— Это?! — с непередаваемым презрением воскликнул Фотоген. — Про эту штуку я ничего не знаю, знаю только, что она безобразна и кошмарна. В лучшем случае, это — призрак мертвого солнца. Да, так оно и есть! Вот почему у нее такой жуткий вид!

— Нет, — проговорила Никтерис после долгой, сосредоточенной паузы. Здесь ты, верно, ошибаешься. Я думаю, что солнце — призрак мертвой луны, вот почему оно куда великолепнее, если верить твоим словам. Значит, на свете есть еще одна огромная комната, в крыше которой живет солнце?

— Не понимаю, о чем ты, — отозвался Фотоген. — Но ты желаешь мне добра, я знаю, хотя не след бы тебе обзывать девчонкой беднягу, заплутавшего во тьме. Если ты позволишь мне полежать здесь, положив голову тебе на колени, я бы заснул. Ты ведь станешь хранить и оберегать меня?

— Да, конечно, — отвечала Никтерис, напрочь забывая об опасности, грозящей ей самой. И Фотоген погрузился в сон.

XIV. CОЛНЦЕ

Всю ночь напролет Никтерис и юноша оставались в сердце огромной конусообразной впадины в земле, словно два фараона в одной пирамиде. Фотоген все спал и спал, а Никтерис сидела неподвижно, чтобы не разбудить юношу и не предать его во власть страха.

Луна поднялась к высотам синей вечности: великолепие ночи достигло своего апогея. Река журчала и лепетала приглушенно и тихо, фонтан устремлялся к луне, расцветал на мгновение огромным серебряным цветком, чьи лепестки непрестанно опадали, словно снег, только с неумолчным мелодичным перезвоном, вниз, на ложе покоя; вот проснулся ветер, пронесся среди дерев, задремал и проснулся снова; маргаритки спали на ножках у ног девушки, но Никтерис и не подозревала о том, что цветы спят; розы, казалось, бодрствовали, ибо аромат их разливался в воздухе, но на самом деле они тоже спали — то было лишь благоухание их снов; апельсины таились среди листвы словно золотые лампы, а вокруг покачивались серебристые цветы — души их еще не рожденных детей; запах акации наполнял сад, словно благоухала сама луна.

Наконец, непривычная к свежему воздуху, утомившись от долгого сидения неподвижно, Никтерис задремала. В воздухе похолодало. Близился час, когда девушка обычно укладывалась спать. Она смежила веки — о, только на минутку! — и склонила голову на грудь. Вдруг глаза Никтерис снова широко распахнулись: ведь она обещала охранять сон незнакомца!

В это мгновение в мире произошла перемена. Луна свершила полный круг и теперь глядела на девушку с запада. Никтерис заметила, что лик луны изменился и поблек, словно и она тоже измучена страхом и с высокого трона узрела надвигающийся ужас. Свет ее словно бы растворялся и утекал прочь; луна умирала — уходила, гасла! Однако же все вокруг казалось на удивление ясным — яснее и отчетливее, чем когда-либо. Как может лампа дарить больше света, если у нее самой света почти не осталось? Ах, в этом-то все и дело! До чего же она истомленная, слабая! Это потому, что свет покидает великую лампу и разливается в комнате — вот почему луна кажется такой изможденной и бледной! Она все отдает! Она тает, словно кусочек сахара в воде!

С трудом превозмогая нахлынувший страх, Никтерис попыталась утешиться, глядя на спящего. Какое красивое создание! — как его назвать, девушка не знала, потому что создание рассердилось, когда она назвала его тем самым словом, с каким обращалась к ней Уэйто. И, чудо из чудес! теперь, невзирая на то, что в огромной комнате похолодало, на бледной щеке разливается цвет алой розы. Какие красивые золотые локоны рассыпались у нее на коленях! Как глубоко и ровно это существо дышит! А что это у него за невиданное снаряжение? Что-то похожее она уже видела на стенах катакомб.

Так девушка разговаривала сама с собою, а тем временем лампа становилась все бледнее и бледнее, а мир вокруг прояснялся. Что бы это значило? Лампа умирала — уходила в другое место, о котором поминало создание, заснувшее у Никтерис на коленях, — уходила, чтобы стать солнцем! Но почему вокруг посветлело еще до того, как лампа стала солнцем? Непонятно. Может, именно превращение свершает перемену? Да, так, так! — это приближение смерти преобразило мир! Девушка знала наверняка, потому что смерть пришла и за ней тоже. Она чувствовала ее приближение! Во что же превратится она, Никтерис? Во что-нибудь красивое, похожее на создание, уснувшее у нее на коленях? Хорошо бы! Как бы то ни было, это смерть, сомневаться не приходится! Ибо силы покидали Никтерис по мере того, как вокруг становилось невыносимо светло. Она скоро ослепнет! Что придет раньше — слепота или смерть?

Солнце стремительно набирало высоту. Фотоген проснулся, приподнял голову и вскочил на ноги. Лицо его просияло торжествующей улыбкой. В сердце юноши вскипел дерзкий задор — задор охотника, способного войти в пещеру льва. Никтерис вскрикнула, закрыла лицо руками и крепко зажмурилась. Затем слепо простерла руки к Фотогену, восклицая:

— Ох, мне страшно, так страшно! Что это? Должно быть, смерть! Я не хочу умирать так скоро! Я люблю эту комнату и старую лампу. Я не хочу в другие места! Это ужасно. Я хочу спрятаться. Хочу вернуться в ласковые, нежные, темные объятия всех прочих созданий. Ох, нет, нет!

— Да что с тобой, девушка? — отмахнулся Фотоген с высокомерием, присущим любому мужчине, прежде чем создание противоположного пола наставит его иному. Он стоял, глядя на Никтерис сверху вниз поверх лука, тетиву которого внимательно осматривал. — Теперь нечего бояться, дитя. Настал день. Солнце почти взошло. Гляди! — оно сейчас поднимется над гребнем вон того холма. Прощай. Спасибо, что приютила меня на ночь. Я ухожу. Не будь такой глупышкой. Если я когда-нибудь смогу что-то для тебя сделать… ну и все такое прочее!..

— Не оставляй меня, прошу, не оставляй! — молила Никтерис. — Я умираю! Умираю! Я не могу двинуться. Свет выпивает из меня все силы. Ох, мне так страшно!

Но Фотоген уже перебрался через реку, держа лук над водой в вытянутой руке, чтобы тетива не намокла. Он стремительно пересек ровное плато и взбежал по склону холма. Не слыша ответа, Никтерис отняла руки от глаз. Фотоген уже достиг вершины, и в то же самое мгновение солнечные лучи одели его сверкающим ореолом: величие короля дня снизошло на златокудрого юношу. Подобно сияющему Аполлону, он стоял на гребне холма, исполненный силы и мощи, ослепительно-яркая фигура в центре огненного смерча. Фотоген согнул пламенеющий лук и извлек из колчана светоносную стрелу. С чистым мелодичным звоном стрела сорвалась с тетивы, с победным криком Фотоген устремился вслед за нею и исчез. Сам Аполлон вознесся в небесную высь, и его колчан сеял в мире изумление и восторг. Но мозг бедной Никтерис эти стрелы пронзали раскаленными иглами. Девушка упала, и тьма сомкнулась вокруг нее. Мир превратился в огненную печь. Охваченная отчаянием, обессиленная, в агонии боли, девушка двинулась назад — с трудом, неуверенно, но настойчиво нащупывая путь обратно в келью. Когда приветная тьма катакомб заключила ее в прохладные, умиротворяющие объятия, Никтерис бросилась на кровать и крепко заснула. Она спала долго, живая пленница могилы, в то время как Фотоген наверху, упиваясь величием солнца, гонялся за буйволами среди нагорьев, ни разу не вспомнив о той, что лежала, затерянная во тьме, чье присутствие стало ему защитой, чьи глаза и руки хранили его на протяжении всей ночи. Его уделом снова стали гордость и слава; тьма и позор на время забылись.

XV. ГЕРОЙ-ТРУС

Но едва солнце склонилось к полудню, как Фотоген вспомнил прошедшую ночь в преддверии ночи наступающей, и вспомнил со стыдом. Он показал себя трусом — и не только перед самим собой, но перед девчонкой! — смельчак при свете дня, когда бояться нечего, ночью он дрожит от страха, словно жалкий раб! Что-то здесь не так, не иначе! На него, должно быть, наложили чары! Он съел или выпил что-то такое, что несовместимо с храбростью! Его застали врасплох! Откуда ему было знать, на что похож заход солнца? Неудивительно, что он с непривычки пришел в ужас, увидев ночь такой, какая она есть — а ведь зрелище и в самом деле жуткое! Кроме того, не видно, откуда ждать опасности! Его могли разорвать на куски, унести, проглотить — а он бы и не увидел, куда нанести удар! Юноша цеплялся за каждое оправдание, стремясь, как водится у людей самовлюбленных, избавиться от бремени стыда. В тот день он поражал охотников — нет, приводил их в ужас своей безрассудной дерзостью — и все для того, чтобы доказать себе: он не трус! Но презрение к самому себе не ослабевало. Только одно сулило надежду — решение снова бросить вызов тьме, на этот раз зная, что это такое. Куда благороднее выступить навстречу известной опасности, нежели очертя голову бросаться навстречу той, что кажется пустячной — а еще благороднее бросить вызов безымянному ужасу. Он сумеет победить страх и стереть пятно бесчестья. В обращении с мечом и с луком ему равных нет, сила и храбрость его известны, для таких, как он, существует только опасность. Поражения для него не существует. Теперь он знает, что такое тьма, и встретит ее приход с тем же спокойствием и бесстрашием, как сейчас. И Фотоген снова сказал: "Посмотрим!"

