, наёмники-профессионалы, встанем во главе русских дворянских полков, окажемся среди вождей движения, будем вершить судьбы империи.

   — Дерзко, полковник. Но фантастично и неубедительно. Вы плохо знаете жизнь в России. Это не Речь Посполитая с её шляхетскими вольностями. И престиж российской короны — это нечто иное, чем престиж эфемерной власти выборного польского короля или даже нашего шведского Карла.

   — Не скажите, майор. Я вам расскажу одну занятную историю на русскую тему. До нас доходили смутные слухи о заговоре, правда неудачном, против императрицы Екатерины. Это произошло несколько лет тому назад. Молодой караульный офицер, позабыл его имя, пытался освободить из крепости томившегося там в заключении царевича Ивана[18]. Намерение этого офицера состояло в том, чтобы, устранив Екатерину, возвести на престол Ивана, свергнутого ещё в раннем детстве императрицей Елизаветой. Заключённый царевич был убит стражей, а тот офицер сдался властям, был судим Сенатом и казнён.

   — Вот видите, не удался же заговор.

   — Потому что был плохо подготовлен, не опирался на достаточный круг сторонников. Но ведь перед вами свидетельство, что не все довольны Екатериной.

   — А если ваши надежды на «русскую конфедерацию» окажутся пустой мечтой, блефом? Вы говорили о двух перспективах...

   — Другой логичный для нас исход — бегство.

   — Вот это разумнее. В возможность того, чтобы мы с вами стали вождями русских бунтарей, я не очень-то верю. Как вы мыслите себе план бегства?

   — Необходимо добраться до крупного портового города, например Санкт-Петербурга или Риги. Столица предпочтительнее. Там легко затеряться, не привлекая ока царской полиции. А нам останется только договориться со шкипером иностранного судна о тайном отъезде морем. Вы возвращаетесь в свою милую вашему сердцу Швецию. Я вернусь в ряды конфедератов или отправлюсь в дальнее путешествие. А может быть, поступлю на службу к королю Людовику и буду помогать французам завоёвывать заморские земли.

Вошёл конвойный солдат с едой для пленных, и Беньовский умолк.

   — Продолжайте, барон. Вряд ли этот солдат уразумеет, о чём мы толкуем, — сказал швед.

   — Вряд ли, — согласился Морис. — Но лучше не испытывать судьбу. А если это переодетый агент тайной службы? Мы ещё не знаем всех нравов этой страны. А впереди у нас будет много свободного времени для приятных бесед.

Путь был долгий, через всю Европейскую Россию. Миновали Курск, Воронеж, Тамбов, Арзамас. И вот однажды на исходе летнего дня впереди открылась широкая лента Волги. За ней в некотором отдалении от реки виднелся силуэт города, стены и башни кремля на холме, купола церквей и минареты мечетей. У спуска к Волге выстроилась в ожидании парома длинная очередь телег, колясок, всадников и пеших.

   — А ну, поберегись! По указу государыни... — зычно кричал конвойный унтер-офицер, расталкивая очередь и устремляясь к берегу.

Определили Беньовского на постой к богатому купцу Степану Силычу Вислогузову, владевшему в городе двухэтажным каменным домом с флигелями. В нижнем этаже помещалась лавка, в верхнем жил сам купец с семьёй. Во флигелях обитали квартиранты, в основном мелкая чиновная братия. Винблада поселили на другом конце города у отставного чиновника епархиальной консистории Греховодова. Можно было бы пленным поселиться и вместе — у Вислогузова пустовали комнаты в одном из флигелей. Казна оплачивала хозяевам постой и пропитание ссыльных, так что убытка домовладельцам не было. Но губернатор рассудил так:

   — Только порознь! Знаем таких голубчиков.

Встречаться ссыльным, однако, не возбранялось. Раз в неделю их навещал унтер-офицер из местной воинской команды, чтобы удостовериться, не сбежали ли они, да расспросить хозяев о поведении новых постояльцев. Ничего предосудительного хозяева сообщить не могли. А в целом Беньовский и Винблад были предоставлены сами себе. Швед обычно приходил к Морису Августу, и они отправлялись бродить по городу, знакомясь с Казанью.

