Помоги проекту - поделись книгой:
– Вы сохранили что-нибудь в память о родине?
Назир поднял голову и улыбнулся:
– Зачем? Зачем хранить то, что должно умереть?
– А ваш отец?
– Мой отец был священником. Да вы и сами знаете.
– Я знаю лишь, что перед вами открывалось большое будущее. Вы – потомок древнего рода, вашим отцом был священник, обладающий даром предсказания…
Старик сдвинул брови.
– Никакого будущего там, на родине, у меня быть не могло. Я – сын священника, обвиненного в колдовстве. Я не просто уехал из родных мест, я бежал. Ночью, как вор. Мне довелось увидеть, как разрывали и оскверняли могилу отца. Как вытащили из гроба тело и надругались над ним. Как отрезали голову и вбили колья в тело родного мне человека!
Старик задрожал от ярости. Густав постарался успокоить его:
– Но вы же ничего не могли сделать.
Назир печально вздохнул:
– Я и сейчас ничего не могу сделать. Они сожгли его.
Густав знал, что если бы мэрия небольшого греческого городка не затеяла тогда, в тридцатых годах, перенос церковного кладбища, этот неприметный старик, сидящий сейчас перед ним, не бежал бы с земли своих предков и никогда бы он, Густав, не напал на след древних книг.
Из-за этих книг и началось расхождение греческой и римской церкви – католиков и православных. Католики первыми начали переводить с древних языков эти книги и натолкнулись на нечто ужасное, противоречащее самой природе человека и Земли. Не в силах отказаться от запретного плода, они объявили его божественным даром и отнесли к лику святых каждого, чье тело не подверглось разрушению в веках. В то же время Константинопольская Ортодоксальная церковь, владеющая большинством книг, богатая и могущественная, предпочла не иметь дела с ересью и признала нетленность мертвого тела противоестественной.
Когда на старом греческом кладбище эксгумировали тело священника, умершего в прошлом месяце, гроб случайно открылся, и взорам носильщиков предстало отлично сохранившееся тело отца Назира. Бросив в ужасе свою ношу, служащие бежали. И в тот же день по небольшому городку поползли ужасные слухи. Семью покойного, ранее почитавшуюся среди горожан, стали обходить стороной, а потом и вовсе начались гонения. Страхи множились, превращаясь в неуправляемую дикую стихию. И вот уже несколько сильных мужчин, подкрепленных изрядным количеством спиртного, подожгли дом Назира, подперев двери так, чтобы никто не смог выйти. Назир в тот день допоздна засиделся в церковной библиотеке, где проводил почти все свое время, занимаясь переводами с арабского и персидского языков. И лишь звук колокола, возвещающего бедствие, оторвал его от книг и заставил броситься к дому, от которого уже почти ничего не осталось. Стоя в стороне от толпы, он понял, что его несчастья только начинаются и прав был отец, когда предупреждал его, что книги целиком завладевают жизнью тех, кому пришлось вникнуть в их суть.
Назир не плакал, боли не было, только усталость. Эти книги отнимали слишком много сил, он становился их рабом. Мысленно простившись с домом, он побрел обратно к церкви, но на этом его мучения не закончились. Подойдя к церковной ограде, он вынужден был бессильно смотреть, как обезумевшие люди творили зло.
Назир тихо пробрался в церковное хранилище, стараясь остаться незамеченным, сложил в мешок книги и ушел прочь из города. Через полгода скитаний он отправился навстречу неведомой и жестокой стране, пропитанной алчностью. Назир, как человек грамотный, поступил в услужение к местному священнику, а потом к учителю Корана. И до сего времени никого не интересовало его христианское прошлое.
Густав не мешал старику предаваться воспоминаниям, пока Назир сам не спросил его:
– Почему ваша компания интересуется мною?
– Потому что именно вы написали рассуждения на тему души. Не ваш отец, как можно было подумать.
Назир удивился.
– До сих пор никого не волновало, кто автор. Мне было всего пятнадцать, и никто бы не взялся опубликовать мысли несовершеннолетнего. Отец согласился поставить под ними свою подпись, и опус сразу же взяли. Местный священник тогда даже прочитал несколько проповедей на эту тему.
– Опасная тема для деревенского служителя.
Назир улыбнулся.
– Душа не опасна. Опасны неправильные рассуждения о ней.
– И тем не менее чаще всего люди рассуждают о душе.
Назир поднялся со своего места и в задумчивости прошелся по комнате.
– Вы читали мой опус и знаете, что я согласен с древними, предполагавшими наличие у человека двух душ. Одна из них – животная, привязанная к телу, а другая – нетленная, свободный парящий дух.