Когда солнце коснулось далекой, зубчатой гряды холмов, юноша стоял у подножия раскидистого бука: и не успело оно скрыться за горизонтом наполовину, как Фотоген задрожал, словно один из листьев позади него при первом вздохе ночного ветра. Как только сияющий диск исчез, юноша в ужасе помчался к долине, и страх его рос с каждой минутой. Презренный трус, он пробежал, промчался, кубарем скатился по склону холма, скорее упал, нежели нырнул в реку и, как и в первый раз, пришел в себя уже в саду, лежа на поросшем травою берегу.

Фотоген открыл глаза, но не девичьи глаза заглянули в них; то были только звезды, затерянные в пустошах не знающей солнца Ночи — кошмарного архиврага, коему он снова бросил вызов, но противостоять не смог. Наверное, девушка еще не вышла из воды? Он попытается заснуть, ибо двинуться не смеет, и, может быть, проснувшись, обнаружит, что голова его покоится на ее коленях, а над ним склоняется прекрасное смуглое лицо с бездонными синими глазами. Однако, пробудившись, Фотоген обнаружил, что по-прежнему покоится на траве, и хотя он вскочил на ноги, ощущая новый прилив храбрости, на охоту он отправился с меньшим рвением, чем накануне, и, несмотря на то, что жизненная сила солнца пульсировала в его сердце и венах, охотился в тот день без особого энтузиазма. Юноша почти ничего не ел, и задумчивость его граничила со скорбью. Во второй раз он побежден и опозорен! Неужели его отвага — не более, чем отблеск солнца в его же помыслах? Неужели он только мяч, коим перебрасываются свет и тьма? Что за жалкое он создание! Но ведь есть еще и третья попытка. Если он и в третий раз оплошает — впрочем, лучше не загадывать, что он подумает о себе в таком случае! Ведь и сейчас все достаточно скверно — а уж тогда!

Увы! — третья попытка тоже не увенчалась успехом. Едва солнце село, Фотоген обратился в бегство, словно за ним гнались легионы демонов.

Семь раз пытался Фотоген устоять перед наступлением ночи, набравшись сил минувшим днем, и семь раз терпел неудачу — каждый раз все более позорную, и растущее чувство стыда со временем затмило все солнечные часы и соединило ночь с ночью, так что муки уязвленного самолюбия, вечные самообвинения, утрата уверенности в себе лишили Фотогена и дневной храбрости тоже. В конце концов, от переутомления, от того, что, вымокнув до нитки в реке, юноша проводил ночь за ночью на открытом воздухе, и, главное, изнывая под гнетом смертельного страха и жгучего стыда, Фотоген не смог заснуть, и на седьмое утро, вместо того, чтобы поехать на охоту, он пробрался в замок и лег в постель. Железное здоровье, ради которого ведьма затратила столько сил, было подорвано: спустя час-другой юноша метался и стонал в горячечном бреду.

XVI. ЗЛОБНАЯ СИДЕЛКА

Как я уже упоминал, Уэйто сама была больна и пребывала в прескверном расположении духа; кроме того, такова особенность всех ведьм: то, что в других пробуждает сочувствие, в ведьмах пробуждает лишь отвращение. Притом, у Уэйто еще сохранились жалкие, беспомощные зачатки угрюмой совести, ровно столько, чтобы ведьма почувствовала себя неуютно — и, в результате, разозлилась еще больше. Засим, прослышав, что Фотоген болен, Уэйто пришла в ярость. Тоже мне, болен! — после того, как она столько всего сделала, чтобы насытить его жизнью вселенной, искрящейся солнечной мощью! Жалкий неудачник, вот он кто, этот мальчишка! А поскольку Фотоген был 1ее 0неудачей, ведьма негодовала на юношу, преисполнилась к нему неприязни и со временем возненавидела. Она взирала на него так, как художник посмотрит на полотно или поэт на стихотворение, которое сам же безнадежно испортил. В сердцах ведьм любовь и ненависть соседствуют рядом и зачастую сталкиваются. И потому ли, что неудача с Фотогеном опрокинула ее замыслы касательно Никтерис, или потому, что недуг еще усилил в ней дьявольское начало, но только теперь ведьме опротивела и девушка. Самая мысль о том, что Никтерис находится в замке, приводила Уэйто в ярость.

Однако же не настолько она была больна, чтобы не пойти в комнату злосчастного Фотогена и не помучить его. Ведьма объявила больному, что ненавидит его хуже змеи, и, как змея, шипела при этом; нос и подбородок ее заострились, а лоб казался необычайно плоским. Фотоген решил, что Уэйто вознамерилась убить его, и почти ничего не ел из того, что ему приносили. Ведьма приказала зашторить все окна, чтобы ни один луч света не проник в спальню больного, однако посредством этого юноша немного привык к темноте. Уэйто брала одну из его стрел, и то щекотала юношу оперенным концом, то покалывала острием, покуда на коже не выступала кровь. Какие замыслы она вынашивала, сказать не могу, однако Фотоген очень скоро вознамерился бежать из замка — а что делать дальше, об этом он подумает после. Может быть, где-то за пределами леса он отыщет свою мать! Если бы не широкие полосы тьмы, отделявшие один день от другого, он бы ничего не боялся!

Но теперь, пока юноша лежал беспомощным в темноте, из мрака то и дело возникало лицо прелестного создания, что в первую, кошмарную ночь так ласково выхаживало его: неужели он никогда больше ее не увидит? Если, как ему подумалось, она — речная нимфа, то почему она не пришла снова? Она могла бы научить его не бояться ночи, потому что она-то явно не испытывала ни малейшего страха! Но ведь когда наступил день, она словно бы испугалась — почему, ежели тогда пугаться было нечего! Может быть, та, которой так уютно во тьме, боится света! Тогда, на восходе солнца, ослепленный эгоистичной радостью, он не дал себе труда заметить состояние девушки и повел себя по отношению к ней с той же жестокостью, с какой обращалась с ним Уэйто — отплатил злом за добро! Какая она была нежная, милая, прелестная! Если есть на свете дикие звери, что выходят только по ночам и боятся света, почему бы не быть и девушкам, созданным по тому же закону — девушкам, которые не переносят света, как он не переносит тьмы! Если бы ему удалось отыскать ее снова! Он повел бы себя иначе — совершенно иначе! Но увы! — может статься, солнце ее убило — растопило — иссушило сожгло! — а ведь наверняка так, если она и впрямь — речная нимфа!

XVII. ВОЛК УЭЙТО

После того страшного утра Никтерис так и не пришла в себя до конца. Внезапная вспышка света едва не убила девушку; и теперь она лежала во тьме, терзаясь воспоминанием о пронзительной боли — и не смея вызывать ее в памяти, ибо самая мысль о ней жгла бедняжку непереносимо. Однако эта боль не шла ни в какое сравнение с той мукой, что причиняло воспоминание о грубости сверкающего создания: его, объятого страхом, она пестовала всю ночь, но едва его страдания передались ей, первое, для чего он воспользовался вернувшейся силой — это чтобы зло высмеять ее! Девушка недоумевала и дивилась; все это было выше ее разумения.

Очень скоро Уэйто задумала недоброе. Ведьма походила на капризного ребенка, которому наскучила игрушка: она готова была разорвать девушку на куски и посмотреть, что из этого выйдет. Она решила поместить Никтерис на солнце и полюбоваться, как та умрет, словно медуза из соленого океана, выброшенная на раскаленную скалу. Это зрелище утишит боль, причиняемую волком. Засим, однажды, незадолго до полудня, пока Никтерис спала самым крепким сном, ведьма приказала подать к дверям занавешенный паланкин и велела двум своим лакеям доставить девушку на равнину. Там ее, по-прежнему спящую, извлекли из паланкина, уложили на траву и оставили.

Уэйто наблюдала за происходящим с вершины своей сторожевой башни с помощью телескопа: едва Никтерис предоставили самой себе, как девушка села — и в следующее мгновение ничком бросилась на землю, пряча лицо в траве.

— Ее поразит солнечный удар, — заметила Уэйто, — этим все и закончится.

Очень скоро на равнине показался огромный горбатый буйвол с густой и косматой гривой: спасаясь от навязчивой мухи, он во весь опор мчался в сторону Никтерис. При виде лежащей девушки зверь прянул в сторону, отбежал на несколько ярдов, остановился, а затем медленно двинулся к ней с видом, ничего доброго не предвещающим. Никтерис замерла неподвижно: она не видела зверя.

— Теперь ее затопчут до смерти! — молвила Уэйто. — От этих тварей ничего иного ждать не приходится.

Подойдя совсем близко, буйвол обнюхал тело и ушел; затем вернулся и снова принюхался, и вдруг развернулся и поскакал прочь, словно демон схватил его за хвост.

Затем появилась антилопа-гну, животное еще более опасное, и поступила примерно так же, а затем — тощий дикий кабан. Но ни одно существо не причинило девушке вреда, и Уэйто вознегодовала на весь сотворенный мир.

Наконец, в тени распущенных волос, синие глаза Никтерис слегка пообвыклись, и первое, что они увидели, явилось для них утешением. Я уже рассказывал, какими Никтерис знала ночные маргаритки: каждая была для нее крохотным заостренным конусом с алым кончиком. Однажды девушка развела лучики одного цветка дрожащими пальцами, опасаясь, что поступает ужасно невоспитанно, и, может быть, причиняет бедняжке боль, однако ей ужасно хотелось узнать, что за тайна сокрыта в цветке столь надежно; так девушка обнаружила золотое сердечко. Но сейчас, прямо перед ее глазами, внутри завесы волос, росла распустившаяся маргаритка: алый кончик раскрылся в карминно-красное колечко, являя взгляду золоченое сердце на серебряном блюдечке. В ласковом сумраке черных прядей Никтерис ясно различала каждую мельчайшую подробность. Девушка не сразу узнала в ней пробудившийся к жизни конус, но спустя мгновение поняла, что это. Кто же так жесток к бедному созданию, что насильно открыл его и выставил золотое сердечко испепеляющим лучам смертоносной лампы? Кто бы то ни был, надо думать, он же бросил здесь и ее, Никтерис — сгореть заживо в жарком огне! Но у нее есть волосы, она может наклонить голову и создать вокруг себя небольшую ласковую ночь! Девушка попыталась пригнуть маргаритку к земле, подальше от солнца, и окутать ее лепестками, словно волосами, но не смогла. Увы! — цветочек, должно быть, уже сгорел и мертв! Никтерис не подозревала, что маргаритка противится ее ласковой настойчивости, потому что с присущей жизни жаждой пьет жизнь вместе со светом того, что Никтерис называла смертоносной лампой. О, как жгла девушку эта лампа!

Но Никтерис продолжала размышлять — сама не зная, как ей это удается; и со временем вспомнила, что, поскольку в огромной комнате нет иной крыши, нежели та, по которой катится огненный шар, крохотный Алый Венчик, должно быть, видел эту лампу тысячу раз и отлично с ней знаком! И лампа его не убила! Раздумывая дальше, девушка задалась вопросом: может быть, нынешнее состояние цветка более совершенно? Ведь теперь не только целое кажется совершенством (так было и раньше), но каждая отдельная деталь являет свое собственное, неповторимое совершенство, что позволяет ей слиться с остальными в высшем совершенстве единого целого. Цветок — он же сам по себе лампа! Золотое сердечко — это свет, а серебряный ободок — алебастровый абажур, искусно расколотый и широко раскрытый, чтобы явить взгляду таящееся внутри величие. Да, лучезарная ипостась — это само совершенство! Так если именно лампа раскрыла цветок, придав ему эту форму, не может быть, чтобы лампа испытывала к нему неприязнь; они, должна быть, сродни — ведь лампа сделала цветок совершенством! Снова и снова возвращаясь к этой мысли, девушка убеждалась: сходство меж ними и впрямь немалое. Что, если цветок маленький правнук лампы, и лампа его неизменно любит? И что, если лампа вовсе не хотела причинить ей, Никтерис, боль, просто иначе нельзя? Алые кончики лепестков словно опалены, как если бы и цветку однажды довелось страдать: что, если лампа и ее, Никтерис, стремится сделать лучше, открывает ее, как цветок? Надо потерпеть и поглядеть, что будет. Какой резкий оттенок у травы! Но, может быть, ее глаза не приспособлены к сиянию яркой лампы, и потому она видит все в ложном свете! Тут Никтерис вспомнила, как отличались от ее глаз глаза того создания, которое не было девушкой и боялось темноты. Ах, если бы пришла тьма и заключила ее в приветные, мягкие, вездесущие объятия! Она подождет, подождет сколько нужно, потерпит и смолчит!

Никтерис лежала без движения, и Уэйто сочла, что та лишилась чувств. Ведьма не сомневалась: ее подопечная умрет еще до того, как настанет ночь, способная оживить ее.

XVIII. СПАСЕНИЕ

Наведя телескоп на безжизненное тело, чтобы с утра сразу же его обнаружить, Уэйто спустилась с башни и направилась в комнату Фотогена. К тому времени юноше стало заметно лучше, и еще до того, как ведьма ушла, он твердо решил бежать из замка той же ночью. Тьма, безусловно, ужасна, но Уэйто еще ужаснее, чем тьма, а днем бежать невозможно. Так что, как только в доме все стихло, юноша потуже затянул пояс, подвесил к нему охотничий нож, положил в карман флягу с вином и немного хлеба, и вооружился луком и стрелами. А затем выбрался из замка и поспешил подняться на равнину. Однако в силу недуга, и ночных кошмаров, и ужаса перед дикими зверями, едва Фотоген ступил на ровное плато, он не смог сделать дальше и шагу и опустился на землю, думая, что лучше умереть, чем жить. Но сон оказался сильнее страха и вскоре сморил-таки юношу, и он растянулся на траве.

Проспал он недолго, и проснулся с таким странным ощущением уюта и безопасности, словно по меньшей мере наступил рассвет. Однако вокруг царила ночь. И небо… нет, не небо, но синие глаза его наяды глядели на юношу сверху вниз. Снова голова Фотогена покоилась на коленях девушки и все было хорошо: ведь девушка явно боялась ночи так же мало, как он — дня.

— Спасибо, — проговорил Фотоген, — ты — словно живая броня для моего сердца, ты отгоняешь от меня страх. Со времен нашей встречи я был очень болен. Ты вышла из реки и поднялась сюда, заметив, как я перебирался на тот берег?

— Я живу не в воде, — отозвалась Никтерис. — Я живу под бледной лампой, а под яркой — умираю.

— Ах, теперь я все понимаю! — воскликнул юноша. — Я бы не стал вести себя так, как в прошлый раз, если бы осознал, что происходит; но я решил, что ты потешаешься надо мной, а я так устроен, что не могу не бояться тьмы. Прости меня за то, что я тебя покинул — говорю тебе, я ровным счетом ничего не понимал. Теперь мне кажется, что ты и впрямь испугалась: так?

— Так, — отвечала Никтерис, — и испугаюсь снова. Но чего боишься ты, мне непонятно. Погляди, как нежна и ласкова тьма, как добра и приветлива, какая она мягкая и бархатистая! Тьма привлекает тебя к груди и любит тебя. Совсем недавно я лежала, слабая и умирающая, под твоей жаркой лампой. Как ты ее зовешь?

— Солнце, — пробормотал Фотоген. — Хотелось бы мне, чтобы оно поторопилось!

— Ах, не желай этого! Не торопи его, ради меня. Я могу охранить тебя от темноты, но у меня нет никого, кто бы защитил меня от света. Говорю тебе: под солнцем я умирала. И вдруг я глубоко вздохнула. Лицо мое овеял прохладный ветерок. Я подняла взгляд. Пытка кончилась, потому что смертоносная лампа исчезла. Надеюсь, она не умерла и не сделалась еще ярче. Невыносимая головная боль стихла, и зрение ко мне вернулось. Я почувствовала, словно заново родилась на свет. Но встала я не сразу, ибо была измучена. Но вот трава сделалась прохладной, и цвет ее утратил былую резкость. На травинках выступило что-то влажное, и теперь ногам стало так приятно, что я вскочила и принялась бегать взад-вперед. Я бегала долго, и вдруг нашла тебя лежащим на земле — точно так же, как недавно лежала я. Так что я села рядом, поберечь тебя до тех пор, пока не вернется твоя жизнь — и моя смерть.

— Какая ты хорошая, о прекрасное создание! Да ты простила меня еще до того, как я попросил об этом! — воскликнул Фотоген.

Так они разговорились, и юноша рассказал ей то, что знал о себе и своей жизни, а она рассказала ему то, что знала о себе, и оба сошлись на том, что следует бежать от Уэйто как можно дальше.

— Должно отправиться в путь немедленно, — проговорила Никтерис.

— Как только наступит утро, — заверил Фотоген.

— Нельзя ждать утра, — возразила девушка, — ведь тогда я не смогу двигаться, а что ты станешь делать следующей ночью? Кроме того, Уэйто видит лучше при дневном свете. Право же, надо идти сейчас, Фотоген. Верь мне: так надо.

— Я не могу, я не смею, — отозвался юноша. — Я не в силах двинуться. Едва я приподнимаю голову от твоих колен, тошнотворный ужас накатывает на меня с новой силой.

— Я буду с тобой, — успокоила Никтерис. — Я позабочусь о тебе до тех пор, пока не взойдет твое ужасное солнце, а потом можешь меня оставить и поскорее уйти. Только, пожалуйста, сперва отведи меня в какое-нибудь темное место, если такое найдется.

— Я никогда не покину тебя, Никтерис, — воскликнул Фотоген. — Только подожди немного: встанет солнце, вернет мне силу, и мы уйдем отсюда вместе и никогда, никогда больше не расстанемся.

— Нет, нет, — настаивала Никтерис, — идти надо сейчас. А ты должен научиться быть сильным в темноте, равно как и при свете дня, иначе ты навсегда останешься храбрецом только наполовину. Я уже начала — я не восстаю против твоего солнца, но стараюсь примириться с ним и понять, что оно такое и чего от меня хочет — причинить мне боль или сделать меня лучше. Ты должен так же поступить с моей тьмой.

— Но ты не знаешь, что за дикие твари живут там, к югу, — возражал Фотоген. — У них огромные зеленые глаза и они заглотят тебя, словно корешок сельдерея, дивное ты создание!

— Пойдем же, пойдем! — требовала Никтерис, — или мне придется притвориться, будто я тебя бросаю, чтобы ты пошел за мной. Я видела зеленые глаза и я спасу тебя от них.

— Ты! Как тебе это удастся? Будь сейчас день, я бы защитил тебя от самого страшного зверя. Но сейчас, из-за этой мерзкой тьмы, я даже разглядеть их не в силах! Я бы и твоих прекрасных глаз не видел, если бы не заключенный в них свет: он позволяет мне заглянуть сквозь них прямо в небеса. О да, твои глаза — окна в небеса за пределами нашего неба. Думаю, в них-то и рождаются звезды.

— Так пойдем же, или я закрою глаза, и ты их больше не увидишь, пока не станешь паинькой, — улыбнулась Никтерис. — Идем. Ты не видишь диких зверей, а я вот вижу.

— Ты видишь! И зовешь меня с собой! — воскликнул Фотоген.

— Да, — отвечала Никтерис. — И, более того, я вижу их задолго до того, как они углядят меня, так что я охраню тебя.

— Но как? — настаивал Фотоген. — Ты не умеешь ни стрелять из лука, ни наносить удары охотничьим ножом!

— Нет, но я умею держаться от них подальше. Послушай, как раз когда я нашла тебя, я играла сразу с двумя-тремя зверюгами. Я их вижу и чую задолго до того, как они подберутся ко мне совсем близко — задолго до того, как они увидят или учуют меня!

— А сейчас ты ведь никого не видишь и не чуешь? — встревоженно переспросил Фотоген, приподнимаясь на локте.

— Нет, никого. Впрочем, сейчас посмотрю, — отвечала Никтерис, легко вскакивая на ноги.

— Ох, нет, нет! Не оставляй меня — ни на минуту не оставляй! закричал Фотоген, изо всех сил напрягая зрение, чтобы не потерять во тьме ее лицо.

— Тише, или они услышат тебя, — отозвалась девушка. — Ветер дует с юга, и учуять нас они не могут. Я это уже поняла. С тех самых пор, как сгустилась милая тьма, я забавлялась с ними: то и дело чуть-чуть подставлю руку ветру, чтобы какой-нибудь хищник меня унюхал!

— Ох, жуть! — воскликнул Фотоген. — Надеюсь, больше тебе это не приходит в голову? Чем это заканчивалось?

— Всегда одним и тем же. Сей же миг хищник оборачивался, глаза его вспыхивали, и зверь мчался прямо на меня — только ты ведь помнишь, что видеть меня он не мог. Но мои глаза куда зорче, его-то я видела превосходно и обегала зверя кругом, пока не почую его — а тогда я знала, что он меня ни за что не найдет. Вот если бы ветер переменился и подул в другую сторону, целая стая ринулась бы на нас и деться нам было бы некуда. Так что лучше пойдем.

Девушка взяла его за руку. Фотоген уступил и поднялся на ноги, и Никтерис повела его прочь. Но ступал юноша с трудом, и по мере того, как шли часы, силы все больше оставляли его.

— Ох, я так устал! — и мне так страшно! — говорил он.

— Обопрись на меня, — велела Никтерис, обнимая юношу за плечи или поглаживая по щеке. — Ну, еще несколько шагов. Ведь каждый шаг прочь от замка — это шаг к спасению. Обопрись, не бойся. Сейчас я сильная и чувствую себя лучше некуда.

Так беглецы шли вперед. Зоркие ночные глаза Никтерис различали не одну пару зеленых глаз, прорезавших тьму, и девушка частенько избирала кружные пути, чтобы обойти их далеко стороной, но ни разу не помянула про них Фотогену. Она осторожно вела юношу по самой мягкой, самой нежной траве, избегая рытвин и выбоин, и ласково разговаривая с ним по пути — о прелестных цветах и звездах — о том, как уютно цветам на их зеленом ложе и как счастливы звезды там, высоко, на ложе синевы!

С приближением утра юноша приободрился, однако но безмерно устал, пройдя столь долгий путь, вместо того, чтобы спать, тем более после затянувшейся болезни. И Никтерис тоже притомилась — оттого, что всю дорогу поддерживала своего спутника, и еще из-за растущего страха перед светом, что уже забрезжил на востоке. Наконец, оба в равной мере изнемогли, и ни один уже не мог помочь другому. Словно сговорившись, беглецы остановились. Обнявшись, стояли они посреди бескрайней, поросшей травою равнины, ни один не смог бы сделать и шагу и находил опору только в слабости другого; стоило одному пошевелиться, и вторая бы не удержалась на ногах. Но по мере того, как одна слабела, другой набирался сил. Ночь шла на убыль, и день вступал в свои права; солнце уже взмывало к горизонту на пенном гребне светоносного прибоя. С приходом солнца Фотоген воскресал к жизни. И вот, наконец, солнце воспарило к небесам, словно птица — от руки Отца Света. Никтерис вскрикнула от боли и спрятала лицо в ладонях.

— Ох, — вздохнула она, — мне так страшно! Грозный свет жжет меня!

Но в тот же миг в слепоте своей она услышала, как Фотоген рассмеялся негромким, ликующим смехом, а в следующее мгновение почувствовала, как ее подхватили сильные руки: она, что всю ночь пестовала и оберегала юношу, словно дитя, теперь лежала в его объятиях, склонив голову ему на плечо, и он понес девушку словно ребенка. Однако Никтерис отличалась большей силой духа, ибо, страдая сильнее, она ничего не боялась.

XIX. ВЕРВОЛЬФ

В тот самый миг, когда Фотоген подхватил Никтерис, телескоп Уэйто яростно вращался, оглядывая равнину. Ведьма в гневе отбросила от себя прибор, побежала к себе в комнату и затворилась в ней. Там она умастила себя с головы до пят особой мазью, распустила длинные рыжие волосы и обвязала их вокруг талии; затем закружилась в танце, все убыстряя и убыстряя темп, приводя себя все в большее и большее исступление, пока на губах у ведьмы не выступила пена бешенства. Со временем Фалька принялась разыскивать госпожу, но той нигде не было.

По мере того, как вставало солнце, ветер постепенно менялся и вскорости подул с севера. Фотоген и Никтерис приближались к опушке леса. Фотоген по-прежнему нес девушку на руках. Но вот она тревожно зашевелилась и шепнула юноше на ухо:

— Я чую дикого зверя — в той стороне, откуда дует ветер.

Фотоген обернулся, поглядел в сторону замка и приметил на равнине темное пятнышко. Оно увеличивалось в размерах; оно скользило над травой со скоростью ветра. Оно неумолимо приближалось. Существо казалось длинным и приземистым — может быть, потому, что мчалось, вытянувшись в струнку. Юноша усадил Никтерис под деревом в тени ствола, натянул лук и извлек самую массивную, самую длинную, самую острую стрелу. Уже вложив стрелу в тетиву, Фотоген разглядел врага: то гигантский волк несся прямо на него. Молодой охотник наполовину извлек из ножен нож, достал из колчана еще одну стрелу, на случай, если первая подведет, прицелился — на хорошем расстоянии, чтобы иметь возможность выстрелить снова, и спустил тетиву. Стрела взвилась в воздух, полетела точнехонько в цель, попала в зверя и снова взлетела в воздух, переломившись надвое. Фотоген тут же схватил вторую, выстрелил, отбросил лук и вытащил нож. Но вторая стрела впилась в грудь волка по самое оперение, зверь перекувырнулся через голову, с глухим стуком ударился о землю, застонал, забился в судорогах и распростерся недвижим.

— Я убил его, Никтерис, — воскликнул Фотоген. — Это огромный рыжий волк!

— Ох, спасибо! — слабо отозвалась Никтерис из-под дерева. — Я знала, что ты справишься. Я ничуточки не боялась.

Фотоген подошел к волку. То было сущее чудовище. Но юноша, раздосадованный нелепым поведением первой стрелы, не хотел потерять ту, что сослужила ему столь хорошую службу; резким рывком он вытащил дротик из груди зверя. И глазам своим не поверил. Перед ним лежал… нет, не волк, а Уэйто, с волосами, обвязанными вокруг талии! Глупая ведьма считала, что сделала себя неуязвимой, однако позабыла, что, мучая Фотогена, она прикасалась руками к одной из его стрел. Юноша бегом возвратился к Никтерис и рассказал ей все.

Никтерис вздрогнула, разрыдалась и отказалась смотреть.

XX. СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦ

Бежать дальше было ни к чему. Ни один из них не боялся никого, кроме Уэйто. Они оставили тело лежать на равнине и двинулись обратно к замку. Огромная туча наползла на солнце и хлынул проливной дождь; Никтерис приободрилась, зрение отчасти вернулось к ней, и, опираясь на руку Фотогена, девушка тихо побрела по прохладной, влажной траве.

Вскорости на пути им повстречался Фаргу и другие охотники. Фотоген рассказал им, что убил огромного рыжего волка, и это была мадам Уэйто. Охотники выслушали его с подобающей серьезностью, однако ликования скрыть не сумели.

— Я пойду и предам госпожу земле, — объявил Фаргу.

Но на месте обнаружилось, что тело уже захоронено — в утробах всевозможных птиц и зверей, коим вздумалось позавтракать ведьмой.

Тогда Фаргу, догнав молодых людей, весьма мудро посоветовал Фотогену отправиться к королю и рассказать ему все. Но Фотоген, оказавшийся еще мудрее Фаргу, не пожелал отправиться в путь, пока не женится на Никтерис, "ведь тогда, — говорил юноша, — сам король не сможет нас разлучить; а если двое когда-либо не могли жить друг без друга, то это Никтерис и я. Ей еще предстоит научить меня не терять мужества в темноте, а я должен оберегать ее до тех пор, пока она не привыкнет переносить солнечный зной и видеть, а не слепнуть в его лучах.

Они поженились в тот же день. А на следующее утро вместе отправились к королю и поведали ему всю историю от начала и до конца. Но кого же они встретили при дворе, как не отца и мать Фотогена, обоих — в великой милости у короля и королевы! Аврора чуть не умерла от радости и всем рассказала о том, как Уэйто солгала и убедила ее в смерти новорожденного.

Никто ничего не знал о родителях Никтерис, но когда Аврора узнала в лице прелестной девушки свои собственные лазурно-голубые глаза, сияющие сквозь ночь и тучи, странные мысли пришли ей в голову, и подумала она, что даже злые люди порою оказываются звеном, соединяющим людей добрых. Посредством Уэйто, матери, никогда друг друга не видевшие, обменялись глазами в детях.

Король подарил новобрачным замок и земли Уэйто, и там они жили и учили друг друга на протяжении многих лет, пролетевших незаметно. Но еще не минул первый год, как Никтерис уже полюбила день больше ночи, ибо день был венцом и одеянием Фотогена, и убедилась, что день великолепнее ночи, и солнце благороднее луны. А Фотоген полюбил ночь больше дня, ибо в ночи Никтерис обрела мать и приют.

— Но кто знает, — говорила Никтерис Фотогену, — когда мы уйдем, не вступим ли мы в день настолько же более великолепный, чем твой день, насколько твой день великолепнее моей ночи?