На высоком холме, господствующем над городом, возвышался кремль, заложенный ещё Иваном Грозным сразу же после покорения Казанского ханства[19]. В кремле каменные громады древних соборов, Спасо-Преображенский монастырь, резиденция губернатора и казармы воинской команды. Кремлёвский холм отделён от города, вытянувшегося вдоль речки Казанки, притока Волги, широким оврагом. В городском центре дома каменные. Лавки купцов, присутственные места, пожарная каланча. А отойдёшь в сторону от центра — и видишь деревянные дома и домишки, среди которых выделяются помещичьи особняки, облепленные со всех сторон верандами и хозяйственными пристройками. Все строения сравнительно новые и поэтому, ещё не успели почернеть. Они воздвигнуты уже после страшного пожара 1748 года, почти начисто уничтожившего деревянную Казань. Старожилы ещё помнят об этом опустошительном бедствии и охотно делятся воспоминаниями. Как во всяком российском городе, в Казани много церквей, самых разнообразных, больших и малых, с луковичными, сферическими и шатровыми куполами. К собственно городу примыкают татарские слободки, ощетинившиеся пиками минаретов. По православным праздникам Казань оглашается разноголосым колокольным звоном, а по мусульманским — надрывными, гортанными призывами муэдзинов.

Первые дни и были посвящены знакомству с городом. Выходили на Волгу. Чтобы достичь её, надо было миновать обширные заливные луга и озера Большой и Малый Кабан. Волга здесь куда шире, чем Дунай у Вены. На пристани шумная, крикливая толчея. Во время весеннего половодья река выходит из берегов и широко разливается, достигая города. Но это время года миновало, и Волга вернулась в своё обычное русло.

Во время первой же прогулки Беньовский твёрдо сказал шведу:

   — Надо, Адольф, осваивать русский язык, если мы намерены чего-нибудь достичь в этой стране. Без языка мы беспомощны. Я пытался разговориться с моим хозяином и его приказчиком, и ничего из этого не вышло. Я говорил по-польски в надежде, что родственный славянский язык будет им понятен. И это вызвало только смех.

   — О, эти варварские славянские языки мне плохо даются, — сердито буркнул Винблад.

   — И всё-таки учите русский язык, майор.

Не в пример шведу Морис Август Беньовский успешно овладел новым для него языком, и за короткое время. Помогли природные способности и настойчивость. Кроме родного венгерского и польского он прилично владел немецким и французским. Зная четыре языка, Морис без большого труда овладел ещё одним. Он не упускал ни одного случая, если представлялась возможность попрактиковаться в разговоре. Пытливо вслушивался в деловые беседы хозяина, Степана Силыча, с приказчиком, крещёным татарином Митькой, проворным и весёлым малым. Нередко купец покрикивал на Митьку:

   — Чтоб тебя черти унесли к твоим шайтанам.

За столом в верхней зале с образами в тяжёлых серебряных окладах и кадками с лимонными деревьями Морис обратился к хозяину с вопросом:

   — Прошу, пан Стефан... Вы сказали Димитрию: «Чтоб тебя черти унесли к шайтанам». Черти — это я понимаю. А кто такие шайтаны?

За столом поднялся смех. Заливисто смеялась детвора. Гремел хриплым смешком, постукивая костылём по половице, квартирант Сабельников, отставной поручик. Робким хихиканьем отвечал ему семинарист Воскресенский, учитель хозяйских детей.

   — Всё бы тебе знать. Любознательность дело хорошее, — откликнулся Вислогузов, поглаживая окладистую бороду. — Да будет тебе известно, что шайтан — это тот же чёрт, только татарской породы. А подробнее про него тебе Митька расскажет.

   — А, татарский чёрт... Понятно, пан Стефан.

   — Да не обзывай ты меня на твой бусурманский лад. Какой я тебе пан? Зови меня Степаном Силычем или просто Силычем.

   — Что значит Силыч? Сын Силы?

   — Точно. Сообразительный пан. Батюшку моего Силой Фомичом звали.

Бывало, Морис Август заходил в лавку, где хозяйничал Митька, шустрый и улыбчивый с покупателями. Когда заходили татары, приказчик бойко балагурил с ними на своём родном языке, сыпал прибаутками. Если же заходил русский, с виду человек солидный и состоятельный, Митька восклицал на всю лавку:

   — Лучшие в Казани товары у Вислогузова. Покупайте только у Вислогузова. Есть прекрасный московский атлас... Свежая астраханская икра...

   — Мне бы вот это... — неуверенно отвечал покупатель, указывая тростью на полку.

   — Как вам угодно, достопочтеннейший.

Митька снимал с полки груду товаров и раскладывал на прилавке, расхваливая на все лады и то и другое. В сторонке выстраивались немой шеренгой младшие приказчики и мальчишки-подростки для услуг. Наконец покупатель, чтобы заставить назойливого Митьку умолкнуть, выбирал какую-то безделицу. Приказчик велеречиво хвалил его тонкий вкус и передавал покупку мальчику.

   — Заверни и доставь его милости на дом. И чтоб живо.

Бывало и так, что покупателей не было. Тогда Морис донимал Митьку расспросами — как называется по-русски тот или иной товар. Митька охотно отвечал, открывая в улыбке крепкие белые зубы.

   — Ты, значит, крещёный татарин? — с любопытством спрашивал Беньовский.

   — Ага, крещёный. У нас говорят «выкрест».

   — Так-так, выкрест, говоришь? Этого слова я не знал. Запомню. И свинину кушаешь?

   — Всё, что на хозяйский стол подают.

Вместе с хозяйской семьёй столовались и учитель-семинарист, и приказчик — выкрест Митька, и ещё квартирант, отставной поручик Сабельников. Другие квартиранты жили семьями и готовили сами.

Когда семинарист, окончив уроки словесности с хозяйскими детьми, выходил из дома, Морис Август старался поймать его у крыльца и увлекал в сад, засаженный яблоневыми и вишнёвыми деревьями. Как мог, постоялец пространно объяснял Воскресенскому, что самостоятельно изучает русский язык и очень бы хотел потолковать с грамотным человеком. Пусть пан учитель поправляет его речь.

   — Отчего же не потолковать? — соглашался семинарист. Занятный поляк — все в доме считали Беньовского поляком — притягивал Воскресенского.

Морис Август просил семинариста рассказать об истории Казани. Воскресенский садился на своего любимого конька и рассказывал о волжских булгарах, разгромленных киевскими князьями, кровавом нашествии Чингисхана и Батыя, отделении от Золотой Орды Казанского ханства, его последних днях, яростном штурме Казани войсками московского царя Ивана Грозного.

   — Прошу не так быстро, пан учитель. Я не всё понимаю.

Семинарист сбавлял темп рассказа и, неоднократно повторяясь, переспрашивал: «Теперь понятно?», словно перед ним был малоспособный ученик-тугодум. Но Морис Август не был таким. Он жадно и настойчиво стремился овладеть русским языком, а заодно и постичь эту огромную страну, в которую забросила его судьба, начиная с истории и нравов её разноязычных обитателей.

   — А теперь прошу внимания, пан учитель... Я расскажу вам о своих, как это сказать... Как я вижу ваш город.

   — Вы хотите сказать о своих казанских впечатлениях?

   — Да-да. Поправляйте меня.

   — Я вас слушаю, господин Морис.

Беньовский заговорил о своих впечатлениях. Казань такой большой город, но почему деревянный? Говорят, он однажды выгорел, как это сказать... Совсем, совсем выгорел.

   — Можно сказать, выгорел дотла, — поправил его семинарист. — А вы неплохо схватываете русскую речь.

   — И ещё... Я обратил внимание на большой замок. Нет, лучше сказать, башню царицы... Позабыл её татарское имя.

   — Вы имеете в виду башню Сююмбеки? О, с этой башней и с этой царицей связана интереснейшая история. Но об этом расскажу в другой раз. Спешу на урок. Уж увольте, пожалуйста.

