Двести лет вместе. Часть I. В дореволюционной России

И, соответственно тому, в ноябре 1881, были образованы в 15 губерниях черты оседлости, а также в Харьковской[683] – губернские комиссии «из представителей от всех сословий и обществ (не исключая еврейских), которые и должны были осветить еврейский вопрос и высказать свои мысли об его разрешении»[684]. А предлагалось комиссиям ответить, среди многих сугубо фактических, и на такие вопросы: «Какие вообще стороны экономической деятельности евреев особенно вредно влияют на быт коренного населения данных местностей?» Какие затруднения мешают применять узаконения о евреях относительно покупки и арендования земель, торговли крепкими напитками, ростовщичества? Какие изменения признавались бы необходимыми, дабы устранить обход евреями законов? «Какие вообще следовало [бы] принять меры законодательные и административные, дабы парализовать вредное влияние евреев» в разных родах экономической деятельности?[685] Созданная двумя годами позже либеральная «Паленская» межминистерская «Высшая комиссия» по пересмотру законов о евреях отметила, что в этой программе, заданной губернским комиссиям, как бы заранее были уже и признаны – «вред от евреев, их дурные качества и свойства»[686].

Однако и сами администраторы, воспитанные александровской бурно-реформенной эпохой, были многие основательно либеральны, и ещё же состояли в тех комиссиях общественные участники. И министерство Игнатьева получило изрядный разнобой ответов. Некоторые комиссии высказывались за уничтожение черты оседлости. «Отдельные же члены [комиссий] – и их было не мало» – признали единственным правильным решением еврейского вопроса – отмену вообще всех ограничений[687]. – Напротив, Виленская комиссия формулировала, что евреи «овладели экономическим господством, „благодаря ошибочно понятой общечеловеческой идее равноправности, вредно применённой по отношению иудейства в ущерб коренной народности“»; еврейский закон дозволяет «пользоваться всякою слабостью и доверчивостью иноверца». «Пусть евреи отрекутся от своей замкнутости и обособленности, пусть откроют тайники своей общественной организации, допустят свет туда, где посторонним лицам представляется лишь мрак, и только тогда можно будет думать об открытии евреям новых сфер деятельности, без опасения, что евреи желают пользоваться выгодами национальности, не будучи членами нации и не неся на себе долю национального бремени»[688].

«В отношении проживания в деревнях и сёлах комиссии признали необходимым ограничить права евреев»: или вовсе запретить там жить, или обусловить согласием сельских обществ. Пра́ва владения недвижимостью вне городов и местечек – одни комиссии предлагали вовсе лишить евреев, другие – установить ограничения. Наибольшее единодушие проявили комиссии в том, чтобы запретить евреям питейную торговлю в деревнях. Министерство собирало мнения и от губернаторов, и, «за редкими исключениями, отзывы местных властей были неблагоприятны для евреев»: изыскивать, как оградить христианское население «от столь надменного племени как еврейское»; «от еврейского племени нельзя ожидать, чтобы оно посвятило свои дарования… на пользу родины»; «талмудическая нравственность не ставит евреям никаких преград, ежели дело идёт о наживе на счёт иноплеменника». Но, например, харьковский генерал-губернатор не считал возможным предпринимать ограничительные меры против всего еврейского населения, «без различия правого от виноватого»; он предлагал: «расширить право передвижения евреев и распространить среди них просвещение»[689].

Той же осенью по представлению Игнатьева был учреждён специальный (уже девятый по счёту) «Комитет о евреях» (из троих постоянных членов, из них двое профессоров), с задачей: обработать материалы губернских комиссий и составить из того единый законопроект[690]. (Существовавшая же с 1872 «Комиссия по устройству быта евреев», то есть восьмой комитет, была вскоре упразднена, «по несоответствию её назначения с настоящим положением еврейского вопроса».) Новый Комитет исшёл из убеждения, что цель слияния евреев с прочим населением, к чему правительство стремилось последние 25 лет, – оказалась недостижимой[691]. Поэтому «трудность разрешения запутанного еврейского вопроса вынуждает обратиться за указанием к старине, к тому времени, когда разные новшества ещё не проникли ни в чужеземное, ни в наше законодательство и не успели ещё принести с собой тех печальных последствий, которые обыкновенно наступают, когда к данной стране… применяются начала, противные духу народному». Евреи издавна считались инородцами и должны считаться таковыми[692].

Комментирует Гессен: «дальше… не могла пойти самая реакционная мысль». А: если уж заботиться о национальных устоях, то за минувшие 20 лет можно было позаботиться о подлинном освобождении крестьянства.

И правда же: Александрово освобождение крестьян – дальше разворачивалось в смутной, недоконченной и развращающей крестьян обстановке.

Однако: «в правительственных кругах ещё находились люди, которые не считали возможным вообще изменить политике предшествующего царствования»[693], – и они были на крупных постах, и сильны. И часть министров воспротивилась предложениям Игнатьева. Видя сопротивление, он разбил предлагаемые меры на коренные (и потому требующие нормального процесса, продвижения через правительство и Государственный Совет) и временные, которые по закону допустимо было принять и ускоренным, упрощённым порядком. «Дабы сельское население убедилось, что правительство защищает его от эксплоатации евреев», – воспретить евреям постоянное проживание вне городов и местечек (где и «правительство безсильно защищать их от погромов в разбросанных деревнях»), воспретить покупать и арендовать там недвижимость, также и торговать спиртными напитками. А по отношению к уже живущим там евреям: предоставить сельским обществам право «выселять евреев из сёл по приговорам сельских сходов». – Но другие министры, особенно министр финансов Н. Х. Бунге и министр юстиции Д. Н. Набоков, не дали Игнатьеву осуществить эти его меры: отклонили законопроект, опираясь на то, что нельзя принимать столь обширные запретительные меры, «не обсудив их обычным законодательным порядком»[694].

Вот и толкуй о безграничном злостном произволе российского самодержавия.

Коренные меры Игнатьева не прошли, а временные прошли в сильно усечённом виде. Отвергнуты были: возможность высылки из деревень уже живущих там евреев; запрет им заниматься там питейной торговлей; и – запрет аренды и покупки земель. И только под опасением, что вокруг Пасхи 1882 погромы могут повториться, – было принято, и как временная же мера, до полной разработки всех законов о евреях: запретить евреям вновь, отныне поселяться и вступать во владение или пользоваться недвижимым имуществом вне городов и местечек, то есть в сёлах, а также «торговать по воскресениям и христианским праздникам»[695]. На тамошнюю недвижимость «приостановить временно совершение купчих крепостей и закладных на имя евреев… засвидетельствование… арендных договоров на недвижимые имущества… доверенностей на управление и распоряжение сими имуществами»[696]. Этот обломок от всех задуманных Игнатьевым мер был утверждён 3 мая 1882 как «Временные правила» (известные как «майские»). Обломок – и Игнатьев через месяц уже вышел в отставку, созданный им «Комитет о евреях» прекратил своё недолгое существование, а новый министр внутренних дел граф Д. А. Толстой тотчас издал строгий циркуляр против возможных новых по громов, возлагая на губернские власти полную ответственность за своевременное предупреждение безпорядков[697].

Таким образом, по «Временным правилам» 1882 евреи, поселившиеся в сельских местностях до 3 мая, не выселялись; их экономическая деятельность там существенно не ограничивалась. К тому же правила эти «применять лишь в губерниях постоянной оседлости евреев», не в губерниях глубинной России. Ограничения не распространялись и на врачей, адвокатов, инженеров, т. е. лиц, имеющих «право повсеместного жительства по образовательному цензу». Ограничения эти не касались также «существующих ныне еврейских колоний, занимающихся земледелием»; и ещё был немалый (а потом всё возраставший) перечень сельских посёлков, в которых «в изъятие» от «Временных правил» разрешено селиться евреям[698].

Вослед изданию «Правил» потекли запросы с мест и в ответ им – сенатские разъяснения. Из них следовало, например: что «разъезды по сельским местностям, временные остановки и даже временное в них пребывание лиц, не имеющих право на постоянное пребывание, законом 3 мая 1882 г. не воспрещаются»; что «воспрещена аренда одних лишь земель и земельных угодий, аренда же всех прочих недвижимых имуществ, как то винокуренных заводов, оброчных статей, зданий для торговли и промыслов и квартир для жилья, не воспрещается»; также «Сенат признал дозволенным засвидетельствование лесорубочных договоров с евреями, хотя бы для вырубки леса назначался продолжительный срок и хотя бы покупщику леса предоставлено было пользование подлесной землёй»; и наконец, что нарушения закона 3 мая не подлежат уголовному преследованию[699].

Разъяснения Сената нужно признать смягчительными, во многом и благожелательными, «в 1880‑х гг. Сенат боролся с… произвольным толкованием законов»[700]. Однако сами эти правила, сам запрет «вновь селиться вне городов и местечек» и вновь «владеть недвижимостью крайне стеснили евреев в отношении винокурения», а «участие евреев в винокурении до издания временных правил 3 мая 1882 г. было весьма значительным»[701].

Вот эта мера – ограничить евреев в сельской виноторговле, впервые намеченная ещё в 1804 и даже вот в 1882 осуществлённая лишь крайне частично, – разожгла повсеместное негодование на «исключительную жестокость» «Правил 3 мая». А правительство видело перед собой трудный выбор: расширение винного промысла при крестьянской слабости и углубление крестьянской нужды, или же ограничение свободного роста этого промысла, чтобы только жившие в сёлах евреи оставались, а новые бы не ехали. Его выбор – ограничение – был признан жестокостью.

А – сколько евреев к 1882 году жило в сельских местностях? Мы уже встречались с послереволюционными оценками, при использовании государственных архивов: в деревнях жила одна треть всего еврейского населения «черты», в местечках – тоже треть, 29 % в средних городах и 5 % в крупных[702]. «Правила» – мешали теперь «деревенской» трети возрастать дальше?

Теперь – эти «майские правила» изображаются как решающий и безповоротный репрессивный рубеж российской истории. Еврейский автор пишет: это был первый толчок к эмиграции! – сперва «внутренней» миграции, потом массовой заокеанской[703]. – Первая причина еврейской эмиграции – «игнатьевские „временные правила“, насильственно выбросившие около миллиона евреев из сёл и деревень в города и местечки черты оседлости»[704].

Протрём глаза: как же они выбросили, да ещё целый миллион? Они, кажется, только не допустили новых? Нет, нет! – уже подхвачено и покатилось: будто с 1882 евреям не только запретили жить в деревнях повсюду, но и во всех городах, кроме 13 губерний; что их вселяли назад в местечки «черты» – оттого и начался широкий отъезд евреев за границу[705].

Остужающе можно было бы вспомнить. Что первую идею о еврейской эмиграции из России в Америку подал съезд Альянса (Всемирного Еврейского Союза) ещё в 1869 – с мыслью, что первые, кто устроятся там, с помощью Альянса и местных евреев, «стали бы… притягательным центром для русских единоверцев»[706]. Что «начало эмиграции [евреев из России] относится к середине 19 века, а значительное развитие… приобретает после погромов 1881 г. Но только с середины 90‑х гг. эмиграция становится крупным явлением еврейской экономической жизни, принимает массовые размеры»[707], – заметим: экономической жизни, а не политической.

Затем, поднимаясь на огляд всемирный: что иммиграция евреев в Соединённые Штаты была в XIX столетии огромным вековым и мировым историческим процессом. Что было три последовательных волны той еврейской эмиграции: сперва испано-португальская, потом немецкая (из Германии и Австро-Венгрии), лишь потом из Восточной Европы и России[708]. По причинам, о которых не здесь судить, в XIX веке происходило крупное историческое движение мирового еврейства в Соединённые Штаты, далеко-далеко не только из одной России. В аспекте предолгой еврейской истории трудно переоценить значение этой эмиграции.

А из Российской Империи «поток еврейской эмиграции шёл из всех губерний, входивших в состав черты оседлости, но наибольшее число эмигрантов давали Польша, Литва и Белоруссия»[709], значит, не с Украины, как раз и испытавшей погромы, – и причина была всё та же: скученность, создающая внутриеврейскую экономическую конкуренцию. – Более того, опираясь на российскую статистику, В. Тельников обращает наше внимание, что в два последние десятилетия века, как раз после погромов 1881–82 годов, переселение евреев из Западного края, где погромов не было, в Юго-Западный, где они были, – численно не уступало, если не превосходило, еврейские отъезды вовне из России[710]. И если в 1880 во внутренних губерниях жило, по официальным данным, 34 тысячи евреев, то по переписи 1897 – уже 315 тысяч, в 9 раз больше[711].

Погромы 1881–82, конечно, вызвали шок – но даже по всей ли Украине? Например, Слиозберг пишет: «Погромы 1881 г. не разбудили евреев в Полтаве, и вскоре о них позабыли». В 80‑е годы в Полтаве «еврейская молодёжь не знала о существовании еврейского вопроса, не чувствовала себя выделенной из русской молодёжи вообще»[712]. Погромы 1881–82, при их полной внезапности, могли казаться и безповторными, а побеждала неизменная экономическая тяга евреев: расселяться туда, где они живут реже.

Но что несомненно и неоспоримо: с рубежа 1881 года начался решительный отворот передового образованного еврейства от надежд на полное слияние со страной «Россия» и населением России. – Г. Аронсон с поспешностью заключает даже, что «разбил эти иллюзии ассимиляции» «одесский погром 1871 г.»[713]. Нет! никак ещё не он. – Но если, например, проследить биографии виднейших русских образованных евреев, то у многих мы заметим, что с рубежа 1881–82 резко изменилось их отношение к России и к возможностям полной ассимиляции. Хотя уже тогда выяснилась и не оспаривалась несомненная стихийность погромной волны и никак не была доказана причастность к ней властей, а напротив – революционных народников, однако не простили этих погромов именно русскому правительству – и уже никогда впредь. И хотя погромы происходили в основном от населения украинского – их не простили и навсегда связали с именем русским.

«Погромы 80‑х годов… отрезвили многих [сторонников] ассимиляции» (но не всех, идея ассимиляции ещё оставалась жить). – И вот иные еврейские публицисты уклонились в другую крайность: вообще невозможно евреям жить среди других народов, всегда будут смотреть как на чужих. И «палестинское движение… стало… „быстро расти“»[714].

Именно под впечатлением погромов 1881 года одесский врач Лев Пинскер опубликовал (в 1882 в Берлине и анонимно) свою брошюру «Автоэмансипация. Призыв русского еврея к своим соплеменникам», «произведшую огромное впечатление на русское и западно-европейское еврейство». То был воззыв о неискоренимой чуждости евреев окружающим народам[715]. Об этом мы будем говорить в главе 7‑й.

П. Аксельрод уверяет, что и радикальная еврейская молодёжь именно тогда обнаружила, что русское общество вовсе не приняло их как своих, – и в эти годы они стали отходить от революционного движения. А вот это утверждение – видится очень-очень преждевременным. В революционных-то кругах, исключая названную народовольческую попытку, евреев всегда считали за самых своих.

Однако, вопреки охлаждению еврейской интеллигенции к ассимиляции, в правительственных кругах ещё продолжалась инерция эпохи Александра II, ещё и несколько лет не было полностью сменено сочувственное отношение к еврейской проблеме на жёстко-ограничительное. После годового министерствования графа Игнатьева, испытавшего столь устойчивое противостояние ему в еврейском вопросе от либеральных сил в верхах правительственных сфер, – была высочайше утверждена в начале 1883 «Высшая комиссия для пересмотра действующих о евреях в Империи законов», или, как её именовали по председателю графу Палену, – «Паленская комиссия» (значит – десятый по счёту «еврейский комитет»). Она вобрала в себя полтора-два десятка лиц из высшей администрации, членов министерских советов, директоров департаментов (иные – со звучнейшими фамилиями, как Бестужев-Рюмин, Голицын, Сперанский), а также включила в себя семерых «экспертов из евреев» – влиятельнейших финансистов, как барон Гораций Гинцбург и Самуил Поляков, и видных общественных деятелей, как – Я. Гальперн, физиолог и публицист Н. Бакст («весьма возможно, что благоприятное отношение большинства членов комиссии к разрешению еврейского вопроса было вызвано в известной степени влиянием» Бакста) и раввин А. Драбкин[716]. Эти еврейские эксперты во многом и подготовили материал для рассмотрения комиссией.

Большинство Паленской комиссии выразило убеждение, что «конечная цель законодательства о евреях [должна быть] не что иное, как его упразднение», «существует лишь один исход и один путь, это – путь освободительный и объединяющий евреев со всем населением под сенью одних и тех же законов»[717]. (И действительно, редко что в российском законодательстве наслоилось так многосложно и противоречиво, как, за десятилетия, законы о евреях: 626 статей к 1885 году! И ещё потом добавлялись, и в Сенате то и дело исследовали и трактовали их формулировки…) Что если евреи даже и не выполняют государственных обязанностей в равной мере с другими, тем не менее нельзя «лишать еврея тех основ, на которых зиждется его бытие, его равноправие как подданного». Соглашаясь с тем, «что некоторые стороны внутренней еврейской жизни требуют реформы, что отдельные виды деятельности евреев представляют эксплуатацию окружающего населения», большинство комиссии осудило систему «репрессивных и исключительных мер». Комиссия ставила целью законодательства «уравнение прав евреев со всеми другими подданными», хотя и рекомендовала при этом «величайшую осторожность и постепенность»[718].

Но практически комиссии удалось произвести лишь некоторые частные смягчения ограничительных законов. Наибольшие усилия её были направлены на смягчение «Временных правил» 1882, особенно в отношении аренды земли евреями. Комиссия строила доводы как бы в защиту не евреев, а помещиков: что запрет евреям арендовать помещичьи земли не только тормозит развитие сельскохозяйственных промыслов, но приводит к тому, что в Западном крае отдельные направления хозяйства остаются, к убытку помещиков, вовсе в бездействии: их некому брать, не находится желающих арендаторов. – Однако министр внутренних дел Д. А. Толстой согласился с меньшинством комиссии: запрета на новые земельно-арендные сделки не отменять[719].

Паленская комиссия просуществовала 5 лет, до 1888, и в работе её постоянно сталкивалось либеральное большинство с консервативным меньшинством. Отначала «у графа Толстого не было намерения направить пересмотр законов непременно к репрессивным мерам» – и 5‑летнее существование Паленской комиссии подтверждает это. В тот момент и «Государь не желал влиять лично на своё правительство в деле усугубления репрессий против евреев». Заступив на трон в столь драматичный момент, Александр III вовсе не проявил суеты ни в смене прежних либеральных чиновников, ни в выборе жёсткого государственного курса: он долго присматривался. «В течение всего царствования Александра III вопрос об общем пересмотре законодательства о евреях оставался открытым»[720]. Но к 1886–87 годам взгляд Государя уже склонялся в сторону отвердения частных ограничений к евреям – и так работа комиссии осталась без заметных результатов.

Одним из первых побуждений к более строгому контролю или стеснению евреев, нежели то было при его отце, мог послужить постоянный недобор евреев-призывников к отбыванию военной службы – пропорционально к призывникам-христианам очень заметный. – А по уставу 1874, отменившему рекрутчину, воинская повинность теперь раскладывалась на всех граждан без различия состояний, но с условием, что неспособные к службе заменяются: христиане – христианами, евреи – евреями. В случае евреев это правило осуществлялось с трудом. Тут была и прямая эмиграция призывников, и уклонения, использующие большую путанность и небрежность в учёте еврейского населения, в ведении метрических книг, в достоверности сведений о семейном положении призываемого и точного места жительства каждого. (Традиция всех этих неопределённостей тянулась от времён кагалов, и сознательно поддерживалась для облегчения платимой подати.) «В 1883 и 1884 гг. не редки были случаи, когда евреев-новобранцев, вопреки закону, арестовывали из одного предположения, что они могут скрыться»[721]. (Этот приём, впрочем, и раньше применялся местами к рекрутам-христианам.) Кое-где стали требовать с еврея-призывника фотокарточку, вообще в то время не употреблявшуюся. – А в 1886 был издан «весьма стеснительный» закон «о некоторых мерах к обезпечению правильного исполнения евреями воинской повинности», установивший между другими мерами «300‑рублёвый штраф с родственников за каждого уклонившегося от призыва еврея»[722]. – «С 1887 г. евреев-вольноопределяющихся [то есть использующих в ходе службы льготы образования] перестали допускать к держанию экзамена на офицерский чин»[723]. (При Александре II евреи могли получать офицерские чины.) Но офицерские должности военных врачей оставались открытыми для евреев постоянно.

Однако если сопоставить, что в те же годы от воинской повинности были вовсе освобождены до 20 миллионов других «инородцев» Империи, – то не следовало ли бы тогда освободить от неё и евреев, тем польготив за другие стеснения?.. Или тут продолжалось наследие замысла Николая I – присоединить евреев к российской общности через военную службу? занять «бездельных»?

Наряду с тем евреи в массе вливались в общие учебные заведения. С 1876 по 1883 год число евреев в гимназиях и прогимназиях почти удвоилось, университетских же студентов с 1878 по 1886 – тоже за 8 лет, ушестерилось и достигло 14,5 %[724]. Ещё и при конце царствования Александра II на то поступали от местных властей тревожные жалобы. – Так, в 1878 минский губернатор докладывал, «что, обладая денежными средствами, евреи лучше обставляют воспитание своих детей, чем русские, что материальное положение еврейских учащихся лучше того, в котором находятся христиане, а потому, чтобы еврейский элемент не взял перевеса над остальным населением, надо ввести процентную норму для приёма евреев в среднюю школу»[725]. – Затем, после волнений в некоторых южных гимназиях в 1880, с подобным же представлением выступил попечитель одесского учебного округа. В 1883 и 1885 – и два последовательных новороссийских (одесских) генерал-губернатора: что там произошло «переполнение учебных заведений евреями» и надо либо «ограничить число евреев в гимназиях и прогимназиях» пятнадцатью процентами «общего числа учеников», либо «более справедлив[ой] нормой, равной отношению еврейского населения к общему»[726]. (В 1881 в некоторых гимназиях одесского округа евреев состояло до 75 % от общего числа учащихся[727].) – В 1886 поступил доклад от харьковского губернатора, «жаловавшегося на наплыв евреев в общую школу»[728].

Во всех этих случаях комитет министров не считал возможным принять ограничительные общие решения, лишь направлял доклады на рассмотрение в Паленскую комиссию, где они не получали поддержки.

А с 70‑х годов проявилось преимущественное участие в революционном будоражении – именно студенчества. После убийства Александра II общее намерение подавить революционное движение не могло обойти и студенческие «гнёзда революции» (а уже подпитывали их и старшие классы гимназий). И тут возникла ещё та тревожная для правительства связь, что вместе с умножением евреев среди студенчества – заметно умножалось и их участие в революционном движении. Среди высших учебных заведений выделилась революционерством Медико-хирургическая (затем она Военно-медицинская) академия. А в неё – евреи особенно охотно шли. И уже в судебных процессах 70‑х годов мелькают евреи – слушатели этой академии.

И первой частной ограничительной мерой стал приказ 1882 года, чтобы среди поступающих в Военно-медицинскую академию евреи не составляли бы более 5 %.

В 1883 такой же приказ последовал относительно Горного института, в 1884 – об Институте путей сообщения[729]. – В 1885 был ограничен десятью процентами приём евреев в харьковский Технологический институт, а в 1886 – полностью прекращён их приём в харьковский Ветеринарный: так как «г. Харьков всегда был центром политической агитации, и пребывание в нём евреев в более или менее значительном числе представляется вообще нежелательным и даже опасным»[730].

Так – мнили ослабить удары революционных волн.

Глава 6

В российском революционном движении

В России 60‑70‑х годов XIX века при широкой поступи реформ – не было ни экономических, ни социальных оснований для интенсивного революционного движения. Но именно при Александре II, от самого начала его освободительных шагов, – оно и началось, скороспелым плодом идеологии: в 1861 – студенческие волнения в Петербурге, в 1862 – буйные пожары от поджогов там же и кровожадная прокламация «Молодой России», а в 1866 – выстрел Каракозова, начало террористической эры на полвека вперёд.

И именно же при Александре II, когда столь ослаблены были ограничения еврейской жизни в России, – начинают встречаться еврейские имена среди революционеров. Ни в кружках Станкевича, Герцена – Огарёва, ни среди петрашевцев ещё не было ни одного еврея. (Мы не касаемся Польши.) Но в петербургских студенческих волнениях 1861 уже встречаем Михаэлиса, Утина и Гена. Утина же мы затем видим в кружке у Нечаева.

Участие евреев в российском революционном движении требует нашего внимания, ибо радикальная революционность стала растущей стезёй активности среди еврейской молодёжи. Еврейское революционное движение стало качественно важной составляющей революционности общерусской. Количественное соотношение русских и еврейских революционеров в разные годы – впечатляет. Хотя если речь на последующих страницах идёт преимущественно о евреях – то это лишь по кругу нашего обозрения, а не означает, разумеется, что среди русских не было многих и важных революционеров.

В общем, до начала 70‑х годов к революционному движению примкнуло весьма малое число евреев, и на второстепенных ролях. (Во многом и оттого, что евреев ещё и мало было среди студентов.) Характерно, что, например, Лев Дейч в свои 10 лет в 1866 был возмущён выстрелом Каракозова, себя же ощущал «патриотом». – В русский нигилизм 60‑х годов евреи тоже не внесли ведущего вклада, хотя, по своему рационализму, легко и охотно его усваивали. «В среде еврейской учащейся молодёжи нигилизм сыграл ещё более благотворную роль, чем в христианской»[731].

Но уже в начале 70‑х важную роль для российского революционного движения начал играть кружок молодых евреев в Вильне, вокруг виленского раввинского училища. (Среди них цитируемый нами в дальнейшем В. Иохельсон, будущий видный террорист А. Зунделевич – оба успешно учились, считались уже раввинистами; будущий издатель венской «Правды» А. Либерман, а также Анна Эпштейн, Максим Ромм, Финкельштейн.) Кружок важный тем, что он был тесно и успешно связан с еврейскими же контрабандистами, и так текла через границу нелегальная литература и сами нелегалы[732].

В 1868 после гимназии поступил в Медико-хирургическую (позже Военно-медицинскую) академию Марк Натансон – с тех пор крупнейший революционный организатор и революционная фигура первого ряда. Вскоре с курсисткой Ольгой Шлейснер (Тихомиров называет её «второй Софьей Перовской», а по времени-то она была первая), своей затем женой, положил основание системе «образовательных», то есть пропагандистских, кружков («подготовительная, культурно-революционная работа среди интеллигентной молодёжи»[733]) по нескольким крупным городам. (Эти кружки несправедливо получили кличку «чайковцев», по второстепенному участнику их Н. В. Чайковскому.) От кружка Нечаева Натансон сразу резко отмежевался (не поколебавшись потом изложить эти взгляды и следователю). В 1872 он поехал в Цюрих к Петру Лаврову (главному наставнику «течения мирной пропаганды», а не бунта), чтобы основать там постоянный революционный орган. В том же году получил недальнюю ссылку в Шенкурск, но, ходатайством тестя, отца Ольги Шлейснер, был переведен под Воронеж, затем в Финляндию – и снова свободен в Петербурге. Здесь застал уныние, развал, бездействие. Объезжал и сплачивал, связывал между собой разрозненные группы – и так основал первую «Землю и Волю» (мало известна, заслонена второю). Ездил и в Западную Европу; для укрепления организации доставал и использовал сотни тысяч рублей.

Натансон, из главных организаторов русского народничества, – самый выдающийся революционер первой половины 70‑х годов. В окружении Натансона появился и многоизвестный потом Лев Дейч, а крепчайший народоволец Александр Михайлов считал себя учеником «Марка Мудрого». Натансон лично знал многих революционеров. Он был – не оратор, не писатель, он – организатор, обладал удивительным качеством: его как будто совсем не интересовали взгляды, идеология, он ни с кем не вступал ни в какие теоретические споры, был в мире со всеми направлениями (кроме крайних ткачёвцев, предшественников Ленина), каждого вставлял в организацию соответственно его способностям и на что он может пригодиться. В годы непримиримых разногласий между бакунистами и лавристами Натансон предлагал прекратить «спор о музыке будущего», а заняться реальными потребностями борьбы. – Летом 1876 он устроил сенсационный побег Петра Кропоткина из военного госпиталя на рысаке Ва́рваре (ещё не раз потом знаменитом). В декабре того же года задумал и состроил первый публичный митинг у Казанского собора (по выходе с литургии в день Николая Угодника), куда революционеры все и собрались, – митинг с первой знаменитой речью Георгия Плеханова и первым развёрнутым (Фелицией Шефтель) красным знаменем: «Земля и Воля». Однако в 1877 Натансон был арестован и после трёх лет тюрьмы надолго заслан в якутскую ссылку, устранён от прямых революционных дел до 1890[734].

В кружке «чайковцев» было сколько-то евреев – как в петербургском, так и в московском, киевском, одесском филиалах. (В киевском, в том числе: уже упомянутый П. Б. Аксельрод, будущий издатель и датский дипломат Григорий Гуревич, будущие профессора Семён Лурье и Лейзер Левенталь, его брат Нахман Левенталь, две сестры Каминер.) А первый нигилистический кружок Л. Дейча в Киеве «состоял исключительно из еврейской учащейся молодёжи»[735]. – После демонстрации на Казанской площади под судом было три еврея (но не сам Натансон). – По московскому «процессу 50‑ти» летом 1877 проходило несколько евреек, агитировавших среди фабричных рабочих. – А в «процессе 193‑х» было 13 подсудимых-евреев. – Среди первых народников ещё можно выделить Иосифа Аптекмана и Александра Хотинского, немаловажных членов[736].

Натансону же принадлежала идея, чтобы революционеры оседали в народе (крестьянском) и становились бы его мирскими вожаками. Это, знаменитое с тех пор, «хождение в народ» началось с 1873, с кружка «долгушинцев» (Долгушин, Дмоховский, Гамов и др.), где евреев вовсе не было. Затем – «пошли в народ» и евреи. (Тоже и наоборот: в Одессе П. Аксельрод пытался привлечь Желябова к тайной революционной организации, а тот отклонил: он был ещё «культуртрегер» тогда.) – В середине 70‑х годов таких «народников» было всего полтора-два десятка, и почти все – не бакунисты, а лавристы. (Только крайние зажигались призывами Бакунина к бунтарству. Таким был Дейч, который вместе со Стефановичем поднимал «чигиринский бунт», обманув крестьян, что царь, окружённый врагами, велел передать народу: свергать эти все власти, захватывать земли и ставить вольный строй.)

Интересно отметить, что почти никто из еврейских революционеров тех десятилетий не пошёл в революцию от нищеты и бедности, большинство – из зажиточных семей. (В трёх биографических томах Российской Еврейской Энциклопедии немало таких примеров.) Только Павел Аксельрод был из совсем бедной семьи и, как уже упомянуто, послан кагалом в казённое училище лишь для отбытия неизбежной развёрстки. (А затем уже естественно подался в могилёвскую гимназию, потом в нежинский лицей.) Из зажиточных купеческих семей происходили Натансон, Лев Дейч, Иосиф Аптекман (в роду его – много талмудистов, знатоков Закона, как и все дяди его); А. Хотинский, Г. Гуревич, Семён Лурье (семья его считалась даже «среди евреев… „аристократами“», и «маленького Шимона тоже предназначали в раввины», но под влиянием волны просветительства его отец Герц Лурье отдал сына в гимназию: пусть станет профессором); первая итальянская марксистка Анна Розенштейн (с детства окружена гувернантками, иностранными языками), трагические Моисей Рабинович и Бети Каменская, Фелиция Шефтель, чернопеределец Иосиф Гецов, и многие другие. – Ещё и Христина (Хася) Гринберг, «из ортодоксальной зажиточной купеческой семьи», в 1880 «примкнула к „Народной воле“… была хозяйкой конспиративной квартиры; участвовала в подготовке покушений на императора Александра II, в 1882 – хозяйка подпольной динамитной мастерской», впрочем, отделалась только ссылкой[737]. – Не из бедной семьи была и Фанни Морейнис, также «участница подготовки покушений на Александра II», отбыла 2 года каторги в Карийской тюрьме[738]. Были – из раввинских семей, как будущий доктор философии Любовь Аксельрод («Ортодокс»), Ида Аксельрод. – Или из мещан, но достаточно состоятельных, когда сына отдают в гимназию, – как Айзик Арончик (после реального училища он поступил в петербургский Институт инженеров путей сообщения, но затем покинул его для революционной работы), Александр Бибергаль, Владимир Богораз, Лазарь Гольденберг, братья Левентали. – Нередко мелькает в биографиях и привилегированная Военно-медицинская академия – у Натансона, Бибергаля, будущего антиреволюционера Исаака Павловского, М. Рабиновича, А. Хотинского, Соломона Чудновского, случайно попавшего в эти круги Соломона Аронзона и других[739].

Стало быть, двигала ими не материальная нужда, а сила убеждения.

Небезынтересно, что в еврейских семьях от этого ухода молодых в революцию или редко или вовсе не наблюдался разрыв «отцов и детей». «„Отцы“ не слишком нападали на „детей“, как это раскалывало тогда христианские семьи». (Хотя Геся Гельфман ушла из ветхозаветной традиционной семьи тайком.) «Евреи-„отцы“ часто вовсе не являлись антагонистами… „детей“». Таков был, например, Герц Лурье; ещё более – киевский доктор Исаак Каминер: вся его семья участвовала в революционном движении 70‑х годов, и сам он «в качестве „сочувствующего“… оказал немало услуг» революционерам, женихами трёх его дочерей стали три революционера. (А в 90‑е годы – доктор примкнул к сионизму, стал другом Ахад-Гаама.)[740]

И никак нельзя первым еврейским революционерам 70‑х годов XIX века приписывать мотивы исконно антирусские, как это сегодня представляется некоторым в России. Отнюдь.

Началось всё с того же «нигилизма» 60‑х годов. «Примкнув в России к „гойскому“ просвещению» и зачитываясь русской литературой, «еврейская молодёжь вскоре затем присоединилась также и к наиболее передовому» тогда нигилизму – и тем легче, что прочь от заветов еврейской старины. Даже «фанатик-„ешиботник“, погружённый в изучение талмуда» после «двух-трёх бесед с ним нигилиста» – расставался и с «патриархальными взглядами», и даже с внешностью. – «При незначительном даже прикосновении к „гойской“ грамотности», едва «сделана брешь в его [даже набожного еврея] ортодоксальном мировоззрении, он способен идти дальше до самых крайних пределов»[741]. Эти молодые евреи – тут же сразу и были захвачены всемирными идеалами: как все люди вот станут братья и при одинаковом у всех благосостоянии. Грандиозность задачи: освободить всё человечество от бедности и рабства!

А тут ещё – и русская литература. Павла Аксельрода воспитали в гимназии – Тургенев, Белинский, Добролюбов (а уже потом Лассаль повернул его прямо к революции). Аптекман увлекался Чернышевским, Добролюбовым, Писаревым (ещё и Боклем). Лазарь Гольденберг начитался тех же Добролюбова, Чернышевского, Писарева, Некрасова, а Рудин – пленил его тем, что умирает на баррикадах. Соломон Чудновский, большой поклонник Писарева, плакал от его смерти. Из русской литературы вырос и нигилизм Семёна Лурье. Да у многих так шло, не считано и не пересказано.

Но сегодня, за вековым отстоянием, мало кто помнит окраску этого первого в России движения еврейской молодёжи. «На еврейской улице» тогда не было никакого серьёзного политического действия; а на русской – начиналось народничество. Так – и «влиться в русское освободительное движение»![742] И это влитие насколько же было облегчено, увлечено русской литературой и радикальной публицистикой.

А поворот к русскому сопровождался отворотом от еврейского. Среди этих первых еврейских революционеров «у многих сложилось страстно враждебное и презрительное отношение к старому еврейству, как к какой-то паразитической аномалии»[743]. В 70‑х годах «образовались ячейки еврейской радикальной молодёжи, которая во имя идеалов народничества стала также всё более отдаляться от своего народа… стали усиленно ассимилироваться и усваивать „русский национальный дух“»[744]. До середины 70‑х годов евреи-социалисты не считали нужным вести агитацию среди соплеменников, имея о них такую мысль: что евреи, ввиду всей их неземледельческой истории, непригодны для усвоения социалистических идей. Своих крестьян – у евреев не было. «Никому из еврейских революционеров в 70‑е годы и в голову не могло прийти, что надо работать только для своей национальности». Ясно, что – на господствующем языке и только для русских крестьян. «Для нас… не существовали труженики-евреи. Мы смотрели на них глазами обрусителей: еврей должен вполне ассимилироваться с коренным населением», даже ремесленников считали потенциальными эксплуататорами: ведь у них подмастерья, ученики. Не придавали значения и русским рабочим и ремесленникам как самостоятельному классу – но лишь если делать из них социалистов, тогда через них легче будет работать среди крестьян[745].

Отдавшиеся ассимиляции – по самому положению своему и склонялись более всего к радикализму: на новообретенной почве у них не оказывалось прежних прочных консервативных корней.

«Мы готовились идти в народ, и разумеется, в русский народ. Мы отрицали еврейскую, как и, впрочем, всякую религию, жаргон считали искусственным языком, а древне-еврейский язык – мёртвым… Мы были искренними ассимиляторами и в русском просвещении видели спасение для евреев… Почему же мы стремились работать среди русского народа, а не еврейского? Это объясняется нашим отчуждением от тогдашней духовной культуры русского еврейства и отрицательным отношением к его ортодоксальным и буржуазным руководителям, из среды которых мы… сами вышли… Мы полагали, что освобождение русского народа от власти деспотизма и гнёта владеющих классов приведёт также к политическому и экономическому освобождению всех других народов России и в том числе еврейского. И надо сознаться, что русская литература… привила нам также, в известной степени, представление об еврействе не как о народе, а как о паразитном классе»[746].

Тут было и чувство долга к великорусскому народу. Была и «тогдашняя вера народников-бунтарей в возможность в близком будущем народного восстания»[747].В 70‑е годы «еврейская интеллигентная молодёжь… „пошла в народ“, в расчёте и своими слабыми руками подтолкнуть крестьянскую революцию в России»[748]. Как пишет Аптекман, Натансон, «подобно лермонтовскому Мцыри, „знал одной лишь думы власть, одну [– но] пламенную страсть“: этой думой было счастье народа, этой страстью была борьба за его освобождение»[749]. А сам Аптекман, по описанию Дейча – «крайне физически истощённый, маленького роста, с бледным цветом лица», «с резко выраженными национальными чертами лица», – став фельдшером в селе, проповедовал крестьянам социализм через Евангелие[750].

Этот поворот к опоре на христианство или к использованию его произошёл у первых евреев-народников не без влияния предшествующего кружка долгушинцев, которые прямо писали на перекладинах распятия – «Во имя Христа. Свобода, равенство, братство», и почти у всех у них было в ходу Евангелие. Аптекман пишет о себе: «Я потому и принял христианство – по глубокому моему сердечному движению, по любви моей к Христу»[751]. (Не спутаем с мотивами Тана-Богораза, который в 80‑е годы принял христианство, «чтобы избавиться от стеснений, которыми связывало его еврейское происхождение»[752]. Или с прямым притворством, как у Дейча, который на агитацию к молоканам пошёл в качестве «истинно-православного».) Но, добавляет Аптекман, «чтобы отдаться народу, совсем не требуется покаяния»; по отношению к русскому народу «покаянного чувства во мне и следа не было. Да и откуда оно могло родиться во мне? Скорее мне, как одному из представителей угнетаемой народности, следовало бы предъявить вексель к уплате, чем самому по какому-то фантастическому займу платить! Не видал я также этого покаянного чувства и у моих товарищей дворян, шедших со мною по одному пути»[753].

Заметим, кстати, что мысль о сближении желаемого социализма с историческим христианством бродила тогда у многих русских революционеров – и как высокое самооправдательное сознание, и как удобный практический приём. В. В. Флеровский писал: «У меня постоянно было в уме сравнение между готовящейся к действию молодёжью и первыми христианами». И сразу следующий шаг: «Непрерывно думая об этом, я пришёл к убеждению, что успех можно обезпечить только одним путём – созданием новой религии… Надо научить народ посвящать свои силы только самому себе… Я стремился создать религию братства», – и молодые последователи Флеровского искали «сделать в этом направлении опыт в народе: как такая религия, без бога и святых, приемлется народом». А последователь его долгушинец Гамов писал ещё прямей: «Нужно выдумать такую религию, которая была бы против царя и правительства… Надо составить катехизис и молитвы в этом духе»[754].

Есть ещё альтернативное объяснение еврейского революционерства в России. Его разбирает и отклоняет А. Серебренников: «Существует такая точка зрения, что, если бы в ходе реформ 1861–63 годов была разрушена черта оседлости, всё в нашей истории пошло бы по-другому… отмени Александр II черту оседлости – и не было бы Бунда или троцкизма!» Тут он указывает на текший с Запада поток интернационал-социалистичеких идей. «Если бы отмена черты оседлости для них была действительно существенна, вся их борьба только на это и была бы направлена. А они не этим занимались – они мечтали свергнуть царизм!»[755]

И вот с этою страстью они один за другим, не докончив учения, покидали, даже с 4‑го курса, ту Военно-медицинскую академию или другие учебные заведения – и шли «в народ». Сам диплом уже считался одиозным: это есть средство эксплуатации народа. Отказывались от будущей карьеры, кто – и рвал с родными. Считалось: «Каждый пропущенный день является, конечно, неисчислимой и преступной потерей для скорейшего осуществления блага и счастья обездоленных масс»[756].

А чтобы «идти в народ» – предстояло «опроститься», – и с моральной целью, для самого себя, и с практической: «чтобы пользоваться доверием народной массы – нужно было проникнуть в неё в виде рабочего или мужика»[757]. Но, вспоминает Дейч: как идти в народ, чтобы тебя слушали и верили бы в тебя? ведь евреи «выдавали себя сразу, как говором, так наружностью и манерами». А ещё же надо, для подхода, сыпать народными прибаутками! А ещё же надо показать себя умелыми в сельских работах, для городских евреев непривычно и тяжело. Хотинский для этого сперва работал на хуторе у своего брата, приучался к труду хлебопашца, братья Левентали обучались сапожному и столярному мастерству, Бети Каменская поступила работницей на тряпичную фабрику на тяжёлый труд. Многие шли фельдшерами. (Дейч пишет, однако, что еврейским революционерам куда больше удавалась внутрикружковая работа, конспирация, связь, типографии, перевозка через границу.)[758]

Начиналось «хождение в народ» с кратких посещений, с житья по нескольку месяцев, «летучий» поток. Сперва рассчитывали именно и только на агитацию. Рисовалось так: стоит только раскрыть крестьянам глаза на современный строй и эксплуатацию, и что надо землю и орудия труда брать в общественную собственность, – крестьяне сразу в том убедятся.

Но – пропало всё «хождение» народников впустую. И не только потому, что какой-нибудь внезапный для них выстрел в царя (Соловьёв, 1879) заставлял всех бежать из деревень, ибо «будут брать», скрываться прочь в города. Но и, главное: потому, что крестьяне оказывались совершенно равнодушны к пропаганде народников и даже готовы были выдавать их начальству. А уж увлечь крестьян на восстание – куда там!.. Тогда народники, и русские (не намного более успешные), и еврейские, утеряли «веру в… естественную революционность и социалистические инстинкты» крестьянства и даже «превратились в [крайних] пессимистов»[759].

А подпольные работы велись успешнее. Трое минчан – Иосиф Гецов, Саул Левков и Саул Гринфест – успешно устроили в Минске подпольную типографию для всероссийского обслуживания, она держалась до 1881 – и они печатали золотыми буквами листовку о «казни» Александра II, газету «Чёрный передел», затем ещё листовки Народной Воли. Дейч записывает их в «мирные пропагандисты». Очевидно, под «мирным» понималось всё, кроме прямого бомбометания, в том числе: активная связь с контрабандистами, постоянный нелегальный перевоз и переход через границу у того же кружка в виленском раввинском училище. Или призыв Лазаря Гольденберга к крестьянам не вносить податей.

Некоторым из евреев-революционеров доставалось – даже по нашим поздним, нынешним меркам – и серьёзное заключение. Другим выпадали частные послабления (как Семёну Лурье благоразумный отец устроил взятками мягкий режим в тюрьме). А ещё же бывали послабления от общественного настроения того времени. Сообщает нам, например, Аптекман уже о 1881 годе (после убийства Александра II): им «жилось в Красноярской тюрьме сравнительно свободно», «необузданный зверь» начальник тюрьмы «сделался ручным и предоставил нам всякие льготы в свиданиях и сношениях с ссыльными и знакомыми». А потом «нас встречал и на этапах не как арестантов, а как знатных пленников»; как-то в дневном переходе промокли – явился в камеру «этапный начальник в сопровождении солдат с подносами, а на подносах чай, печения, варенье – всем по порциям, да ещё в придачу по рюмке водки. Чем не идиллия? Мы были тронуты»[760].

Просматривая биографии этих первых народников, нельзя не заметить, что многие из них были весьма экзальтированы, не слишком уравновешены. Лев Дейч свидетельствует: Лев Златопольский, террорист, «был не вполне психически уравновешенным человеком». – У того же Аптекмана, вслед аресту 1879, в одиночке «нервы… в сильной степени расшатались, – он не далёк был от помешательства». – Бети Каменская «уже на второй месяц одиночного заключения… лишилась рассудка», поместили в больницу, потом отец-купец взял её на поруки. Узнав же по обвинительному акту, что её не привлекают к суду, – хотела заявить прокурору, что – здорова, и идти под суд; но вскоре же приняла яд, умерла[761]. – У Моисея Рабиновича в одиночке «нервы… расшатались… появились галлюцинации». Решил: притвориться раскаявшимся, назвать, кого следствие, вероятно, и само знает, – лишь бы выпустили из тюрьмы. Написал заявление: не только изложит всё известное ему, но будет и на воле собирать сведения и сообщать. А из него – выжали, что́ знал, и не освободили, сослали в Иркутскую губернию; там он сошёл с ума и умер «в возрасте 20‑ти с чем-то лет». И примеры можно ещё приводить. Лейзер Цукерман достиг Нью-Йорка и вскоре застрелился там. – Нахман Левенталь, уже эмигрировав в Берлин, испытывал «крайне нервное состояние», а тут ещё наложилась несчастная любовь, – он «выпил серной кислоты и бросился в реку», это – лет девятнадцати[762]. Эти молодые люди рванулись на размах не по своим силам и нервам.

И даже Григорий Гольденберг, безтрепетно убивший харьковского губернатора и как высшей чести просивший у товарищей лично убить царя (но ими, из опасения народного гнева, отстранён как еврей; очевидно, из этого же соображения народовольцы назначали на главные покушения – большей частью русских), арестованный в 1879 с грузом динамита, – смертно затосковал в одиночной камере Трубецкого бастиона, сломился, давал показания, провальные для народовольцев, и подавал письменные и устные прошения, чтобы его соединили в камере с Ароном Зунделевичем. (Зунделевич снисходительней других народовольцев отнёсся к его греху.) А получив окончательный отказ – кончил с собой[763].

А зацепляло кого и со стороны, как Моисей Эдельштейн, не идейный, а контрабандист, возивший «литературу» лишь за деньги, – очень потом страдал в одиночке, молился Иегове за себя и за семью. На суде покаялся: «Никогда даже не мог себе вообразить, чтобы могли быть такие ужасные книги». – Или С. Аронзон, который после «процесса 193‑х» тут же исчез из революционного движения[764].

Отметно и другое: как легко многие из тех народников расставались с Россией, которую незадолго перед тем намеревались спасать. Хотя: эмигрировать – в 70‑е годы считалось среди революционеров дезертирством: даже если тебя ищет полиция – находись на нелегальном положении, но не уезжай[765]. – Тан-Богораз уехал на 20 лет в Нью-Йорк. – Лазарь Гольденберг-Гетройтман уже «в 1885 переехал в Нью-Йорк, где читал лекции по истории революционного движения в России». По амнистии «в 1906 приезжал в Россию, но вскоре вернулся в Великобританию», уже и до смерти[766]. – В Лондоне же один из братьев Вайнеров стал владельцем большой мебельной мастерской, так и остался там. – М. Аронзон и М. Ромм стали практикующими врачами в Нью-Йорке. – И. Гецов после нескольких лет в Швейцарии уехал навсегда в Америку. – Лейзер Левенталь, попав в Швейцарию, кончил в Женеве медицинский факультет, потом был ассистентом крупного физиолога, затем получил кафедру гистологии в Лозанне, от социалистического движения отстранился нацело. – Так же и Семён Лурье кончил медицинский факультет в Италии (но вскоре затем умер). – Любовь Аксельрод («Ортодокс»), надолго застряв в эмиграции, получила звание доктора философии в Бернском университете (а потом внедряла диамат в советских вузах). – На медицинский факультет в Берне поступил и А. Хотинский (но через год умер от скоротечной чахотки). – Григорий Гуревич преуспел в Дании, и в Россию вернулся датским консулом в Киев, где и пробыл до самого 1918[767].

Это одновременно показывает и как немало талантливых людей было среди тех революционеров. Такие, с деятельным умом, попав и в сибирскую ссылку надолго, не закисали и не сходили с ума от революционного бездействия, но открывали глаза на те народности, которые жили там вокруг них, изучали их язык, быт, писали о них этнографические сочинения: Лев Штернберг – о гиляках, Тан-Богораз – о чукчах, Владимир Иохельсон – о юкагирах, Наум Геккер – о физическом типе якутов[768], кое-что сделал и Моисей Кроль в исследовании о бурятах.

Некоторые еврейские революционеры – охотно переключались в социалистическое движение на Западе. Например, В. Иохельсон и А. Зунделевич при выборах в германский рейхстаг ринулись в предвыборную агитацию за социал-демократов, Зунделевич был даже арестован за непозволительные приёмы. – Анна Розенштейн во Франции получила тюремный срок за уличную демонстрацию с нарушением правил; Тургенев отхлопотал, её только выслали в Италию, но она и там получила два тюремных срока за анархическую агитацию. (Позже вышла замуж за Ф. Турати, обратила его в социалиста и сама стала первой в Италии марксисткой.) – Абрам (Аврагам) Вальт-Лесин, из Минска, в дальнейшем 17 лет печатался в американском социалистическом «Форвертсе», заметно повлиял на формирование американского рабочего движения[769]. (Эта дорожка ещё многим нашим социалистам предстояла.)

Среди эмигрировавших революционеров иногда свершалось и разочарование в революции. Так, Моисей Веллер, отстав от движения, через хлопоты Тургенева перед Лорис-Меликовым вернулся в Россию. (Но вскоре кончил самоубийством.) – Ещё причудливей был путь Исаака Павловского: в Париже на правах «известного революционера» он был вхож к Тургеневу, через него познакомился с Эмилем Золя, Альфонсом Додэ, написал повесть о русских нигилистах (Тургенев пристроил её в «Вестник Европы»), потом стал парижским корреспондентом «Нового времени» (под псевдонимом И. Яковлев) и даже, пишет Дейч, проявил себя лихим «антисемитом», а затем подавал прошение на высочайшее имя, прощён и вернулся в Россию[770].

Однако большинство еврейских революционеров наряду с русскими составляли массовые ряды или куда-то канули. «За вычетом двух-трёх крупных деятелей… все остальные мои соплеменники являлись лишь людьми второго или даже третьего ранга», пишет Дейч[771]. Раннесоветский «Историко-Революционный сборник» приводит множество имён безвестных солдат революции[772]. Там, на разных страницах, встречаем десятки, даже сотни имён еврейских. Кто теперь помнит их? А они все были в действии. Каждый внёс в общую раскачку государства свою лепту, бо́льшую или меньшую.

Да не весь ранний ряд еврейских революционеров сразу и пошёл в отряды революции общерусской, не всякий отрёкся от своего еврейства. – А. Либерман, знаток Талмуда и возрастом старше своих друзей-народников, ещё в 1875 предлагал вести специальную пропаганду социализма среди еврейской массы. Вместе с Г. Гуревичем в 1877 в Вене – издавал социалистический журнал на идише, по названию «Эмес» («Правда»). Ещё раньше, в 70‑х, А. Зунделевич «затеял издание на древне-еврейском языке», тоже «Правда». (Л. Шапиро допускает, что она могла быть «дальним предком „Правды“ Троцкого»[773]. Долга же тянулась традиция названия.) – Некоторые, как Вальт-Лесин, настаивали на сочетании интернационализма с еврейским национализмом. «В его импровизированных лекциях и проповедях пророк Исайя и Карл Маркс были равноправными авторитетами»[774]. – В Женеве была основана Еврейская Вольная типография[775], печатать листовки к еврейскому рабочему населению.

Создавались и особые еврейские кружки кое в каких городах. «Составленный в начале 1876 г. „Устав об организации социально-революционного союза между евреями в России“ указывал на необходимость вести пропаганду на еврейском языке и даже образовать между евреями Западного края „ряд социально-революционных секций, федерированных как между собою, так и с подобными же секциями евреев за границею“». «Социалисты всего мира составляют одно братство», и «организация должна была называться „Еврейской секцией русской социально-революционной партии“»[776].

Гессен комментирует, что этого Союза «работа непосредственно среди еврейской массы не встретила достаточного сочувствия», – и потому эти евреи-социалисты в большинстве своём «отдали свои силы общему делу», то есть общероссийскому[777]. И действительно, кружки их создавались не только в Вильне, Гродно, Минске, Двинске, Одессе, но, например, и в Ельце, Саратове, Ростове-на‑Дону.

В пространном документе об учреждении сего «Социально-революционного союза между евреями России» можно прочесть много удивительных мыслей, ну, например, такую: «Ничто обычное не имеет права существовать, если оно не имеет рационального оправдания» (!)[778].

К концу 70‑х годов российское революционное движение уже катилось к террору: бунтарский бакунизм тогда окончательно победил просветительный лавризм. С 1879 взгляд Народной Воли, что народническое пребывание среди крестьян безполезно, – взял верх над чернопередельским отрицанием террора. Только террор!! И даже: террор систематический! (И не тревожила их безотзывность народа и скудность интеллигентских рядов.) – Террористические акты – и даже прямо на царя! – зачередили один за другим.

В оценке Л. Дейча, в начавшемся терроре народовольцев приняли участие евреи в числе не более 10‑12 человек, начиная с Арона Гобста (казнён), Соломона Виттенберга (в 1878 готовил покушение на Александра II, казнён в 1879), Айзика Арончика (участник взрыва царского поезда, получил безсрочные каторжные работы) и уже названного Григория Гольденберга. – Как и Гольденберг, рано был арестован А. Зунделевич, выдающийся организатор террора, и не успел принять участие в убийстве царя. – Ещё активным личным террористом был Млодецкий. – А Роза Гроссман, Христина Гринберг и братья Лев и Савелий Златопольские – на ролях подсобных. (Впрочем, Савелий к 1 марта 1881 был член Исполнительного Комитета.) Геся Гельфман входила в основную группу первомартовцев[779].

Все за тем 80‑е годы – период спада и растворения народничества. Сила правительства брала верх, за принадлежность к революционной организации стали и сроки давать по 8‑10 лет, весомые. Но у революционного движения была инерция, участники-то продолжали жить. Тут можно назвать Софью Гинсбург: революционную деятельность она только начала в 1887. Пыталась восстановить разгромленную арестами Народную Волю; уже после ульяновской группы готовила покушение на Александра III[780]. Кто-то из народников был заброшен в ссылку, кто-то возвращался оттуда, а кого – только слали туда. И они – продолжали борьбу.

Одна такая известная и в мемуарах описанная вспышка – бунт в якутской тюрьме в 1889. Большой группе политических объявили этап в Верхоянск и дальний Средне-Колымск, которого они хотели избежать. Большинство группы составляли евреи. И притом всей группе сократили норму багажа: вместо, как принято было, для одного человека до 5 пудов книг, одежды и белья, 5 пудов хлебного, 2 пудов мяса, ещё масло, сахар и чай (всё это, разумеется, на ездовых оленях или лошадях), – сократили объём багажа всего до 5 пудов. Ссыльные решили сопротивляться – а они уже полгода перед тем свободно ходили по Якутску и у местных жителей успели приобрести оружие. «Всё равно погибать, так уж лучше так погибнуть, чтоб миру стало известно всё безобразие русского правительства, – так погибнуть, чтоб пробудить в живых дух борьбы». Когда за ними пришли, вызывая их в полицейское управление, они первые открыли стрельбу в начальство, наряд ответил огнём же. Вместе с Н. Зотовым, сделавшим первый выстрел в вице-губернатора, были приговорены к смертной казни Л. Коган-Бернштейн и А. Гаусман. К безсрочным каторжным работам – сам мемуарист, известный О. Минор, известнейший М. Гоц, ещё «А. Гуревич и М. Орлов, М. Брамсон, М. Брагинский, М. Фундаминский, М. Уфланд, С. Ратин, О. Эстрович, Софья Гуревич, Вера Гоц, Полина Перли, А. Болотина, Н. Коган-Бернштейн». Еврейская Энциклопедия сообщает, что по суду за тот бунт прошло 26 евреев и 6 русских[781].

В том же 1889 вернулся из ссылки Марк Натансон – и начал сплачивать взамен разбитых народнических организаций ещё новую, «Народное Право» («народоправцы»). Натансон уже был свидетелем нарождения принесенного из Европы марксизма, его борьбы с народничеством – и прилагал усилия не дать распасться революционному движению, не потерять и союза с либералами («лучшие либералы – тоже полусоциалисты»). Как и прежде, он пренебрегал оттенками убеждений, важно всем соединиться, чтобы свергнуть самодержавие, а в демократической России – там разберёмся. Но его организация в этот раз оказалась вялой, малодейственной и краткосрочной. Да упали и требования конспирации. Как ярко выразил Исаак Гурвич: «Благодаря отсутствию конспирации, масса народу попадает в лапы полиции, но теперь такое множество революционеров, что потери, по-видимому, считать не стоит, – лес рубят, щепки летят!»[782].

Общий перелом еврейского сознания в России после 1881–82, конечно, не мог в какой-то мере не отразиться и в сознании еврейских революционеров в России. Эти юноши сперва уходили от еврейства, а после многие возвращались, «уход из „еврейской улицы“ и возвращение к народу», «с еврейским гетто связана наша историческая судьба, и от него идёт наша национальная сущность»[783]. – До погромов 1881–82 «никому решительно из нас, революционеров… не приходило на ум предположение о необходимости» публично объясниться о роли евреев в революционном движении. Погромы же вызвали «среди… преобладающей части моих соплеменников взрыв негодования». И вот «не только вообще интеллигентные евреи, но и некоторые революционеры-евреи, раньше не чувствовавшие ни малейшей связи со своей национальностью… вдруг признали себя обязанными посвятить свои силы и способности несправедливо преследуемым их соплеменникам»[784]. «Погромы пробудили прежде скрытые чувства и сделали молодёжь более чуткой к страданиям своего народа, а народ более восприимчивым к революционным идеям. Пусть это и послужит базисом для самодеятельности еврейской массы», «будем упорно преследовать задачу разрушения современного государственного строя»[785].

А ещё же внезапная поддержка еврейских погромов листками Народной Воли! Лев Дейч выражает своё смятение в письме к тоже озадаченному Аксельроду: «Еврейский вопрос теперь, действительно, на практике почти неразрешим для революционера. Ну что им, например, теперь делать в Балте, где бьют евреев? Заступиться за них, это значит… „вызвать ненависть против революционеров, которые не только убили царя, но и жидов поддерживают“… Среди народа вести примирительную агитацию очень, очень трудно теперь партии»[786].

И сомнение выразил даже боготворимый вождь П. Л. Лавров: «Признаю еврейский вопрос крайне сложным, а практически для партии, имеющей в виду сблизиться с народом и поднять его против правительства, и в высшей степени трудным… ввиду наличной народной страсти и необходимости иметь народ, где возможно, на своей стороне»[787]. – И так стал рассуждать из русских революционеров не он один.

В 80‑е годы снова появляется течение среди социалистов – перенести внимание и агитацию на собственно еврейские кружки, желательно рабочие, – но пролетариата как такового среди евреев было мало: ну столяры, а то переплётчики, сапожники. Удобней всего, однако, работать с типографами: они интеллигентней. Исаак Гурвич рассказывает, как с Моисеем Хургиным, Львом Рогаллером, Иосифом Резником они «в Минске ставили себе задачей создание ядра интеллигентных рабочих». Но, например, в Белостоке и Гродно «совсем не оказалось рабочих кружков», не набрали членов.

Создание таких кружков требовало известной конспирации: иногда сходок за городом, а если на квартирах и систематически – то сперва заниматься русским языком и естествознанием, и лишь в ходе этих занятий отбирать кандидатов для пропаганды социализма. Как объясняет Ю. Мартов, вот это предварительное обучение, оно-то и привлекало многих в революционные кружки: «Такими ловкими и смышлёными», способными выйти в самостоятельные хозяева, «являлись именно те, которые попадали в наши кружки и которые в этих кружках приобретали культурное развитие, а в частности, приучались владеть русским языком – этим весьма существенным орудием в конкуренционной борьбе мелкой торговли и промышленности»; после этого «наши „счастливчики“, избавившиеся от положения наёмника», торжественно обещав не прибегать к наёмному труду, – в силу требований рынка прибегали к нему[788]. Или, образовавшись в таких кружках, «рабочий забрасывал свою профессию и уходил в „экстерны“»[789].

Участию молодёжи в этих кружках встречалось неодобрение, даже противодействие, и от местной еврейской буржуазии, быстрей и лучше полиции понимавшей, куда клонится дело[790].

Всё же что-то местами удавалось, использовали социалистические брошюры и листки из лондонской типографии, и сами, как умели, вырабатывали «по всем программным вопросам социал-демократические формулы». Так целое десятилетие заняла медленная пропагандистская подготовка к созданию Бунда.

Но «гораздо больше, чем полицейские преследования, тормозила нашу работу начавшаяся эмиграция в Америку. Фактически мы подготовляли социалистических рабочих для Америки». И вот совсем не длинные воспоминания Исаака Гурвича о «первых еврейских рабочих кружках» насквозь пронизаны попутными замечаниями: агитатор студент Шварц «впоследствии эмигрировал в Америку, теперь живёт в Нью-Йорке». – От такого-то кружка в собрании на квартире Иосифа Резника «присутствовало двое рабочих, один плотник и один столяр, оба теперь в Америке». – Спустя две страницы узнаём, что и сам Резник после ссылки «переселился в Америку». – Приехавший, напротив, из Америки для агитации «молодой человек Гиршфельд… в настоящее время врач в Миннеаполисе» и выставлялся социалистическим кандидатом на должность губернатора. – «Один из наиболее деятельных членов первого кружка Абрамовича Яков Звирин… высидел год в Крестах и… переселился в Америку и в настоящее время живёт в Нью-Йорке». – «Шмулевич („Кивель“)… в 1889… вынужден был бежать из России, до 1896 жил в Швейцарии, где был активным членом социал-демократических организаций», потом «переселился в Америку… живёт в Чикаго». – Наконец и автор повествования: «в 1890 году я сам оставил Россию», хотя за несколько лет перед тем «мы… смотрели на дело иначе. Вести социалистическую пропаганду среди рабочих – обязанность всякого честного интеллигента; этим мы уплачиваем „исторический долг“ народу. [А] раз на мне лежит обязанность заниматься пропагандой, то отсюда с очевидностью вытекает, что я имею право требовать, чтобы мне была предоставлена возможность выполнять эту обязанность». А приехав в Нью-Йорк в 1890, Гурвич там нашёл «русское рабочее общество саморазвития», сплошь из минских ремесленников, – и под «русский Новый год» устроили в Нью-Йорке «бал минских социалистов»[791]. В Нью-Йорке «местное социалистическое движение… в своём большинстве было чисто еврейским»[792].

Как видим, уже тогда океаны не были серьёзным препятствием для единства и непрерывности еврейской революционной работы. И эта живая связь ещё как явно отдастся в России.

Но – и от общероссийской революционной традиции значительная часть еврейской молодёжи не ушла, не отклонилась и в 80‑90‑е годы. Её, как указывает Д. Шуб, – погромы, затем ограничительные законы Александра III, напротив, взъярили на борьбу.

И тогда возникла необходимость убедительно объяснить русскому простонародью, почему столь немалое число евреев участвует в революционном движении. Применительно к малограмотному уровню, для популярных брошюр, постепенно отрабатывались и аргументы и фразеология. Затем они действовали и до 1917, ещё и в самом 1917, и по брошюре такого рода мы можем восстановить их.

Тяжела судьба русского подданного, правительство держало его в кулаке, но «ещё горше доля… российского еврея-бедняка»: «власть куражилась над ним, выжимая из него все соки. Его жизнь – сплошное умирание с голоду», а «его братья по труду и по бедности, русские крестьяне и рабочие… пока темны, чуждаются его». – И один за другим – разъяснительные вопросы. «Враги ли для русского трудового народа еврейские капиталисты?» Враги – всякие капиталисты, и не всё ли равно трудящемуся, какой капиталист их грабит; не надо обращать гнева именно на еврейских. – «У еврея… земли нет – ему некуда податься». Не крестьянствуют евреи «потому, что русское правительство не позволяло им жить в деревне». Но в своих колониях они – «усердные хлебопашцы. Их поля прекрасно обработаны… руками евреев: со стороны не приходится нанимать никого. И колонисты не занимаются никаким сторонним делом… евреи очень любят суровый земледельческий труд». – «Вредит ли еврейская беднота экономическим интересам русского трудового народа?» Торговлей евреи занимаются «не из любви… а по нужде: все пути им закрыты; надо же чем-нибудь жить»; «с радостью бросили бы свою торговлю, если б [их выпустили] из тесной клетки». А что среди торговцев есть плуты – так надо винить царское правительство. – «Еврейские рабочие начали борьбу за улучшение своего положения ещё в то время, когда почти во всей остальной России трудящийся народ был покорен». Еврейские рабочие «всех раньше потеряли терпение»; «и ещё десятки тысяч евреев входят в российские социалистические партии. Они разносили по всей стране ненависть к капиталистическому строю и к царскому правительству», они сослужили «хорошую службу русскому трудовому народу», и за это их ненавидят русские капиталисты. – Правительство «через полицию участвовало в подготовлении погромов; оно посылало на помощь громилам полицию и войско»; «к счастью… рабочие и крестьяне очень редко участвовали в погромах». – «Да, еврейская трудовая масса ненавидит безответственное царское правительство», «по воле правительства еврейским малюткам разбивали головы о стену… еврейских женщин – от старух до маленьких девочек – насиловали на улицах». Но «нагло лжёт тот, кто называет евреев врагами русского народа… Да и как могут они ненавидеть Россию? Разве у них теперь есть другая родина?»[793]

Революционная традиция иногда выныривает поразительно. Когда-то в 1876 А. Бибергаль был осуждён за участие в демонстрации на Казанской площади. И вот его старшая дочь поступила в Петербург на высшие курсы – и в 1901, в точное 25‑летие митинга на Казанской площади, арестована там же. (А в 1908, в эсеровской группе, получила каторгу за покушение на в. кн. Владимира Александровича.)

Да российские революционеры с годами всё больше нуждались в еврейском соучастии, всё больше понимали выгоду использовать евреев как зажигательную смесь в революции, использовать их двойной порыв: против стеснений национальных и стеснений экономических.

В 1883 в Женеве возникает как бы голова нарождающейся российской социал-демократии: Группа «Освобождение Труда». Её основали – наряду с Плехановым и Верой Засулич – Л. Дейч и П. Аксельрод[794]. (С 1885 вступил вместо умершего Игнатова – Ингерман.)

В поддержку им в России в массе разбредшихся и потерянных чернопередельцев (численно они намного превосходили народовольцев) группируется течение, следующее «Освобождению Труда», – «освобожденцы». Среди них видим немало еврейской молодёжи; из более известных можно отметить: Израиля Гельфанда (тот самый будущий могучий Парвус), Рафаила Соловейчика. В 1889, когда Соловейчик, объезжавший многие города России для налаженья революционной работы, был арестован, то по делу его шли, надо понять, тоже «освобожденцы», и среди них тоже еврейские имена[795]. – К этому же социал-демократическому направлению принадлежал и Давид Гольдендах – впоследствии довольно знаменитый большевик «Рязанов» (как раз в 1889 бежавший из Одессы за границу от воинской повинности)[796].

Но и группа народовольцев, даже после разгрома их, «была тоже довольно многочисленна. В неё, например, входили: Дембо, Рудзевич, Мандельштам, Борис Рейнштейн, Людвиг Нагель, Бек, Софья Шенцис, Филиппео, Левентис, Шефтель, Варпеховский и другие»[797].

Стало быть, ещё сохранялись силы для революционного состязания и для теоретических споров между народовольцами, чернопередельцами и «освобожденцами». Используемый тут трёхтомник 20‑х советских годов, «Историко-Революционный сборник», – содержит в изнурительном потяготном словообилии эти споры, которые велись в представлении, что они важнее и выше всех вопросов мировой мысли и всемирной истории; в их подробностях – убийственный материал о духовном содержании российских революционеров 80‑90‑х годов, может быть ещё дождущийся своего исследователя.