Любовь и небо

– Разрешите получить замечания?

Владимир Иванович крепко пожал мою руку и хитро улыбаясь, спросил:

– А где же положенные по такому случаю «вылетные?».

И следуя установленной традиции, я вытащил из-под комбинезона коробку заранее припасённого «Казбека» и протянул её окружающим:

– Закуривайте, ребята.

Глава третья

Шесть тысяч семьсот восемьдесят седьмую зарю своей жизни я встречал, стоя в тамбуре пассажирского поезда. Небо на востоке, куда так стремительно вёз меня локомотив, слегка порозовело, потом подёрнулось желтизной, и вскоре весь необъятный горизонт заполыхал малиновым пожаром. Солнечные лучи золотыми стрелами пронизывали зелёную канву придорожных деревьев, обжигали стенки вагонов и нагло заглядывали во все окна, приглашая пассажиров включаться в зарождающийся день. Всё побуждало к радости, но для меня монотонный перестук колёс располагал на размышления и создавал грустный настрой. Мягко щемило сердце, и рисовались картины прошлого.

Промелькнул и исчез вдали полустанок с аккуратным домиком обходчика, высоким журавлём и равнодушной ко всему чёрно-белой коровой. Остался позади автопоезд. По лозунгу на головной машине нетрудно было понять, что колонна направляется на элеватор ссыпать зерно урожая 55-го года.

Я бросил взгляд на часы. Это была «Победа» – первый ручной хронометр в стране, и его подарил мне отец по случаю окончания школы. М

По времени мать, наверное, уже хлопочет у плиты, готовит завтрак для семьи и что-то напевает по привычке. Я люблю её, мою хлопотунью. Просыпаясь иногда от её неосторожного движения и улавливая пряные запахи еды, я испытывал необъяснимое чувство надёжности и удовлетворённо засыпал, так и не поняв причины своего минорного состояния. Именно с матерью связаны все основные вехи моей короткой и не простой жизни. В детском саду побывать мне не пришлось, да и не помню, были ли такие в наше время. Но то, что вместе с мамой пришёл в школу, что от неё получил благословение на учёбу в аэроклубе и на поступление в военное училище лётчиков – это запомнилось навсегда.. И я, уже вкусивший прелестей полувоенной лагерной бытовухи, терпеливо выслушивал её наставления, как надо вести себя в армии, словно она знала что-то такое, что мне не было известно. Главное заключалось в том, чтобы не перечить начальству и, упаси Боже, не вступать с ним в конфликт.

Со своим младшим братом Юриком мы попрощались сдержанно, по-мужски. Он уже заметно подрос и занимался в музыкальном кружке, учился игре на баяне. Родители, влюблённые в виртуозное владение гармонью Ивана Алексеевича, решили сделать младшего сына профессиональным музыкантом, справедливо полагая, что баянист голодным никогда не останется. Вначале парень занимался с интересом, но к моему отъезду взбунтовался, отстаивая своё право на свободу выбора и нормальный отдых. Потребовалось немало усилий, чтобы убедить пацана не бросать благородного и хлебного в будущем дела. Впоследствии музыка для брата станет и образом жизни и смыслом существования.

Музыкальный кружок посещала и моя сестрица Машенька. Она тоже играла на баяне и даже выступала на эстраде, развлекая публику перед началом киносеансов, бывшими на слуху мелодиями и развесёлыми попурри. Я тоже попробовал свои силы в игре на баяне. Но при всём желании, кроме мотива популярной в те времена песни «На крылечке твоём» из кинофильма «Свадьба с приданым», ничего выучить не смог.

Поднятые зычным голосом проводника, ребята потянулись к туалету. Надо было до прихода поезда в Новосибирск привести себя в порядок.

Через несколько минут мы уже доедали остатки вчерашней пищи, и по команде сопровождающего инструктора Сафонова укладывались, готовясь к выгрузке. Интересно, что и сам Володя Сафонов, тот, который учил нас летать, решил поступать в военное училище вместе с нами.

Величественный, похожий на Дворец культуры, вокзал поразил своей высотой и строгостью линий. Никогда ранее мне не приходилось видеть что-нибудь подобное.

Нас встретила перронная суета, крики ошалевших носильщиков, смех и слёзы встречающих, звонкий, всё покрывающий, голос дикторши.

Закинув за плечо небольшой рюкзачок с поклажей, я стоял в строю сверстников и жадно пожирал глазами калейдоскоп нескончаемых улыбок, увешанные плакатами и объявлениями стены здания и ждал новой команды. Предупреждённые перед отъездом о том, что в дальнейшем гражданская одежда нам не понадобится, мы выглядели как толпа бродяжек на фоне нарядных пассажиров. Каждый оделся в то, что поплоше – всё равно выбрасывать. Прохожие с опаской осматривали подозрительную толпу, обходя её стороной. На всякий случай.

Сафонов куда-то исчез, но вскоре вернулся с военным в чине старшины, и мы, обозначив строй в колонну по четыре, нестройно двинулись вслед за ними.

В большом светлом помещении, куда нас привели, стояли рядами длинные, выкрашенные в жёлтый цвет, деревянные диваны. Чуть в стороне над широким окном висела табличка «Военный комендант», а за стеклом просматривалась физиономия капитана в красной фуражке. Невысокий, кряжистый старшина, за которым мы пришли, приказал построиться и энергично прошёлся вдоль шеренги, с интересом рассматривая отупевшие от многодневной вагонной тряски юные лица цепким взглядом каштановых глаз. Чем-то он напоминал моего шурина Сашу, мужа моей сестры.

– Сейчас подадут транспорт, – сказал энергичный старшина, поправляя большими пальцами под широким офицерским ремнём форменную гимнастёрку. – В машины рассаживаемся по команде и едем в Толмачёво. Там находится пункт сбора, и там вы будете сдавать вступительные экзамены. Вопросы есть?

Выдержав паузу, старшина с удовлетворением ответил:

– Вопросов нет. Из зала не выходить. Можно оправиться. Р– разойдись!

Через час томительного ожидания три стареньких грузовика с накрытыми тентами не спеша отчалили от вокзала, и, покашливая моторами, неспешно двинулись в сторону реки Оби – главной водной артерии Западной Сибири. Широкую, как море, водную преграду благополучно форсировали по новому хрустящему мосту.

Потом зазмеилась улица небольшого чистенького городка, и вскоре, глухо постанывая, машины вползли на территорию главной штаб – квартиры знаменитого на всю страну лётного училища. Так получилось, но тринадцать лет назад оно дислоцировалось в Сталинграде, а когда начались бои за город, было переброшено в Сибирь. Бывшее Качинское, оно было переименовано в Сибирское авиационное училище лётчиков имени Краснознамённого Сталинградского пролетариата. По существу, мы с училищем были как бы земляками, и эта новость приободряла и вселяла в меня уверенность, что родственники не подведут.

Весь остаток дня мы потратили на обустройство. Под руководством вездесущего старшины по фамилии Кольчугин носили со склада кровати, тумбочки, табуреты и матрацы. Застилали постели, чистили, скребли и мыли полы, двери и окна, обживались и притирались друг к другу.

Со второго этажа отлично просматривалась самолётная стоянка с двумя длинными рядами зачехлённых «МИГов», а по рулёжной дорожке неторопливой хозяйской походкой с карабином за спиной двигался часовой в зелёной накидке. Самолёты – красавцы были настолько хороши, что дух захватывало! Не верилось, что я удостоюсь когда-то чести не только летать, но даже сидеть в кабине такого чуда.

К вечеру казарма сияла чистотой и источала порядок. Построившись, мы двинулись к солдатской столовой, низкому приземистому зданию из красного кирпича. Когда я вошёл, бросились в глаза длинные столы со скамейками по бокам, а в нос шибануло спёртым воздухом и специфическим запахом пищи, замешанном на солдатском поту. Однако никого это не смутило. Мы смело атаковали столы, раздатчики сразу же принесли бачки с перловой кашей и тарелки с кусками селёдки и чёрного хлеба, и через мгновение молодые челюсти активно заработали к явному удовольствию желудков.

Из огромного, видавшего виды, помятого чайника каждому налили полную кружку горячей жидкости, чуть прислащеной и бледно-жёлтой, и мы добросовестно почаёвничали. Некоторые дохлёбывали на ходу, потому что раздалась команда:

– Встать! Выходи строиться!

…Авиация, как ни один другой род Вооружённых Сил, требовала не только физически сильных и здоровых людей, но смелых и сообразительных, а главное – влюблённых в небо. С бесстрастностью счётной машины Приёмная комиссия фильтровала через свои тенета прибывшую, и пока безликую, человеческую массу и старательно, как на прииске, выбирала из сотен тонн породы крупицы драгоценного металла. Никакое влиятельное лицо в государстве не было для неё авторитетом, способным изменить её решение – так, по крайней мере, мне думалось в то далёкое время. Набор курсантов был строго ограничен, об этом все знали, и это взвинчивало и без того натянутые нервы.

Через день началась медицинская комиссия. Проходила она в училищном лазарете. Полуголые ребята с озабоченным видом ходили из кабинета в кабинет, ждали своей очереди и рассказывали небылицы, одна страшнее другой. Кто-то убеждённо врал, что в кабинете психолога имеется ложный пол, наступив на который человек неожиданно проваливался. Здесь – то его и поджидал врач, измеряя кровяное давление и пульс. А невропатолог – тот совсем зарвался: бьёт своим молотком в места, о которых стыдно и сказать.

Наслушавшись страхов, пацаны невольно ощупывали себя, прислушивались к своему организму, пытаясь найти симптомы несуществующих болезней. Эта нервотрёпка продолжалась целых два дня. Главное, врачи, словно сговорившись, ничего не сообщали, и это сбивало с толку.

Мне тоже пришлось поволноваться после встречи с терапевтом. Прослушав меня и спереди и сзади, он буркнул своей ассистентке – моей ровеснице:

– Запишите: на уровне второго ребра прослеживаются очаги Гона…

Что это значило, я не понимал, но навсегда запомнил. И только много лет спустя узнал, что в далёком детстве подхватил где – то туберкулёзную палочку, плачем жаловался матери на свою болезнь, был не понят, и выжил самостоятельно.

Впрочем, я и сейчас не уверен в диагнозе молодого терапевта, и очень надеюсь, что вскрытие разрешит наш полувековой спор. Подозреваю, что с русским языком у него были нелады, и вместо слова «гона» надо было написать «гонора», потому что этого добра у меня хватает. Хорошо, что этот вирус общенароден, к нему привыкли, как к необходимости умываться.

После медицинского обследования на предмет годности к лётной работе в реактивной авиации ряды наши существенно поредели. Из команды домой отправились семеро. Их было искренне жаль, и я, прощаясь, не боялся заглянуть им в глаза, как будто в чём-то чувствовал себя виновным.

Наступила пора вступительных экзаменов. За сочинение по русскому и литературе и за физику я не боялся. Слава Богу, Константин Михайлович научил меня многому. Да и Семёнчев – преподаватель физики – поднатаскал по своему предмету, будь здоров. У него была своя метода общения с учениками. В течение четверти он нещадно раздавал двойки и тройки, и чтобы заработать у него четвёрку, следовало крепко попотеть. В прошлом минёр, он вернулся с войны без правого глаза и правой кисти. Поэтому одна рука у него всегда находилась в кармане. Половина лица Семёнчева была густо припорошена синими веснушками – следами от порохового заряда, а стеклянный глаз умел бесстрастно высматривать самого изощрённого шпаргальщика. Однако его уродливости никто не замечал, покорённый властной, но не навязчивой, общительностью. Правда, его побаивались, но уважали и любили, поскольку не раз убеждались, что человек он добрый и отзывчивый. За неделю до окончания четверти физик, как правило, объявлял, что готов после уроков побеседовать с каждым, кто претендует на достойную для себя оценку. Обычно собиралось человек двадцать – как раз половина класса. Рассаживались за парты по одному, входил, широко улыбаясь, Семёнчев, и весело сверкая здоровым глазом, говорил:

– Ну что, граждане бездельники и примкнувшие к ним лоботрясы, к бою готовы?

Мы хором подтверждали свою способность к сражению, выкладывая из портфелей тетради и чернильницы, втайне надеясь на снисходительность учителя.

– Тогда поступим так, – раскрывал он классный журнал. – Кто хочет иметь три балла?

В едином порыве мы поднимали руки, и на каждом лице было явно написано, что ему не надо орден, но хотелось бы медаль.

– Отлично! – сиял Семёнчев, ловко отмечая левой рукой в классном журнале наши фамилии. – Можете быть свободны.

Мы радостно покидали помещение, но за партами оставалось человек пять.

– Я так полагаю, что вы претендуете на более высокую оценку, – констатировал учитель, обращаясь к оставшимся. – И кто хочет четвёрку? Ага, ты, ты и ты… Ну, что ж,

не возражаю, идите домой. А вот с вами, приятели, – обращался он к двум – трём оставшимся, – мы побеседуем.

О чём они разговаривали, не знаю. Я никогда не оставался в классе последним и не замахивался на высшую оценку, но предмет изучил неплохо.

Про Павку Корчагина я написал хорошо, а вот на физике произошёл конфуз со счастливым концом. Отвечать на билет я вышел восьмым по алфавиту. Чётко печатая шаг, как учили, я остановился перед широким столом, накрытым зелёным сукном, и громко доложил трём офицерам, что готов дать правдивые показания по существу предъявленных мне вопросов. Отвечал я коротко и, на мой взгляд, толково, благо билет оказался лёгким. Хотя в принципе лёгких билетов не бывает. Всё зависит от того, знаешь ли ты на него ответ.

– Ну, хорошо, – прервал меня главный из тройки, потому что сидел в центре. – А теперь пощупайте этот графин, – указал он на сосуд с водой, стоящий перед ними…– Как вы думаете, почему на солнечной стороне его бок холодный, а в тени – наоборот?

Я пощупал и растерялся, убедившись, что физик прав, но виду не показал и стал лихорадочно фантазировать:

– Это же естественно, – снисходительно начал я, словно говорил несмышлёнышам. – Тела, как известно, при нагревании расширяются и приходят в движение. Следовательно, и молекулы воды, нагреваясь, начинают двигаться, скользят вдоль стенок графина и на противоположной стороне сталкиваются. При столкновении возникает энергия. Именно она и нагревает теневую сторону. Надеюсь, я объяснил доходчиво?

Члены комиссии дружно и надолго рассмеялись. Я скромно опустил голову и ждал, когда их оскорбительное веселье уляжется. Вытерев слёзы носовым платком, председатель, наконец, успокоился, и, не переставая улыбаться, сказал:

– Молодой человек, вы большой выдумщик. Броуновское движение вам незнакомо. Но за оригинальность мы поставим вам хорошую оценку.

Только спустя несколько месяцев я узнал, что один из них повернул графин на сто восемьдесят градусов. Шутки ради. Похохмить со скуки. И она удалась. Впрочем, этой шутке был не один десяток лет, как говорят, была она «с бородой».

В разгар вступительных экзаменов с быстротой молнии всю нашу братию облетела весть, что к нам прибыл «покупатель» из вертолётного училища. И действительно, вечером в казарму пришёл приземистый упитанный майор, собрал всех в Ленинской комнате и предложил самое главное: гарантированный стопроцентный приём без сдачи экзаменов, лишь бы здоровье не подвело.

– Учтите, ребята, что вертолёты – принципиально новый вид авиации, он пока в стадии становления, и за ним большое будущее, – сказал майор. – Хотите стать большими людьми – записывайтесь прямо сейчас, не пожалеете.

Соблазн пойти в вертолётную авиацию был, безусловно, велик. Она обещала хорошие перспективы. Сроки обучения тоже устраивали – два года, и ты лейтенант, командир вертолёта «Ми-4», с собственным экипажем. И зарплата приличная.

Поддавшись на агитацию и взвесив хлипкие шансы стать курсантом истребительного, часть абитуриентов забрала документы и передала их в руки майора. Через неделю группа человек в двадцать убыла в поисках счастья на Волгу. Вместе со всеми уехал и тот самый Анисимов.

Мы выстроились на широком плацу, по краям которого на стойках расположились щиты с нарисованными солдатами, выполняющими приёмы строевой подготовки.

Ярко и весело светило октябрьское утреннее солнце, празднично, но лениво трепыхался на мачте авиационный голубой флаг с исходящими от центра жёлтыми лучами, надеждой светились лица ребят. По левую руку от меня стоял Миша Звягин – жгучий брюнет из Новосибирска, по правую – Володька Забегаев, а чуть поодаль Горяинов, с которым мы подружились во время совместной подготовки к экзаменам. Он сразу же понравился мне своей какой-то фанатичной целеустремлённостью и не по годам развитой рассудительностью.

Несмотря на запрет, в строю слышались разговоры, негромкие, но достаточно явные, чтобы создать общий фон нетерпения. Ждали высокое начальство с приговором для каждого из нас.

Наконец от административного здания училища появилась группа офицеров во главе с начальником штаба, раздалась команда «смирно», и распорядитель церемонии лихо отрапортовал ему, что мы построены.

– Вольно, – снисходительно разрешил начштаба, разряжая напряжённую обстановку, и вышел на середину строя. Какой-то клерк из свиты тотчас подал полковнику листы стандартной бумаги, и он, слегка откашлявшись, громко начал:

– Приказ начальника училища о зачислении ниже перечисленных абитуриентов курсантами Сибирского военного авиационного училища лётчиков имени Сталинградского Краснознамённого пролетариата…

Мы напряглись, навострили уши и вцепились глазами в список, по которому полковник в алфавитном порядке зачитывал фамилии прошедших конкурсные испытания. И хотя каждый из нас по неформальным каналам уже знал содержание проекта приказа, было необычайно радостно осознавать, что ты – в списке избранных.

По мере объявления приказа строй расплывался в улыбках, а шум нарастал. Полковник, поздравив нас с зачислением, удалился, и нас немедленно направили в казарму для смены цивильной одежды на военную.

Программа обучения была рассчитана на два года. Сначала мы должны освоить самолёт «ЯК-11». В отличие от «ЯК-18-го» он обладал высокими тактико-техническими и лётными данными, имел на борту вооружение и мог вести самостоятельные боевые действия. В воздухе он был великолепен и выполнял все фигуры высшего пилотажа. И только на взлёте и посадке проявлял свой строптивый характер из-за мощного гироскопического момента и способностью сваливаться в штопор при создании посадочного положения.

За второй год предполагалось не только изучить, но и освоить принципиально новый реактивный самолёт «МиГ-15». Научиться вести на нём боевые действия.

По-моему, Туполев как-то сказал, что если самолёт красив, то и летать он будет великолепно. Так вот – «МиГ» был сложен, как Аполлон. Обтекаемый как веретено фюзеляж с каплевидной кабиной наверху, стреловидные, как у ласточки, крылья, высокое хвостовое оперение, широкое раздвоенное сопло и не менее широкая выхлопная труба, внутри которой неясно просматривались лопатки турбины, – так он виделся невооружённым глазом. Но если у тебя есть хоть чуточку воображения, можно легко представить несокрушимую мощь этого Геркулеса. Ещё ни разу не прикоснувшись к нему, мы его обожали.

Приказ о зачислении в училище ещё не означал, что мы стали принадлежать Военно-Воздушным Силам. Для этого полагалось принять присягу. Однако прежде, чем приступить к этому священнодейству, требовалось пройти курс молодого бойца. Рассчитан он был на три месяца, но в авиации всё делается быстро, и мы справились с задачей за две недели. Но какие недели!

Всех переодели в бывшую в употреблении армейскую одежду, выдали учебные карабины, и началась муштра.

Новобранцев будили ровно в шесть утра. Дневальный, за ночь уставший от одиночества, обрадовано и лихо орал, прочищая лёгкие:

– По-одъём!

После этой команды от нас требовалось одеться, обуться и через сорок пять секунд стоять в две шеренги в проходе между двухъярусных кроватей. И если кто-нибудь опаздывал, следовала команда «отбой», мы раздевались, складывали обмундирование на прикроватные табуреты, укладывались снова, и процедура повторялась. Мы зло косились на нерасторопных, готовые в слепой ярости к крайним мерам воспитания, и некоторые из них, чтобы не раздражать коллектив, с вечера договаривались с дневальными, и те будили засонь минут за пять до подъёма.

Сонных, нас выводили на зарядку, и мы трусцой бежали в сторону аэродрома, где с большим наслаждением справляли малую нужду. Это было великолепное зрелище: целый табун молодых жеребчиков, вытащив передние копчики, обильно поливали мочой придорожные травы.

После часовой физической нагрузки приводили себя в порядок: чистили кирзовые сапоги, зубы, брились, кому положено, умывали заспанные лица и с нетерпением ждали построения на осмотр, а потом скорым шагом следовали в столовую.

В просторном помещении свободно размещалась целая рота. Рядом с окном для выдачи пищи, названным для краткости амбразурой, висел фанерный щит с нормами солдатского пайка, но на него никто не обращал внимания, поскольку, судя по нашим желудкам, они не соответствовали действительности. По команде «садись» мы опускались на скамейки и с нетерпением наблюдали, как старший по столу делит «разводящим», так в армии называется половник, пищу из бачка. К общей зависти остальных, себя он явно не обижал.

Нельзя было похвастаться и меню. Обычно нам выдавали перловую, прозванную «шрапнелью», кашу, пшёнку или тушёную квашеную капусту с экзотическим названием «бигус». В придачу каждому полагался кусок солёной селёдки сантиметров в пятнадцать, так что по моим подсчётам за время прохождения курса я съел её не менее трёх с половиной метров.

От такой еды уже через пару часов мы ощущали нестерпимый голод, но спасала жажда. Мы пили много и часто. Не поэтому ли нам скармливали селёдку заботливые снабженцы – тыловики?

И чтобы как-то притупить бдительность желудков, у каждого в кармане имелся про запас «тормозок» – кусок хлеба или сухарь.

Полевые занятия проводились в четырёх километрах от военного городка. Полигон занимал всю пойму небольшого притока Оби. По утрам здесь подолгу висели туманы, и промозглый сырой воздух шумно врывался в лёгкие, когда после очередного штурма укреплений противника курсанты, лёжа на остывшей земле, окапывались. Здесь на практике учили нападать и обороняться, умению скрытно перемещаться, использовать складки местности, размыкаться в цепь и стрелять. Старые, обшарпанные карабины, начинённые холостыми патронами, глухо лаяли, изрыгая из стволов языки пламени. Лопались, как хлопушки, имитируя гранаты, взрывпакеты, разбрызгивая фонтаны грязи, мы ползали, вставали, бежали, падали, орали «ура», и неграмотный прохожий вполне мог подумать, что здесь и в самом деле проходят боевые действия.

Короткий перерыв, и сержант-сверхсрочник обучал нас приёмам рукопашного боя. Эта часть занятий воспринималась с большим энтузиазмом. Каждый понимал, что уметь постоять за себя – дело нужное и в жизни вполне пригодится. К сожалению, времени для самбо отводилось до безобразия мало.

За час до обеда грязные и чертовски усталые мы возвращались в родные пенаты и перед входом на территорию училища запевали строевую песню. Как сейчас помню её начало: «Путь далёк у нас с тобою, веселей, солдат, гляди! Вьётся, вьётся Знамя полковое. Командиры впереди». Сначала пели через пень-колоду, но к концу первой недели получалось уже складно.

Остаток дня, как всегда, проходил в оружейной комнате, где чистились карабины, а потом в классе учебного корпуса до ужина учили уставы. На титульном листе Устава караульной службы кто-то старательно написал четверостишие:

О, воин, службою живущий,

Читай Устав на сон грядущий.

И ото сна опять восстав,

Читай усиленно Устав.

Автор, естественно, неизвестен, однако не без царя в голове.

После успешной сдачи экзаменов по знанию уставов старшина Кольчугин переодевал нас в новенькое, с иголочки, обмундирование. Мы по очереди подходили к каптёрке, и каждому вручался комплект одежды, от портянок до шинели включительно. Настроение поднялось, отовсюду слышались шутки, работа спорилась. Ребята примеряли обновки и радовались, что трудности позади.

– Товарищ старшина, – обращался кто-нибудь к Кольчугину, – шапка мала.

– А, ничего, Звягин, растянется, – улыбался в ответ Кольчугин.

– А у меня слишком большая, – жаловался Алик Стриков, аккуратист и чистюля.

– Ничего, курсант, сядет! – уверенно успокаивал старшина и снова озорно улыбался.

Саня Алексеев накинул на себя шинель, и его щуплая фигура утонула в её недрах. В росте она явно превосходила парня.

– Пустяки, – решил он, – чуть подрежем полу, и будет сидеть, как влитая.