Густав следил за перемещениями Назира, готовый вступить в разговор.
– Эту тему поднял еще в десятом веке Ибн Сина в своих медицинских трактатах.
– Да, но этот врач был далек от священных церковных обрядов. Почему, скажите, такое внимание уделяется похоронам? Особенно на Востоке?
Густав молчал, полагая, что сейчас не время рассуждений, и Назир продолжил:
– Что можно считать моментом смерти человека?
Он смотрел на Густава, и тот вынужден был хоть что-то ответить:
– Кто говорит про остановку сердца, а кто о моменте, когда душа покидает тело…
Назир почти вплотную приблизился к Густаву и, заглянув ему прямо в глаза, спросил:
– Тогда почему человека не хоронят сразу же после того, как доктора признали тело мертвым? Почему подготовка его похорон занимает столь долгое время и стоит недешево?
Густав согласился с ним.
– Даже сегодня ритуалы сохраняют свою силу. Мы также страдаем и боимся. И хороним своих покойников на третий день.
Назир сел обратно на свое место, устав от напряжения.
– Да, в момент смерти от человека отлетает его нетленная душа – та, что будет искать себе следующее тело, чтобы вернуться в мир людей. А на третий день человек прощается со своей животной душой, своими жизненными силами. Говорят, что человек все видит и слышит, пока третья лопата земли не брошена на его могилу.
Густав налил ему чай и спросил:
– Почему многие христианские обряды предписывают класть монетки на глаза и в рот покойника?
Старик раздосадовано махнул рукой:
– Глупые люди от всего хотят откупиться! Они полагают, что монеты закроют уста и глаза покойника лучше всего. И он не будет высматривать себе того, чью душу можно взять себе и чьи жизненные соки можно выпить. Ничья душа или дух не проникнет в безжизненное тело, если лежат монеты.
Густав насторожился, а Назир, словно не замечая его присутствия, продолжал:
– Душа создана для смертных и пребывает в них. Дух – существо бестелесное, которое не может быть связано с тленным телом…
Старик увлекся, и беседа продолжалась глубоко за полночь. Густава мучили сомнения. Он чувствовал, что старик уже рассказал ему нечто важное, но никак не мог поймать эту ускользающую нить.
Назир уже давно ушел, а Густав все прокручивал в памяти некоторые обрывки фраз Назира: «Древним были известны законы мироустройства, но люди, получавшие к ним доступ, использовали их по своему разумению. И натворили много бед. Поэтому некоторым книгам лучше исчезнуть, ведь никто не знает, что будет, если они попадут в руки слабых людей».
Потом Густав лег на диван, на котором еще недавно сидел Назир, и взял телефон. Подумав еще какое-то мгновение, он набрал номер Макса Кладо:
– Вы были правы, господин Кладо.
У Макса от волнения перехватило дыхание:
– Так значит, книга у него?
– Я уверен в этом. И еще я уверен, что ни за что на свете он не захочет расстаться с ней…
15
Проснулась я рано, сказывалась разница во времени. В шесть часов я лежала на кровати, уставившись в потолок, и думала, как убить три часа до приезда Али. Душ занял минут двадцать, одевание еще полчаса. Так что оставалось два часа неубитого времени. Я спустилась в холл в надежде узнать, где здесь ближайший банкомат. Девушка на reception оказалась испанкой, так что мне пришлось переваривать ее испанский английский. По ее версии выходило, что всего в квартале отсюда есть то, что мне нужно. Посмотрев на часы, я решила не брать машину и прогуляться пешком.
Я обзавелась картой местности и самоуверенно решила, что по ходу во всем разберусь. Из гостиницы я вышла в десять минут восьмого и медленно продефилировала по тротуару до светофора. Повернув направо, я обнаружила расхождения с картой. Дальше на карте был обозначен какой-то пустырь, а затем магазин. Оторвав взгляд от карты, я увидела, что напротив меня стоит высотное здание и никакого магазина не наблюдается. По российской привычке я попыталась отыскать прохожего и узнать, где ближайший банк, но прохожие в такой ранний час старались избегать общения. Тогда я использовала еще один испытанный метод – остановила такси. Таксист покачал головой и сказал, что не нужно туда ехать, потому что банк еще закрыт. Немного расстроившись из-за своих бесплодных попыток, я пошла обратно. Но, по каким-то невероятным трансформациям местности, вышла на совсем незнакомую улицу. Мой пространственный кретинизм и раньше играл со мной подобные шутки, но сейчас это было совсем некстати. Как на зло на улице не было ни одного такси, и я решила идти куда глаза глядят, пока не найду дороги или не поймаю какую-нибудь машину.
Перестав нервничать, я стала разглядывать номера на машинах. Некоторые были шестизначные, и я было подумала, что это они номера телефонов сзади вешают. На некоторых машинах были всего две-три цифры. Потом мне объяснили, что чем круче араб, тем меньше у него цифр в номере. Ну что ж, правильно! Читать и думать должны специально приспособленные для этого люди.
Начали открываться магазины. Какой-то кругленький лысоватый мужчина никак не мог справиться с рольставней, которая все время падала вниз. Он обегал ее с разных сторон, пытаясь приподнять, и грязно ругался. Я уже начала переходить улицу, но отвлеклась на него и не заметила несущуюся машину. Меня отбросило в сторону, и лысый с его ставней перестал быть гвоздем программы. Теперь прохожие больше интересовались женщиной, сидящей на тротуаре. Меня взяла досада. Машина проехала мимо, не останавливаясь и даже не сделав попытку притормозить. Сумочка моя валялась где-то поблизости, и я начала медленно вращать шеей в надежде, что она попадется мне в поле зрения. Не успела я заприметить свою сумку, как возле меня остановилось авто, ехавшее за машиной. Открылась пассажирская дверца, и вышел мужчина, полноватый и в роговых очках.
– Пардон, мадам. Вас не сильно задело?
Я была мало вменяема.
– Мне нужно переодеться!
Он помог мне подняться, подал сумочку и спросил:
– Куда вас отвезти?
Я потерла ссадину на локте.
– Мне надо в отель.
Мужчина проводил меня к машине и открыл дверь. Салон был довольно необычным. В нем не было привычной глазу заводской обивки.
Каждая деталь внутренней отделки была подобрана со вкусом и на заказ. На ручках дверей красовался логотип в виде орнамента, который, затейливо переплетаясь, образовывал четыре английские буквы: CORE. Я устроилась на заднем сиденье и начала задавать вопросы:
– Почему вы остановились, а не та машина, которая на меня наехала?
Мужчина, казалось, ждал этого вопроса:
– Если для вас это не принципиально, я бы хотел взять ответственность на себя. Можете назвать свои условия.
Условий у меня никаких не было. Хотелось только добраться до банкомата.
– Покажите, где ближайший банкомат, а потом отвезите в отель. Мне на работу к девяти.
Мужчина призадумался:
– Банкомат я вам, конечно, покажу. Но толку от него никакого.
– Почему? Здесь не принимают русские кредитки?
– Принимают. Но не в восемь утра.
Выдержав паузу, он предложил:
– Сколько вы хотели снять? Мне бы хотелось загладить свою вину.
Я не стала торговаться:
– Две.
Мужчина достал портмоне и отсчитал деньги.
– Здесь немножко больше, потому что одежду придется сменить.
Я не стала ломаться и взяла деньги. Оказалось, что мой отель всего в двух кварталах от того места, где со мной приключилась эта оказия. Проводив до дверей, мужчина пожелал мне поскорее оправиться от шока и посоветовал сходить на завтрак:
– В этом отеле неплохая кухня. Месяца два назад они привезли русского повара.
– Не знала, что русские повара пользуются популярностью.
– Они знают, как угодить соотечественникам, скучающим по привычной еде.
Мы распрощались, и мужчина двинулся к своей машине, стоявшей у обочины. В номере его машины было всего четыре цифры.
У меня в запасе был еще час, чтобы смыть грязь и приклеить пластырь на ссадины. Переоделась я быстро, взяла сумочку и вспомнила про деньги. Оказалось, что незнакомец выделил мне в качестве морального ущерба пять тысяч, которые я пообещала себе потратить правильно, то есть на косметику. Али приехал ровно к девяти, и я начала сомневаться в его арабском происхождении, потому что настоящие арабы не отличаются пунктуальностью. Подмигнув мне, как хорошей знакомой, он пропел что-то веселое по-арабски, и мы поехали работать.
Мы подъехали к жилому дому, где, как оказалось, и располагался наш офис. Офис в моем понимании – это нежилое помещение, где нет квартир, по крайней мере, на одном этаже. В арабском мире все устроено иначе. Дом был новый, с внутренним двориком и охраной, со светлыми мраморными полами в коридорах и свежими, еще пахнущими клеем дверьми. Квартир на этаже было около десяти, и в основном это были нормальные жилые помещения, куда жители приходили после работы, где они проводили свободное время, готовили еду и спали. Такое тесное соседство бизнеса с повседневной жизнью меня поразило. Дома все, что связано с бизнесом, было за пределами видимости и пристального внимания соседей. Поэтому мне пришлось какое-то время привыкать к местным порядкам.
Поделиться книгой: