Помоги проекту - поделись книгой:
– Единогласно!
Только в 1986 году после ареста министра хлопкоочистительной промышленности республики Салманова, изъятия у него сотен тысяч рублей, расследования и изобличения в систематическом получении многомиллионных взяток по знаменитому шамхорскому и другим хлопковым делам стало ясно, насколько был прав в 1978 году Гамбой Алескерович Мамедов.
И еще: на бюро ЦК КП Азербайджана в очередной раз было продемонстрировано лицемерие центральных партийных органов – Мамедова просто-напросто обманули.
24 января 1979 года Гейдар Алиев выступил на 43-й Бакинской городской партийной конференции. Заклеймив позором противников «очистительного» процесса в республике, он особое внимание уделил самому главному для себя – личности врага. Право, стоит остановиться на фрагментах его выступления, дабы понять, как было страшно попасть человеку под эту демагогию облеченного практически неограниченной властью руководителя.
«…Как вам известно, в июне 1976 года ЦК Компартии Азербайджана принял постановление «О серьезных недостатках в работе Прокуратуры Азербайджанской ССР». За серьезные недостатки в работе по организации прокурорско-следственной деятельности, осуществлению прокурорского надзора за законностью, неудовлетворительное состояние подбора и воспитания кадров в органах прокуратуры прокурор республики Г. А. Мамедов был снят с занимаемой должности…
Вместе с тем работа, проведенная по выполнению постановления ЦК… раскрыла всю глубину и масштабы насаждавшихся в течение многих лет в прокуратуре порочных методов руководства, извращений в подборе и расстановке кадров, серьезных недостатков и ошибок в борьбе с преступностью. Выявлены конкретные факты, изобличающие Мамедова в незаконном освобождении от наказания арестованных за взяточничество, хищение государственной собственности, а также другие злоупотребления с его стороны. Сейчас можно уверенно сказать, что за двенадцатилетний период пребывания на посту прокурора республики Мамедов нанес большой вред деятельности прокуратуры, особенно кадровой работе, воспитанию людей, борьбе с преступностью…
ЦК Компартии Азербайджана проявил высокую гуманность по отношению к Мамедову, учитывая состояние его здоровья. Однако же никаких выводов он, как коммунист, не сделал, продолжал вести себя недостойно, занимался распространением ложных, провокационных слухов, обывательских сплетен, полностью оторвался от жизни партийной организации… Таким образом, все наши меры, направленные на перевоспитание Мамедова (героя войны и высококвалифицированного специалиста. –
18 апреля 1979 года бюро ЦК Компартии Азербайджана, рассмотрев вопрос о партийной ответственности Г. Мамедова, исключило его из рядов КПСС за серьезные недостатки в работе, допущенные в бытность прокурором республики, недостойное поведение и клевету.
Выступившие на конференции делегаты приводили конкретные факты, изобличающие Мамедова в неблаговидных, недостойных коммуниста, советского гражданина действиях, выражали возмущение его поведением… Действительно, товарищи, таким, как Мамедов, не место в рядах нашей ленинской партии.
Ложь! Не было конкретных фактов злоупотреблений со стороны Мамедова. Но никого тогда не интересовала истина. Все бурно аплодировали выводам партийного руководителя, не ставя их под сомнение.
«…Октябрьский (1964 года) пленум ЦК КПСС означал начало нового этапа в жизни партии и страны. Его благотворное влияние в нашей республике особенно сказалось после 1969 года, когда в Азербайджане начался процесс устранения накопившихся в 50–60-е годы недостатков в деятельности партийных, советских, хозяйственных органов, процесс борьбы с многочисленными злоупотреблениями, с антиподами коммунистической морали… были у нас и сенсационные разоблачения, и суровые наказания людей, имена которых долгие годы казались неприкосновенными и недоступными для закона…
Мне хотелось бы подчеркнуть, произнося слово «законность», то, что мы имеем в виду не столько Уголовный кодекс, сколько моральный кодекс нашего общества. И с этой точки зрения собственно нарушение, его профилактика – не только юридический вопрос.
Корреспондент:
– Позвольте, Гейдар Алиевич, мы же говорим о законности. А это, мягко говоря…
– Не ищите мягких слов. Да, это – волевое решение. Как первый секретарь, я предложил, коллеги – приняли…»[22]
И в ЦК КПСС, и в Прокуратуре Союза трезвые умы великолепно понимали, что произошло в Азербайджане, и знали, какими будут результаты расследования. Прямо одернуть «любимца» тогдашнего генсека было невозможно, и генеральный прокурор решился только на одно: изъять дело в отношении Гамбоя Мамедова из производства прокуратуры республики. Сам Алиев Мамедова приговорил, а в те годы было не принято опровергать политические решения.
Следственная часть Прокуратуры Союза под благовидным предлогом от расследования этого дела уклонилась. Стали искать следователя в одной из союзных республик. Выбор пал на Украину.
Где-то в конце апреля мне позвонил заместитель прокурора Украины Скопенко.
– Зайди к Светличному и передай, что мы вызываем тебя в Киев. Срочно бери билет и выезжай не позднее завтрашнего дня.
Об указании Скопенко я доложил Владимиру Григорьевичу. Мое сообщение вызвало у него недоумение и, мне показалось, какую-то настороженность и даже обиду. Так полагаю, за то, что Скопенко не позвонил ему непосредственно.
В Киеве меня принял прокурор республики Глух.
– Мы берем вас, – сказал он. – Письмо в Совет министров с разрешением на прописку я подписал, и квартиру вам подберем в течение месяца-двух. Но пока есть одно поручение. В Азербайджане на сессии Верховного Совета бывший прокурор республики выступил против Алиева. На него возбудили уголовное дело, обвиняя бог знает в чем. Это, конечно, чушь, и здесь нужно расставить все точки над «i». Найденов поручил нам подобрать следователя, который взял бы это дело. Мы остановились на вас. Сегодня же выезжайте в Москву, билет вам обеспечат. Там выпишут командировку и дадут задание более конкретное. За пару месяцев разберитесь и возвращайтесь. К тому времени все будет готово к переезду.
Тогда я еще не знал, что и Глух и Скопенко считали, что следователь, которому поручат дело Мамедова, мягко говоря, «не выживет». Когда же Глуху позвонил Найденов, они со Скопенко стали подбирать кандидатуру. Здесь-то Степан Федорович и назвал меня. Ход его мыслей, думаю, был таким. Посылать нужно «важняка». Но если он провалится, то могут предъявить претензии прокуратуре республики. Если же послать кандидата в «важняки», то задание Союза, по существу, будет выполнено, а в случае провала можно сослаться на допущенную ошибку, недооценку возможностей кандидата. Такое предложение, полагаю, понравилось Глуху.
– Если вывернется, это лучшая ему характеристика, – сказал Скопенко.
Позвонили Найденову и назвали мою кандидатуру.
– Этот подойдет, – сказал Виктор Васильевич. – Я его хорошо помню.
Солнечный и приветливый Баку. Очень доброжелательная встреча. Максимум внимания со стороны встречающих. Сразу представили прокурору Азербайджана Заманову. Невысокого роста, седой, приятной наружности человек. Бросилось в глаза белое полотенце, расстеленное на столе под руками. За период беседы два-три раза подали чай и угостили великолепными конфетами. Сразу обратил внимание, что отношение со стороны подчиненных к прокурору республики исключительно подобострастное. Договорились о полном взаимодействии, и я заверил Заманова, что никаких секретов от него иметь не буду. Это ему очень понравилось.
Изучив дело, состоявшее из семи томов, схватился за голову от того, что увидел. В редакциях газет, из архивов прокуратуры, ЦК и других организаций забрали все анонимки и заявления, когда-либо поступавшие на Мамедова. Проверочные материалы и заключения по ним уничтожили. «Голые заявления» составили основу расследования. Попытался их систематизировать по эпизодам. Таковых получилось несколько десятков. По большинству из них вообще не было никаких оснований вести следствие. Советоваться, как поступить в этой ситуации, было не с кем, и я принял решение выделить эти эпизоды в отдельное производство и возвратить для проверки прокурору Азербайджанской ССР.
Заманов с таким решением согласился. Себе я оставил шесть эпизодов, из которых только один с горем пополам тянул на злоупотребление со стороны Мамедова.
С первых дней мои азербайджанские коллеги дали мне понять, что дело Мамедова заказное. Позиция первого лица в республике известна, высказана им публично, требуется лишь подкрепить ее процессуальным решением. Мне постоянно рассказывали о том, что происходит с родственниками и близкими знакомыми опального прокурора республики. Кого можно – выгнали с должностей. Если были хоть какие-то основания – посадили. Вообще, гнев Алиева обрушился на всю мамедовскую родню.
Помню, как в августе ко мне пришла женщина лет пятидесяти. Это была, если мне не изменяет память, двоюродная сестра Гамбоя Алескеровича. Показывая огрубевшие от мозолей руки, она все время плакала и причитала: «За что? За что? За что?»
Из ее бессвязного рассказа я понял, что дочь поступала в пединститут и на первом же экзамене ее умышленно срезали, даже не выслушав ответы.
Она говорила о том, что Гамбой никогда не бывал в ее доме, так же как и она в его квартире. Что она не понимает, почему так мстят ей, простой крестьянке, и ее ни в чем не повинной дочери. Что я мог ей ответить? Только посочувствовать. Все жалобы, которые эти люди направляли в Москву, возвращались в Азербайджан для проверки и ответов. Несчастные люди ходили по замкнутому кругу.
В те же годы меня познакомили с бывшим бакинцем, а тогда гражданином Великобритании. В 60-х годах его отец был директором завода по производству соков. После прихода Алиева к власти через этого человека пытались расправиться с политическим противником – председателем Президиума Верховного Совета. Он не поддался, и тогда против него возбудили уголовное дело. Через год отца моего английского знакомого расстреляли. Сын просил добиться хотя бы его посмертной реабилитации. В Баку по моей просьбе выехал опытный адвокат.
– Не знаю, – говорил он мне потом, – был ли этот человек вором. Но то, что в деле нет никаких доказательств его вины, – это точно.
Обжалование приговора оказалось совершенно безнадежным делом. Что-что, а сводить счеты друг с другом, не брезгуя средствами, в нашей благословенной стране умели всегда.
Эти события тех далеких лет как две капли воды похожи на то, что происходит в Азербайджане сегодня. 27 марта 1997 года «Известия» опубликовали статью Валерия Выжутовича «Из России – в наручниках». Как опальный Гамбой Мамедов, так и нынешние политические противники теперь уже президента Азербайджана Гейдара Алиева ищут убежища в Москве. Как и тогда, «успешно» расследуются заказные дела, как и в те годы, оглашаются смертные приговоры политическим оппонентам, претендующим на власть, как и тогда, вершится расправа над всеми их родственниками. Восток – дело тонкое.
В июле того же 1979 года в Молдавии проходило ранее упоминавшееся Всесоюзное зональное совещание прокуроров-криминалистов, участником которого был и я. Вылетел из Баку в Кишинев. После завершения первого рабочего дня Скопенко пригласил зайти к нему в гостиницу. Завязался оживленный разговор, и Степан Федорович, сам постоянно попадавший в сложнейшие ситуации, связанные с привлечением высокопоставленных руководителей, стал расспрашивать, как идет у меня дело. Пришлось рассказать, в какое сложное положение я попал, и поинтересовался, как решается мой вопрос с назначением и особенно с получением жилья.
– Ты давай заканчивай дело и приезжай. Тогда будем все решать, – ответил Скопенко.
Я расстроился. Ведь квартиру мне обещали к концу июня. Вернулся в Баку в состоянии полной неопределенности в будущем.
К августу все основные следственные действия были выполнены. По делу о получении взятки Сеидовым выяснено, что злоупотреблений со стороны Мамедова допущено не было и никто никаких взяток за освобождение Сеидова из-под стражи не получал.
Всего один эпизод ставил Мамедова в не совсем удобное положение, а именно: 5 июля 1973 года при получении взятки в сумме 60 рублей от подчиненного был задержан, а затем арестован начальник одного из ремонтных управлений Гаджиев. Вину в содеянном он не признавал и утверждал, что ему вернули долг. Сами следователи рассказывали мне, что кампания борьбы со взяточничеством развернута так, что одного показания о даче взятки было достаточно для обвинительного приговора. Так что сидеть бы Гаджиеву, и не один год, но он оказался близким родственником известного азербайджанского композитора, а тот, в свою очередь, другом Мамедова.
В июле 1973 года уже упоминавшийся ранее начальник следственного отдела Саша Бабаев дал письменное указание об изменении Гаджиеву меры пресечения, а через некоторое время дело прекратили за недоказанностью предъявленного обвинения. Заинтересованность в исходе дела со стороны Гамбоя Алескеровича была налицо, но было одно но. Бабаев должен был подтвердить, что выполнял волю своего руководителя. Под стражей он содержался в следственном изоляторе КГБ, где мы и встретились. Бабаев был обаятельным и умным собеседником. Зная, как ждет от него Алиев любых показаний, разоблачающих Мамедова, он стоял за своего шефа горой. И в случае с Гаджиевым утверждал, что принял решение, основываясь на законе и считая, что доказательств его вины в получении взятки нет.
– Понимаешь, они тянут меня на расстрел вашими руками. Мне сказали, что сохранят жизнь, если я дам показания на Гамбоя. Но у меня с ним ничего не было, и на оговор я не пойду.
– Только ли на Гамбоя? – спросил я.
– Не понял?
– Неужели вы никогда и никому не давали взяток?
Бабаев усмехнулся, выдержал паузу и ответил:
– Представь себе, никому.
Некоторое время помолчал и добавил:
– Жизнь такая штука… Меня, скорее всего, шлепнут. Но пройдут годы, и я хочу, чтобы друзья и враги, вспоминая меня, всегда говорили: он был мужчиной. А к тебе одна просьба. Я знаю, что ты маленький человек и от тебя ничего не зависит, но ты занимаешься вонючим делом и с большим начальством все равно встретишься. Передай мою просьбу, пусть мое дело направят в суд любой республики, кроме Азербайджана. Меня оправдают, можешь не сомневаться. Здесь меня осудят.
Бабаева приговорили к расстрелу, и в местной печати началась кампания всеобщего одобрения столь сурового наказания. При даче заключения по ходатайству о помиловании заместитель председателя Верховного суда СССР Смоленцев поставил вопрос о подготовке протеста, считая, что вина Бабаева по делу не доказана. Что тогда произошло и какие рычаги включил Алиев, я не знаю и только догадываюсь. Протест по делу не вносился. Говорили, что Бабаев умер так же мужественно, как вел себя в жизни.
Никто не стал вносить протест и по делу Сеидова, хотя очевидно было, что он невиновен и отбывает наказание как пешка, которой пожертвовали в большой игре.
Интересным был еще один эпизод, по которому пытались обвинить в злоупотреблении Мамедова. В материалы дела его заложили лихо, не вникая в суть, а на поверку вышло, что все решения по делу принимал заместитель Мамедова Велиев. В 70-х годах он возглавлял отдел административных органов ЦК КП Азербайджана, а после убийства министра внутренних дел республики был назначен на эту должность. Его нужно было допросить по этому эпизоду. К тому времени я немного разобрался в психологии южан, особенно сановных руководителей, и хорошо представлял, что значит вызвать на допрос генерал-майора милиции Велиева. И тут я решил схитрить. Составил письмо-вопросник на его имя и через нарочного передал адъютанту.
Эти мои маневры совпали с «большим праздником» жителей республики – вручением в Москве Гейдару Алиевичу Алиеву первой «Золотой Звезды» Героя Социалистического Труда. Вся страна смотрела по телевизору, как стареющий генсек прикрепил дрожащими руками к груди поджарого с обаятельной улыбкой Алиева «Золотую Звезду» и орден Ленина.
Если я не ошибаюсь, было это в четверг, а в пятницу мне позвонили из ЦК Азербайджана:
– Владимир Иванович, добрый день. Глущенко (зам заведующего отделом административных органов ЦК). Как работается, как настроение? Вы уже у нас несколько месяцев, а что-то к нам не заходите.
– Не приглашаете.
– Тогда посылаю за вами машину.
Разговор о результатах расследования шел в доброжелательном тоне.
– Вы представляете, какой будет реакция Гейдара Алиевича, если он узнает, что дело нужно прекращать?
– Представляю, но по тридцати двум эпизодам расследование проводили ваши следователи, и все пришли к выводу, что они подлежат прекращению за отсутствием события преступления.
– Так-то оно так, но… Вы знаете, вам нужно обязательно встретиться с Гейдаром Алиевичем и все ему доложить.
– Но я не имею на него выходов и не знаю, как это сделать.
– Я вам постараюсь помочь. И еще один вопрос. Вы должны допрашивать Велиева?
– Да, но я не стал этого делать и направил запрос-вопросник, это меня вполне устроит.
Глущенко замялся:
– Понимаете, Владимир Иванович, Велиев человек очень самолюбивый и не хотел бы, чтобы документы с его подписью фигурировали в деле.
– Возможно, но закон для всех один, и для Велиева тоже.
Глущенко улыбнулся:
– Да, закон для всех один, но его исполняют люди. У нас к вам одна просьба: встретиться с Велиевым у него. Он вам все расскажет, а вы по результатам беседы составите справку.
Раздумывал я одну-две минуты. Уголовно-процессуальным кодексом такое оформление допроса не предусмотрено, но стоило ли еще больше обострять ситуацию?
– Согласен.
– Вот и хорошо. Заранее вам благодарен. В субботу в десять утра он ждет у себя.
Расстались мы как старые знакомые, и на следующий день я так же тепло встретился с Велиевым. Его тоже интересовали подробности по делу. Но главное – я уловил другое: Велиев был доволен тем, что прокуратура республики не оправдала доверия Алиева и, по сути, провалила порученное задание.
– Вы знаете, вам обязательно нужно все рассказать Гейдару Алиевичу, и подробно.
– Это я понимаю, и Глущенко обещал мне помочь.
– Все будет в порядке. Он завтра возвращается в Баку, и мы сделаем так, что в понедельник вы будете у него, – сказал Велиев.
Мне впервые в жизни предлагали встречу с руководителем такого высокого уровня. Ведь одно дело – видеть его портреты в газетах, смотреть по телевидению, а тут встреча живьем.
В понедельник около одиннадцати позвонил Глущенко.
– Владимир Иванович, никуда не отлучайтесь, Гейдар Алиевич сегодня вас примет. Время обозначим позже.
Итак, аудиенция состоится, но при таком повороте я решил, что обходить прокурора республики Заманова нельзя, и поехал к нему.
– Аббас Тагиевич, меня приглашает для беседы Алиев, но вы прокурор республики, и без вас беседовать с первым секретарем я бы не хотел.
Заманов растерялся и залился краской.
– Как – приглашает! Я ничего об этом не знаю.
– Переговорите в ЦК, потому что времени не назвали. Вы мне и скажете, когда нам нужно ехать. Я буду у себя в кабинете, – ответил я.
Обедать не пошел – ждал телефонного звонка. Но его не было ни после обеда, ни до конца рабочего дня. Только после семи вечера позвонил Заманов, голос его дрожал от гнева:
– Так не Гейдар Алиевич вас приглашает, а вы напросились к нему сами?
– Аббас Тагиевич, но я должен или доложить первому лицу результаты расследования, или уехать, а потом преподносить ему сюрпризы.
– Я за вами заеду в 20:30, – резко бросил Заманов и положил трубку.
В ЦК ехали, не разговаривая друг с другом. Глаза Заманова горели бешенством, и, когда он поглядывал на меня, казалось, что, если бы у него в руках был пистолет, он всадил бы в меня всю обойму.
В приемной у Алиева находились три охранника. С Замановым поздоровались как со старым знакомым. Меня пристально осмотрели. Ждали недолго. Открыли дверь:
– Проходите.
Кабинет небольшой. Много книг с закладками, и лежат они так, что любой посетитель понимает – его хозяин много работает с первоисточниками. В глубине кабинета в ослепительно-белой рубашке и темно-синем костюме, на котором сверкают «Золотая Звезда» и орден Ленина, сам Гейдар Алиевич Алиев. Увидев нас, поднимается из-за стола и идет навстречу. Только позже я понял, что это правило встречи, подчеркивающее партийное товарищеское расположение.
Рукопожатиями обмениваемся в середине кабинета. И тут меня понесло в чисто восточном подхалимском стиле. Я стал говорить о потрясающих успехах республики, о ее замечательных тружениках и о мудром руководстве Гейдара Алиева. Речь я держал минут двадцать и видел, как взгляд Алиева теплел с каждой моей фразой.
«Все! Разговор у нас получится», – подумал я и оказался прав. Проговорили мы больше часа. Итог подвел хозяин:
– Я за строгое соблюдение закона. Если дело подлежит прекращению, так и поступайте. Но полностью реабилитировать этого отщепенца нельзя.
Встреча закончилась. Алиев проводил нас до двери, на выходе взял со стола две брошюры:
– Это вам на память о нашей встрече.
Только потом, просмотрев их в гостинице, я понял, что такое дипломатия по-восточному. Это были тексты выступлений Алиева на партконференции и пленуме ЦК, где он давал оценку Гамбою Мамедову. Этим «подарком» он говорил мне: «Запомни мое мнение и сделай так, чтобы твои выводы не расходились с моими».
Поделиться книгой: