— Это пережиток. Реликт, если хотите. Сейчас таких кафе осталось совсем немного. А скоро не будет и вовсе. Комбипища и гешмакеры — что еще нужно? В конце концов гурманство — это лишь отзвук Темных Веков. Да что говорить, одно отмирает, на смену ему приходит другое, — так было, есть и будет.

Шорак задумчиво кивнул и посмотрел через плечо Сартова. «Да, все со временем умирает, — подумал он, — умирает, сменяясь новым. Таков закон. Правильный закон. Очень печальный закон».

Сартов проследил его взгляд.

— Да, — сказал он, — и это тоже. Вы правы.

Теперь оба они смотрели в одну сторону, на космодром.

Космодром умирал. Воздух над ним был пустынен, а на стартовом поле одиноко возвышался единственный корабль — крейсер Разведки. Ни людей, ни машин — запустение, до боли контрастировавшее с тем, что совсем недавно предстало перед мысленным взором Шорака. Впрочем, Шорак прекрасно знал это, потому что так было уже не первый год. Хотя он помнил те времена, когда космодром был именно таким, каким вспоминался ему теперь…

— Вы правы, Карел, — повторил Сартов. — Это тоже реликт. Ведь, в сущности, всякий продукт человеческой деятельности никогда не является конечной целью, он только средство для ее достижения. Так, пища — средство для поддержания энергобаланса организма. Но зачем тратить на ее приготовление и потребление столько времени и усилий, сколько затрачивалось на это раньше? Если мы можем синтезировать дешевую и удовлетворяющую все требования медицины комбипищу и гешмакированием придать ей любой вкус, — зачем в угоду традиции питаться всякими «жао-сы»?

Так и с флотом. Флот был необходим как средство достижения иных миров, как инструмент для овладения космосом. Но теперь, когда — слава великому Бихнеру! — существует ТТП… — Сартов кивнул в сторону космодрома. — Это вполне естественно…

«Да, это вполне естественно, — подумал Шорак. — ТТП — телетранспортировка — приходит на смену флоту. А потом ее сменит еще что-нибудь».

— Все верно, Саркис, — сказал он, — верно, как школьный учебник.

Он взглянул на часы. Сартов тоже.

— Не торопитесь, у нас еще полтора часа.

Шорак удивился, но не подал виду. Странно, что он ни разу не встречал Сартова в Управлении. Впрочем, мало ли что может быть… Вот и познакомились.

— Час двадцать восемь, — поправил он, — если быть точным.

— Пусть так. А часа через два мы с вами уже будем на Заре. Вот вам наглядные преимущества ТТП. Сколько времени раньше длилась колонизация? Годы. Месяцами — даже в аутспайсе — шли корабли, небольшими отрядами доставляя в новые миры колонистов. Караванами тянулись каргоботы. При всем энергобогатстве Человечества каждая новая колонизация обходилась ему недешево. А теперь — теперь, узнав о решении Совета Миров колонизировать новую планету, вы подаете заявку; через некоторое время вы получаете повестку, — Сартов вынул из нагрудного кармана маленький листок пергамита и помахал им в воздухе, — в указанный срок являетесь на станцию ТТП, входите в кабину передатчика и мгновенно оказываетесь на Заре. Вы только вдумайтесь в это, Карел: позавтракав на Земле, мы все будем обедать уже на Заре, за сотни парсеков отсюда. Это же грандиозно, хотя по прошествии времени и стало привычным!

Теперь Шорак понял все. В этом кафе собрались будущие жители Зари, колонизация которой была объявлена полгода назад. Забавное совпадение! И хорошо, что он промолчал несколько минут назад, — можно было попасть в довольно смешное положение.

Он снова взглянул на часы. Теперь уже оставалось всего час пять минут. А ему еще нужно долететь…

— Мне, пожалуй, пора, Саркис, — сказал он. — Нужно успеть еще кое-что сделать. Но в принципе я абсолютно согласен с вами. Да и никто не может с вами не согласиться. Я только советую вам подумать об этом. Вот, например, любовь — в сущности, это тоже лишь средство для достижения некоей конечной цели, для продолжения человеческого рода. Но как вы думаете: если в какой-нибудь момент все же решат, что детей лучше получать в инкубаторах, как уже предлагали когда-то, — пойдет ли на это Человечество? Отвергнет ли оно любовь, как реликт? — Шорак поднялся. — До свидания, Саркис. Мне было очень приятно поговорить с вами. Приятно и интересно.

На промежуточной площадке он включил гравитр и, описав широкую кривую, направился к космодрому.