С Сабельниковым Беньовский познакомился поближе, когда уже прилично овладел русским языком. От Степана Силыча он узнал, что отставной поручик был из вольных крестьян из-под города Хлынова, ещё не переименованного в ту пору в Вятку. Фортуна улыбнулась сержанту гвардии после того, как Преображенский полк оказался среди тех, кто возвёл на престол захудалую немецкую принцессу из Ангальт-Цербста на российский престол.

Морис Август сам однажды навестил Сабельникова в его скромном жилище. Старый служака усердно прочищал курительную трубку, когда к нему вошёл Беньовский. В клетке на окне задиристо чирикали желтобрюхие чижи — постоялец был любителем певчих птиц.

   — Решил навестить вас, поручик, — сказал Беньовский. — Живём два боевых офицера, можно сказать, под одной крышей, встречаемся за одним столом, а по-настоящему не познакомились.

   — Рад вас видеть в моей келье. Как прикажете величать?

   — Зовите просто — полковник.

   — Присаживайтесь на табурет. Не обессудьте, больше и посадить гостя некуда.

   — Ничего. В походах ко всему привыкаешь, так что я человек неприхотливый. Вы были ранены?

   — Это вы насчёт костылика? Нет, ранен не был. Зато отшагал на парадах да отстоял в караулах добрую половину жизни своей. Теперь на старости лет хворь разыгралась, в ноги ударила. Доктор говорит — ревматизма. Рекомендовал гусиным жиром натираться и Пантелеймону-целителю молиться.

   — О вашей жизни наслышан от Степана Силыча.

   — Силыч добрый человек. Приютил одинокого бобыля. Я за то детишек его арифметике учу. Я ведь на службе и грамотёшку постиг.

   — Расскажите про вашу службу, поручик.

   — Что рассказывать? Тянул нелёгкую лямку. Попал я в государево войско по жеребьёвке. Нас пятеро деревенских парней-одногодков тянули жребий. Выпал мне. Снарядили всей деревней в дорогу, в Санкт-Петербург. Там определили меня за мой отменный рост в гвардию, в Преображенский полк. Прослужил в гвардии всё царствование матушки Елизаветы Петровны. Не раз лицезрел её во дворце, у гроба государыни стоять довелось.

Сабельников умолк, вслушиваясь в чириканье чижей.

   — Ишь, голосистые птахи! Так о чём я... Развод караулов любил принимать самолично граф Алексей Григорьевич Разумовский[20], из хохлов. Подойдёт к солдату, сам под хмельком — любил это самое дело по части выпивки, — и ошарашит служивого несуразным вопросом. Спросит, например: «Что должен сделать солдат, если к нему на штык сядет воробей?» Солдат должен ответить, не моргнув глазом: «Проснуться должен, ваше сиятельство». Если сообразит солдат, как надо отвечать, граф доволен, похлопает солдата по плечу и даст ему целковый. «На, выпей за моё здоровье, служивый». А замнётся солдат — не знаю, мол, — граф рассердится, обложит его матерно. «Дерьмо ты, а не гвардеец». И ещё в зубы норовит дать...

   — Правда, что граф Разумовский был тайно обвенчан с императрицей?

   — Все говорили об этом. А достоверно не ведаю. При матушке Елизавете Петровне до унтер-офицерского чина дослужился. А при ейном племяннике Петре Фёдоровиче совсем тягостной служба стала. Парады, муштра на прусский манер. Генеральские чины государь своей немецкой родне щедро раздавал. Кругом одни спесивые голштинцы. Сам вечно пьяненький, дурит, как дитя малое. То в оловянные солдатики играет, то за фрейлинами бегает. С женой плохо жили по несходству характеров. Матушка Екатерина Алексеевна нашла опору в гвардии. О том, как она нелюбимого мужа устранила и сама трон заняла, знаете, конечно...

   — Наслышан. Вся Европа об этом говорит.

   — Сподвижников императрица наградила щедро. Самые главные из них получили княжеские и графские титулы, высокие военные чины, имения с крепостными душами. Особенно в гору пошли братья Орловы и Григорий Потёмкин[21]. Не обошла матушка вниманием и нас, рядовых участников событий. Крестьянский сын Авдюшка Блинов, сержант Преображенского полка, получил звание подпоручика и дворянское достоинство, правда без крепостных душ. Императрица, однако, знакомясь с проектом указа о наградах, обратила внимание на мою фамилию — не понравилась. Такая фамилия, говорит, мужицкой избой пахнет. И повелела Екатерина Алексеевна, чтобы оный Авдюшка Блинов писался отныне Авдеем Сабельниковым. А через два года, уже поручиком, уволился я на пенсию по выслуге лет и по хворям своим.

   — А как вы в Казани оказались, поручик?

   — До родной Вятчины не доехал, поразмыслив — стоит ли? Родные все вымерли или позабыли меня. Я давно отрезанный ломоть для них. А Казань понравилась. Вот и осел в доме сердобольного Степана Силыча. Стал как бы членом его семьи.

   — Скажите мне, Авдей...

   — Галактионыч по батюшке меня кличут.

   — Скажите, Авдей Галактионыч, возможно ли в России такое, как в Польше? — выговорил Беньовский, медленно подбирая слова. — Чтоб дворянство поднялось против императрицы. Ведь поднялись же против её несчастного мужа.

   — Так то Пётр Фёдорович, восстановивший против себя гвардию, дворянство. Случайный иноземец на русском троне.

   — Разве Екатерина Алексеевна не случайная для России иноземка?

   — Иноземка-то иноземка. И говорить по-русски чисто, без акцента не научилась. Что из того? Уразумела матушка, что править ей суждено не где-нибудь, а в России. Очень хорошо уразумела. По духу своему это мудрая русская баба. Гвардия её боготворит.

   — Ещё бы не боготворить. Такие щедрые подачки...

   — И дворянство довольно императрицей, кого ни спроси. Помещики вправе творить суд и расправу над мужиками, приращивать свои владения. Матушка на страже интересов барина.

   — Значит, исключаете дворянский бунт против императрицы?

   — Да невозможно такое, голубчик, у нас. Дворянство встревожено другим. Голодный, замордованный мужик бежит на юг к казакам, на Дон, на Яик. Неспокойно на уральских заводах, где трудятся те же мужики, в башкирских степях. Кто защитит помещика? Матушка-императрица и её воинство. На них надежда.

Долгая беседа порядком утомила Авдея Галактионыча. Он вытянул больные ноги, потом с усилием встал, взявшись за костыль.

   — Пойду на солнышко, прогрею старые косточки. А вы, пан полковник, приходите в другой раз.

Беньовский заходил к Сабельникову ещё и ещё. Иногда они присаживались на скамейку под яблонями. Отставной поручик закуривал трубочку и пускался в свои воспоминания, сумбурные, клочковатые. Вдруг в его памяти всплывали какие-то случайные, малоинтересные для Мориса детали.

   — А ведь матушка Екатерина Алексеевна совсем небольшого росточка, не то что покойная Елизавета Петровна. Та была высокая, статная, в родителя. Говорят, нынешняя императрица носит туфельки на высокой подошве, чтобы прибавить себе роста.

   — Да Бог с ними, туфельками, — перебивал его Беньовский. — Объясните мне, поручик, как Екатерина смогла увлечь гвардию и совершить переворот?

   — Я же говорил вам... Гвардия не любила Петра Фёдоровича за его пристрастие к прусской муштре, засилье голштинцев при дворе, а Екатерина Алексеевна смогла найти ключик к сердцу каждого гвардейца, нашла общий язык с вельможами.

Познакомился Беньовский и с соседом-помещиком Алябьевым. Его особняк с колоннадой и мансардой стоял на той же улице, наискось от купеческого дома. Знакомство состоялось у Степана Силыча, к которому Алябьев приходил по своим делам — просить денег взаймы, как потом узнал Морис. Вислогузов хотел представить квартиранта соседу. Беньовский опередил купца и представился сам: