Остров бесконечной любви

– А кто вам сказал, что у нее были видения?

– Ты и сказала.

Сесилия была уверена, что ни словом не обмолвилась об экстрасенсорных способностях своей бабушки. Или все-таки упоминала об этом в первый вечер? Тогда она была как в бреду…

– Я просто хотела узнать, чем закончилась та история. – Сесилия решила не обращать внимания на эту обмолвку. – Но я до сих пор не понимаю, какая связь между китайской семьей и испанской духовидицей.

– Это потому, что не хватает третьей части, – объявила Амалия.

Черные слезы

По обочинам дороги, ведущей к усадьбе, росли деревья. Апельсины с лимонами наполняли ветер запахами. Спелые гуайявы падали и разбивались о землю, не дожидаясь, пока их сорвут с ветки.

Хотя дождь лил не переставая, Каридад глазела по сторонам со смесью любопытства и восхищения. Она вместе с другими рабами проехала от Хагуэй-Гранде до этих мест. Однако девочка плакала не оттого, что рассталась с бывшим хозяином, а оттого, что там, на плантации, остался прах ее матери.

Несколько белых мужчин похитили Дайо – так ее называли среди своих, – когда она еще жила на своем далеком диком побережье Ифé, в местности, которую белые называли Африкой. Вот почему Каридад так и не узнала, кто ее отец, – этого не знала сама Дайо. Во время путешествия по Кубе она служила женой сразу троим похитителям. Потом ее продали хозяину плантации на острове, и там она произвела на свет странное создание с кожей млечного оттенка.

Вскоре после родов Дайо была крещена Дамианой. Много лет спустя она объяснила дочери, что ее настоящее имя означает «Грядущее счастье» – именно так восприняли девочку ее родители, как великую удачу после долгих молитв Ошун Фумике – той, что дарит детей бесплодным женщинам. Дамиане хотелось и дочку назвать африканским именем, которое напоминало бы о родном племени, но хозяева не разрешили. И все равно девочка отличалась такой необычной красотой, что мать решила втайне назвать ее Камария, то есть «Как луна» – она была такая же сияющая. Но этим именем мать называла дочь, только когда они были наедине. Для хозяев девочка по-прежнему прозывалась Каридад.

Матери с дочерью повезло: их никогда не отправляли на плантации. У Дамианы молока было в избытке, и ее определили кормить новорожденную дочку хозяина. А Каридад, когда та немного подросла, отправили служанкой в комнаты госпожи, улыбчивой женщины, которая безо всякого повода дарила девочке монетки, – так что мать и дочь начали вынашивать планы, как бы им выкупиться на свободу. К несчастью, судьба распорядилась иначе.

Летом 1876 года округу опустошала эпидемия, унесшая десятки человеческих жизней, без разбору – черных и белых. Не было проку ни от травяных настоек, ни от целебных окуриваний, ни от тайных негритянских ритуалов: лихорадка косила хозяев и рабов. Каридад лишилась матери, а хозяин – жены. Не в силах видеть возле себя маленькую рабыню, напоминавшую ему о покойной супруге, господин решил подарить девочку двоюродному брату, который жил в усадьбе в Эль-Серро, новом районе Гаваны.

Девочка приготовилась к худшему. Ей никогда прежде не доводилось работать вне дома, и она вовсе не была уверена, что с ней будут обходиться так же любезно. Она воображала, как гнет спину от зари до зари, вся грязная, опаленная солнцем, а вечером сил хватает, только чтобы напиваться или петь.

Каридад не знала, что едет на пригородную виллу – в дом, предназначенный для отдыха и созерцания. Она с изумлением разглядывала усадьбы, мимо которых проезжала ее повозка: сказочные дворцы в окружении фруктовых садов. Каридад даже забыла на минуту о своих страхах и прислушалась к болтовне надсмотрщиков.

– Вон там жила донья Луиса Эррера, пока не вышла замуж за графа де Хибакоа, – показывал первый. – А это дом графа де Фернандина. – Он указал на другой особняк, с красивым садом сбоку и внушительным фронтоном по центру. – Дом знаменит изваяниями двух графских львов при входе.

– А где же львы?

– Маркиз де Пинар дель Рио скопировал эти статуи, чтобы поставить возле своего дома, и граф тогда взбеленился и велел своих убрать. Смотри, а вот и они, маркизовы львы.

Если бы от этого зависела сама жизнь Каридад, она не смогла бы передать всего великолепия решетки, охраняемой этими двумя животными – один лев спал, положив голову на лапы, другой сонно потягивался, – не смогла бы она дать и точного описания витражей со стеклами кроваво-красного, темно-синего, таинственно-зеленого цвета, или ажурных решеток перед ними, или по-римски пышных колонн у центрального входа. Девушке не хватало слов, но дух перехватило от такой красоты.

– Это усадьба графа де Сантовениа, – пояснил возница, слегка отодвинувшись, чтобы дать поглядеть товарищу.

Каридад чуть не вскрикнула. Усадьба была как сказка, воплощенная в мраморе и стекле, приумножавших свет и тропические краски; как чудо из садов, край которых теряется за горизонтом, из плеска воды в фонтане, из статуй ярчайшей белизны, блестевших на солнце, словно жемчуг. Девушка никогда не видела такой красоты – даже в снах, где она прогуливалась вдоль каменных стен в таинственных лабиринтах сельвы, где жила ее мать, – Дамиана рассказывала, как девочкой бродила по таким развалинам.

Вскоре и этот особняк скрылся из виду: они направлялись к другому зданию, с более скромным фасадом. Точно так же, как и многие другие зажиточные островитяне, семейство Мельгарес-Эррера построило загородную резиденцию в надежде спрятаться от повседневной жизни, все более суматошной и пестрой, заполненной рекламой и торговцами, на всех углах расхваливающими свой товар, гостиницами для путешественников и коммерсантов из провинции; жизни, приправленной преступностью и убийствами на почве страсти, сообщения о которых газеты публикуют в черной рамке.

Асьенда Хосе Мельгареса славилась своими празднествами, вроде того, что устроили несколько лет назад, когда выходила замуж сеньорита Тереса, плод союза хозяина и Марии Тересы Эрреры, дочери второго маркиза де Альмендарес. На празднике, в числе прочих гостей, побывал сам великий князь Алексей из России[9].

Теперь повозка с грузом рабов въезжала в усадьбу. Одни были напуганы, другие смирились со своей участью, но всех незамедлительно отправили к донье Маритé – так именовали ее возницы. Женщина стояла на пороге дома, рабы – на некотором отдалении. Хозяйка несколько секунд их рассматривала, потом прошла вперед. При каждом шаге платье ее пугающе поскрипывало, что никак не могло успокоить взволнованных невольников.

– Как тебя зовут? – спросила хозяйка у единственной девочки-подростка.

– Камария.

– Это что, имя?

– Так меня назвала моя мать.

Донья Марите задержала на девушке взгляд, она почувствовала боль за этим вызывающим ответом.

– Где она?

– Умерла.

Дрожь в голосе не ускользнула от внимания Марите.

– Как называли тебя господа в том поместье?

– Каридад.

– Хорошо, Каридад. Думаю, я оставлю тебя при себе. – Госпожа указала кружевным веером на двух мальчиков, которые во время всего пути держались за руки. – Томас, – обратилась она к одному из надсмотрщиков, доставивших рабов, – нам, кажется, нужны садовники и какая-то кухонная прислуга?

– Кажется, да, госпожа.

– Ну так позаботься об этом. А вы, – кивнула она девушке и мальчикам, – пойдемте со мной.

Она повернулась и пошла в дом. Каридад взяла детей за руки и повела вслед за новой госпожой.

Дом окружало центральное патио, ограниченное четырьмя галереями. В отличие от других подобных особняков, эти галереи были закрытыми, не имели выхода во двор. И все-таки французские жалюзи с геометрическими узорами пропускали достаточно света и воздуха, так что в комнатах было светло и прохладно.

– Хосефа, – скомандовала госпожа чернокожей служанке, – проследи, чтобы они помылись и поели.

Старая негритянка заставила новеньких вымыться и переодеться в чистое и только потом отвела на кухню. Все трое были рождены на острове и плохо понимали язык своих предков. Поэтому старухе приходилось наставлять их на скверном испанском:

– Когда в колокол звонит, это рабу есть… Хозяин терпеть не любит никакая грязь на сапоги, так вы утром чистить и блестеть. – Она посмотрела на мальчиков. – Это для вам.

Каридад поняла, что будет служить кем-то вроде горничной при спальне. Ей предстоит гладить белье, причесывать хозяйку, опрыскивать ее духами, чистить туфли, приносить напитки и обмахивать донью Марите веером. Хосефа сама будет обучать девочку всем потребным умениям, потому что, хотя у Каридад имелся кое-какой опыт, изысканная загородная жизнь под Гаваной требовала особой сноровки.

Время от времени девушка сопровождала хозяйку, посещавшую другие усадьбы. Чаще всего они ездили на асьенду редкой красоты, принадлежащую дону Карлосу де Сальдо и донье Каридад Лáмар; предыдущая владелица асьенды умерла.

Когда хозяйка и служанка отправились в эту усадьбу впервые, в тамошнем саду трудились трое рабов – они подрезали и поливали жасминовые и розовые кусты. Один из них, мулат с таким же оттенком кожи, как у Каридад, при виде женщин снял шляпу – и, как показалось девушке, не из почтения к белой госпоже. Она была готова поклясться, что взгляд работника обращен на нее. Так Каридад впервые увидела Флоренсио. Однако только через три месяца он осмелился заговорить с нею.

Однажды вечером, улучив момент, когда Каридад отправилась на кухню за напитками для господ, Флоренсио подошел к ней. Тогда девушка узнала, что молодой человек, так же как и она, был сыном белого хозяина и чернокожей рабыни.

Мать сумела выкупить себя на свободу после того, как предыдущий хозяин продал ее дону Карлосу, но при этом предпочла остаться вместе с сыном на асьенде. Каридад эта ситуация показалась странной, однако Флоренсио объяснил, что подобное случается нередко. Порой домашние рабы лучше питаются и одеваются при покровительстве господина, чем когда работают на себя, поэтому негры воспринимают свободу как ответственность, к которой они не готовы. Они скорее согласятся получать толику еды от хозяина, нежели жить как живется, не зная, чем заняться на свободе. Флоренсио был прекрасно воспитан, он умел читать и писать и изъяснялся как образованный – об этом позаботились хозяева, которым хотелось иметь при себе просвещенного раба, способного улаживать деликатные дела. Но, в отличие от матери, умершей два года назад, юноша мечтал обрести свободу и открыть собственное дело. Его ничто не держало в усадьбе. К тому же для Флоренсио, как и для большинства его братьев, все опасности свободы были милее, чем унизительное рабство. И чтобы стать свободным, он уже давно начал откладывать деньги… В кухню вошел другой слуга, и разговор прервался. Каридад не успела ответить, что и сама копит деньги с той же целью.

Иногда донья Марите навещала соседнюю усадьбу, иногда чета Сальдо-Ламар наведывалась к ней. Флоренсио сопровождал своих хозяев в качестве кучера, что давало ему возможность обменяться с Каридад несколькими фразами, когда девушка подносила ему бокал с напитком.

Молодые люди даже не заметили, что счет их встречам идет уже на месяцы. Миновали один, два, три года, и любовь мулатки и элегантного кучера уже не была тайной ни для кого, исключая только их хозяев.

– Когда ты поговоришь с доньей Марите? – спросил Флоренсио, как только они пришли к выводу, что у обоих набралось достаточно денег, чтобы заплатить за свободу.

– На следующей неделе, – пообещала девушка. – Мне нужно время, чтобы ее подготовить.

– Время?

– Она была так добра! Я, по крайней мере, должна ей…

– Ты ничего ей не должна, – вздохнул юноша. – Ты как будто не хочешь соединиться со мной.

Каридад порывисто подошла к возлюбленному:

– Дело не в этом, Флор. Конечно, я хочу быть с тобой.

– Тогда в чем же заминка?

Девушка покачала головой. Ей не хотелось признаваться, но сейчас она чувствовала тот самый страх, который раньше казался ей верхом нелепости. Она привыкла иметь крышу над головой, вдоволь вкусной еды, и ее пугала перспектива оказаться на улице, не имея над головой никакой защиты, кроме неба, когда придется зарабатывать на хлеб собственными силами и одолевать все превратности судьбы. Этот страх прочно укоренился в груди, и дух ее был подавлен, как обычно бывает, когда много лет живешь не сам по себе, а при хозяине. Вот как она себя чувствовала: никакого стремления к самостоятельности, только пугающая перспектива встретиться с миром, которого она не знает и который никогда не спросит, готова ли она в нем жить; с миром, законы которого ей никто никогда не объяснял… Девушка подумала о птенцах, вцепившихся в ветки, – перепуганных и неуклюжих, не способных перебраться на соседнее дерево к родителям. Каридад поняла, что должна уподобиться этим птенцам – расправить крылья и броситься в пропасть. Конечно же, она расшибется о землю.

– Хорошо, – наконец решилась Каридад. – Я поговорю с ней завтра.

Но проходили дни и даже недели, а она все не осмеливалась поговорить с доньей Марите.

Флоренсио чах, подрезая розы, больше от стремления быть рядом с любимой, чем из-за невозможности обрести свободу.

Услышанный однажды вечером разговор лишил юношу покоя. Дон Карлос послал за ним. Хозяева потягивали на террасе чамполу[10], наслаждаясь вечерней прохладой.

– Это просто кошмар! – Дон Карлос размахивал газетой перед лицом побледневшей жены. – Мы не сможем больше здесь жить. Ты знаешь, что, только чтобы ухаживать за домом и садами, нам нужно двадцать рабов?

– И что же нам делать?

– Остается только продавать.

Флоренсио ощутил, как кровь отливает от лица. Продавать. Но что? Дом? Или всех рабов? Его разлучат с Каридад. Он никогда больше ее не увидит… Дон Карлос заметил, что мулат ожидает приказаний возле ограды.

– Флоренсио, закладывай двуколку. Мы едем в усадьбу дона Хосе.

Юноша повиновался, хотя из-за урагана мыслей в голове руки не слушались и ему не сразу удалось запрячь лошадей. Потом Флоренсио вернулся домой, надел сапоги, камзол и перчатки. Чуть было не позабыл цилиндр. Дон Карлос стремительно вышел из дома с газетой в руке, за ним спешила встревоженная жена. Во время короткой поездки в соседнее поместье супруги перешептывались между собой, но Флоренсио их не слушал. В голове его оставалось место лишь для единственно верного решения.

Муж с женой быстро выбрались из экипажа, так что у слуги не было времени, чтобы с ними переговорить. Даже сидя на козлах, Флоренсио слышал возбужденные голоса дона Хосе и своего хозяина. Он выждал еще несколько секунд и тоже спустился. Когда молодой человек шел через двор, на пути его оказалась Каридад.

– Что ты собираешься делать?

– То, о чем мы давно договорились.

– Сейчас не самый лучший момент, – прошептала девушка. – Не знаю, что там происходит, но, кажется, ничего хорошего… Мне страшно.

Флоренсио шел не сворачивая, не слушая ее мольбы. Он ворвался в гостиную так неожиданно, что хозяева прервали разговор и уставились на раба. Донья Марите сидела в кресле и нервно обмахивалась кружевным веером, и сама она была белее, чем эти кружева.

– Что еще стряслось? – недовольно спросил дон Карлос.

– Хозяин… Простите, ваша милость, но мне нужно что-то сказать – сейчас, пока вы все вместе.

– А в другое время нельзя?

– Пусть говорит, – заступилась жена дона Карлоса.

– Ну хорошо, – буркнул хозяин Флоренсио и снова уткнулся носом в газету, как будто ему не было никакого дела до происходящего.

Флоренсио чувствовал, как сердце его рвется вон из груди.

– Мы с Качитой… – Он замолчал, вдруг осознав, что никогда прежде не использовал это уменьшительное имя при посторонних. – Мы с Каридад хотим пожениться. У нас есть деньги, чтобы выкупить себя на свободу.

Дон Карлос оторвал взгляд от газеты:

– Слишком поздно, сынок.

– Поздно? – У Флоренсио подгибались ноги. – Что ваша милость имеет в виду? Поздно для чего?

Дон Карлос замахал газетой перед лицом раба:

– Чтобы кого-то выкупать на свободу.

Флоренсио услышал за спиной шелест накрахмаленных юбок. Каридад, сделавшаяся бледнее своей госпожи, оседала на пол, прислонившись к стене. Он бросился поддержать девушку, а донья Марите крикнула второй горничной, чтобы та принесла нюхательную соль.

– Почему же поздно, ваша милость? – вопросил Флоренсио со слезами на глазах. – Почему мы не можем заплатить за нашу свободу?

– Потому что с сегодняшнего дня вы и так свободны, – ответил дон Карлос и швырнул газету в угол. – Они отменили рабовладение[11].

Каридад и Флоренсио переселились в ту часть Гаваны, которая двадцать лет назад находилась внутри городских стен. Креольская знать до сих пор занимала большие особняки вблизи собора и на прилегающих площадях, но аристократы уже уступали место разного толка негоциантам, предпринимателям, плебеям и их солидным капиталам. Многие из них происходили, как и наша молодая чета, из рабов, у которых водились деньги.

Флоренсио долго искал жилье в окрестностях Монсеррат, предвидя, что вскоре приезжие начнут селиться в новых кварталах за стенами. В итоге он приобрел двухэтажный домик, выходящий на площадь. Новобрачные поселились на втором этаже, а первый превратили в таверну; там же торговали и заморскими товарами.

Долгое время ничто не нарушало их спокойной жизни, вот только время шло, и Каридад все больше тревожилась из-за своей бездетности. Год за годом она испробовала все методы, какие ей только ни советовали, но ни один не давал результатов. Но Каридад не теряла надежды. В остальном это были счастливые, хотя и сложные годы. Все вокруг казалось ненадежным. Каридад в ожидании столь желанного материнства жила как воплощение надежды, а ее супругу по роду деятельности полагалось лучиться довольством и очарованием.

– Флор, подойди-ка на минутку, – подзывала мужа Каридад, притворяясь, что ищет что-то за прилавком, и, когда тот подходил, предупреждала: – Ты уже третий раз прикладываешься.

Иногда Флоренсио внимал такому предостережению, в других случаях он начинал оправдываться:

– Дон Эрминио – очень важный клиент. Я только допью эту рюмочку и вернусь.

Но важных клиентов становилось все больше, и, соответственно, возрастало количество рюмок, которые Флоренсио выпивал ежедневно. Каридад это видела, но не всегда вмешивалась… до того самого дня, когда ее живот наконец не начал расти. Теперь уже она не могла так старательно следить за своим мужем: ее захватило вышивание платочков и покрывал для будущего ребенка, а если она и спускалась в таверну, то никак не могла уследить за количеством мужниной выпивки.

– Флор, – звала она, положив руку на живот.

Муж вставал из-за стола недовольный.

– Ты что, не можешь посидеть спокойно? – кричал он за занавеской, отделяющей склад от зала с посетителями.

– Я только хотела сказать, что ты уже выпил…