«Целесообразность, — подумал он. — Устаревший инструмент для овладения космосом. Реликт. Все верно. Но что делать тем, для кого Звездный флот не только профессия, не только любовь, не только призвание, а попросту единственно возможная форма жизни? Уходить на покой и доживать свой век на берегу, как пришлось в свое время морякам парусных кораблей? Ведь парусники в какой-то момент тоже оказались «устаревшим инструментом для овладения морем»… Эти, которые будут обедать на Заре, перешагнут через космос, не получив о нем ни малейшего представления. Ведь для того чтобы понять пространство, для того чтобы полюбить, чтобы оно стало для тебя не только расстоянием, отделяющим от цели, — надо взглянуть ему глаза в глаза. А это дано только людям Звездного флота. И среди них — ему, инженеру связи Карелу Шораку.

Он опустился на землю метрах в трехстах от корабля и эти последние метры прошел пешком, с удовольствием ощущая под подошвами уже успевший нагреться габропласт.

У самых дверей кабины подъемника он задержался и взглянул вокруг. Пустынное поле, и только у здания диспетчерской стоят несколько человек, а над ними полощется на мачте флаг «внимание». Космодром умирает. И даже завтракать Шораку пришлось на башне, потому что кафе космодрома закрыто уже много лет.

И все же… Конечно, ТТП произвела переворот в овладении космосом. Но только нужно еще найти и исследовать эти новые миры, доставить туда приемные станции ТТП, смонтировать и отладить их там, ибо телетранспортировка возможна только с передающей станции на приемную. И делать это приходится им — людям кораблей.

Шорак положил руку на прохладный поручень и шагнул в кабину подъемника. Когда пол рванулся вверх, ноги привычно спружинили, сопротивляясь кратковременной перегрузке, — гравистабилизаторы здесь отсутствовали.

Шорак старался вспомнить, когда же это было. И только подходя к дверям сектора связи, вспомнил, наконец, — пять лет назад. Пять лет назад он монтировал приемную станцию ТТП на Заре.

— Ничего, — тихо сказал он. — Ничего, мы еще поработаем, мы еще нужны, парусные корабли…

Но все-таки ему было как-то Неуютно и противно сосало внутри — так бывает при неожиданном наступлении невесомости.

Путями космопроходцев

— Пошли на третий, — сказал Болл. Он имел в виду третий виток облета. Поскольку он ни к кому в отдельности не обращался, ответа не последовало. Впрочем, ответа Болл не ждал. Он слегка ослабил пристежные ремни, но оборачиваться не стал: чем заняты остальные четверо, было ясно и без того. Болл отчетливо представил их себе. Штурман Розум, работа которого уже практически кончилась, сидит сейчас с закрытыми глазами и мечтает. О чем? Трудно сказать. Но одно можно утверждать с точностью — мысли его не там, внизу, а на Земле, в Академии Астрогации. Он, наверное, больше всех думает о возвращении. Оно и понятно — годы дают себя знать. И Боллу понять это гораздо легче остальных: он и сам ненамного моложе… А юная троица, которой и после трех месяцев полета все остается внове, мужественно вперила взгляды в экраны и ждет посадки. Сейчас они чувствуют себя героями-космопроходцами. В конечном счете именно они ведь добились организации этого перелета… Неразлучная тройка — Волин, Градов, Беляков. Бортинженер, врач и связист.

— Аварийная связь? — спросил Болл.

— Есть, шеф-пилот! — До чего же Уолт любит уставное обращение, просто диву даешься! Впрочем, играть, так по всем правилам.

— Посадка через пятнадцать минут. Проверить крепления. Беляков — салон, Градов — кубрик.

Болл услышал, как щелкнули застежки ремней. Потом что-то звонко клацнуло — наверное, магнитная подкова о комингс. «Да, — подумал Болл, — невесомость. Будь она неладна, невесомость. Одно дело — сутки на орбитальном тренажере, а другое — три месяца полета. Всю душу вымотало. И хваленые магнитные подковы… Идешь, как по болоту — ногу поставил, а потом приходится вытягивать, только что не чвякает. Нет, все-таки мы многого недооценили на Земле…»

— Инженер, — спросил Болл, — как твои пластыри, инженер?

Волин как всегда ответил не сразу.

— Пластыри… Что пластыри? Выдержат, пластыри, никуда не денутся.

«И это тоже, — подумал Болл. — Пластыри. Хорошо, хоть они не подвели. Не то что противометеоритная автоматика. Пять дырок. Должно быть, снаружи выглядит впечатляюще: термоброня наполовину выгорела, а наполовину изъедена пылью; заплатки аварийных пластырей придают кораблю вид этакого заслуженного ветерана, которому пора на свалку…

— Порядок, шеф-пилот. Крепления проверены.

— Хорошо.

— В кубрике порядок.

— Хорошо. По местам!

Теперь только посадка. Вроде бы все должно быть хорошо. И все-таки… А все-таки главное, конечно, не это. Это мы выдержим. А вот внутренне, психологически оказались не на высоте. Если бы вместо трех месяцев понадобилось полгода — что тогда?

Мелочи, мелочи… Самое страшное — мелочи. Бытовые удобства. Похлебка из хлореллы. Тьфу! Горячая ванна и ионный душ — вот чего нам больше всего не хватало. Кто бы мог подумать, что нас заест быт? Вернее, отсутствие оного…

Пора!

Теперь только бы не уйти с луча. Держать его. В кресте. Вот так. Ну и рысклив же ты, дружок… Ну да ничего… Так.

Сейчас Болл не был пилотом — он был только мозгом, пересаженным в чужое и потому еще непослушное тело, которое надо было заставить подчиняться, потому что от этого зависело все — вплоть до самой жизни. И тело подчинялось — неохотно, трудно, но подчинялось.

И вдруг корабль словно ткнулся в какую-то тугую, вязкую стену. Двигатели продолжали изрыгать пламя, корпус дрожал и стонал, не в силах сдвинуться с места. Амортизаторы противоперегрузочных кресел просели до упора.

— Инженер! — крикнул Болл.

Волин кивнул. И сразу же наступила удивительная тишина. И — легкость.

Болл тыльной стороной ладони провел по лицу.

— Все, — выдохнул он. — Конец…

* * *

Внешне здание музея истории Плутона и Харона напоминало первые города планеты: ауропластовый купол, золотисто поблескивающий в лучах искусственного солнца. Купол этот вздымался над широко раскинувшимся парком — елями, лиственницами, пихтами и сибирскими кедрачами, лучше всех прижившимися в новом мире. Центр здания находился в одном из фокусов обширной, залитой габропластом эллиптической площади, а в другом фокусе возвышался пьедестал будущего памятника первооткрывателям — огромная плита, вырезанная из первозданного вулканического плато в том самом месте, где когда-то сел «Аршак».

Вся площадь была уже запружена людьми, но все новые и новые потоки продолжали вливаться из аллей парка; целый рой повис над площадью на гравитрах. Весь воздух был наполнен сдержанным гулом и говором. И вдруг откуда-то раздался перекрывший этот шум возглас:

— Идут! Вот они!

Упала тишина. В зените появились четыре темные точки, образовавшие квадрат, в центре которого яростным пламенем горела маленькая желтая звездочка. Вот она погасла, и на ее месте осталось темное пятнышко — сразу было даже не понять, действительно ли там что-то есть или это только оптический обман. Но темное пятнышко медленно опускалось, постепенно приобретая вытянутую, сигарообразную форму.

— Взяли полем и ведут, — сказал кто-то.

А потом тишина взорвалась фейерверком приветственных возгласов, криков; рой гравитристов пришел в хаотическое, броуновское движение.

Через несколько минут на плите-пьедестале уже стоял, слегка покачиваясь на коленчатых лапах-амортизаторах, корабль, темное веретено, покрытое прогоревшей и изъеденной термоброней, с ясно видными заплатками пластырей и трудноразличимыми буквами — по-русски и на интерлинге — «Аршак». А по выскользнувшей из люка лестнице спускались пять человек в странных, непривычных скафандрах…

Цепочкой шли они через толпу, и та раздвигалась перед ними, пока кто-то не крикнул:

— Качать их! Качать!

Шедший впереди пытался было отбиваться, но это было безнадежно.

Только через час они наконец выбрались из парка и вошли в приземистое здание станции телетранспортировки, чтобы мгновенно выйти из такого же здания дома, на Земле.

* * *

— …состоялось открытие музея истории на Плутоне. К открытию музея было приурочено и прибытие атомно-импульсного корабля «Аршак». Этот корабль, являющийся двойником того, на котором четыреста пятьдесят лет назад достигли системы Плутон — Харон первые посланцы Земли, был собран по найденным в архивах Совета Астрогации чертежам и своим ходом перегнан на Плутон-Главный экипажем, состоявшим из преподавателей Академии Астрогации Бориса Болла и Сергея Розума и курсантов Уолтера Белякова, Ярослава Градова и Виктора Волина. Сейчас «Аршак» поставлен перед зданием…

Болл выключил экран и поднялся. Пора идти в аудиторию. «А все-таки, — подумал он, — для ребят это были неплохие каникулы. Да и практика — тоже. И нам с Сережей не вредно было встряхнуться…»

Равновесие

— Еще один, — думал Сартов, глядя в окно на слегка всхолмленную равнину, вдали, почти у самого горизонта, переходящую в предгорья. — Еще один, которому ты отказываешь. И в чем? В самом главном, в праве работать, заниматься своим делом без помех. Сбежать бы! Снова стать просто ландшафтологом и…»

Негромко пропел таймер. Сартов подошел к столу и нажал одну из клавиш на панели селектора.

— Толя? Да. Как там у вас с контрольным расчетом по энергоцентру? Уже у меня? Спасибо. В двух словах. То же самое? Вы не ошиблись? Да не обижайтесь, чудак-человек, я же знаю, что вы непогрешимы. С машиной? Пусть так. И все-таки жаль, что вы не ошиблись… Еще раз — спасибо. Все.

Он открыл почтовый ящик и, вынув оттуда рулон пергамитовой ленты, стал перематывать его, иногда задерживаясь и внимательно изучая нанесенный на ленту график. Это был приговор проекту энергоцентра. Приговор в последней инстанции — безжалостный и обжалованию не подлежащий. Сартов представил себе лицо Ждана Бахмендо, ведущего энергетика Зари, и ему стало невыносимо тошно. Уже не глядя, автоматически докрутив ленту, Сартов положил рулон на стол и сел, обхватив руками голову. «Сбегу, — решил он вдруг. — На один день, на один вечер, но — сбегу».

Он снова включил селектор.

— Светланка? Здравствуй, милая. Спасибо. Слушай, Светланка, если меня будут искать — придумай что-нибудь. Кто? Не знаю, но предполагаю. Не важно. Словом, я в нетях. В нетях. Идиома такая, потом объясню. Ну, спасибо!

Сартов встал из-за стола и почти бегом направился к двери. Но сбежать ему не удалось. Дверь открылась раньше, чем должен был бы сработать автомат, и в проеме появилась человеческая фигура. Сартов едва успел остановиться.

— Добрый день, Ждан, — он вернулся к столу и, опускаясь в кресло и жестом указывая посетителю на другое, тускло сказал в селектор:

— Не вышло, Светланка. Так что я на месте.

И только теперь взглянул на Ждана, могучая фигура которого едва-едва вписалась в кресло, на глазах превратившееся из массивного во что-то такое… хрупкое и ненадежное. И — в который уже раз — Сартов подивился своеобразной старческой мощи этого необъятного человека. Мамонт, сущий мамонт, обросший бурой с проседью жесткой бородищей! И — мамонтовый напор, которому он, Сартов, должен противопоставить… Что? Спокойствие? Логику? Убежденность?

— Я вас слушаю, — негромко и ровно сказал он.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга.

— Так вы не измените своего решения, Саркис? — спросил Бахмендо.

— И вы это прекрасно знаете, — парировал Сартов.

— Но послушайте…

— Нет, это вы послушайте, Ждан. Вы хотите строить энергоцентр на Ардо. Красивый проект, не спорю. И знаю наперед все, что вы будете сейчас говорить: и про полное удовлетворение энергетических потребностей Зари на полвека вперед; и про необходимость создания первого в Человечестве реактора, работающего на тяжелых хроноквантах; и про изящество инженерного решения. Но вот, посмотрите, — Сартов протянул Бахмен до рулончик пергамитовой ленты. — Это цепочка экологических возмущений. Расчет велся в три руки; контроль делал наш лучший оператор, и к нему подключали Большой Мозг. И что же? Во-первых, вам понадобится свести около двухсот квадратных километров леса, и не просто леса, а реликтовой бальзоберезы. Во-вторых, работа установки повысит среднегодовую температуру планеты на двадцать четыре — двадцать шесть сотых градуса — только за счет непосредственной теплоотдачи в воздух. В-третьих, вы предполагаете использовать в контуре охлаждения воду Ардуйского каскада, что повысит его температуру по крайней мере градуса на четыре, а это в свою очередь породит теплое течение…

— Я потратил два часа на дорогу, Саркис, вовсе не для того, чтобы еще раз выслушивать то, что уже читал в вашем заключении, — прервал Бахмендо.

— А кто просил вас ехать сюда, Ждан? Три часа назад, если мне не изменяет память, мы разговаривали по телераду.

— Мне хотелось поговорить с вами непосредственно, а не через экран.

— Не все ли равно, как говорить? Важно — что.

— Так вы не измените своего решения, Саркис?

«Круг замкнулся, — с тоской подумал Сартов. — С этого вопроса мы начали и к нему пришли опять. Ну как объяснить ему? И ведь он умен, — ох, как умен! — а вот никак не хочет понять…»

— …каких-то четверть градуса, — продолжал Бахмендо. — Ну не смешно ли сравнивать это. с насыщением Зари энергией по крайней мере на ближайшие полвека?

— Когда кончился за Заре последний ледниковый период, Ждан? — предельно скучным и бесцветным голосом спросил Сартов.

— Не вижу связи.

— А связь та, что конец оледенения был вызван повышением среднегодовой температуры всего на три градуса. На три градуса, Ждан!

— Учтите, Саркис, я буду жаловаться.