Помоги проекту - поделись книгой:
Как я уже сказала, восхищало меня поначалу практически всё. Умиляли, хотя и казались немножко комичными, предупреждения типа: «Осторожно, мокрый пол!»
«Надо же, какая забота о людях!!!» – думала я. Много позже я поняла, что делалось это в основном для того, чтобы человек, который через несколько часов после уборки вдруг оказался в этом месте и упал, не смог бы претворить в жизнь своё желание засудить заведение, в котором помыли пол. Аналогичных ситуаций много: кто-то пролил на себя горячий кофе в забегаловке и засудил её за то, что его не предупредили, что кофе горячий. Сейчас на всех стаканчиках есть предупреждение: «Осторожно, горячее!» В 1995-ом году мама упала на улице в Бостоне, споткнувшись о корень дерева, вылезшего из-под земли и раздвинувшего плиты тротуара. Тут же подбежала женщина и сообщила моей маме, что готова быть свидетельницей в случае, если мама решит судить город. А суперинтендант здания, в котором мы жили, между прочим, наш соотечественник, почти что завидовал маме, предвкушая, как мы разбогатеем. И действительно, ведь на дереве не было таблички: «Осторожно, дерево!», так что шанс у нас был большой. Мы не стали никого судить – не хотелось, да и не до этого было, чем вызвали чуть ли не гнев суперинтендента. «Как можно ТАКОЙ case портить?!» – возмущался прекрасно усвоивший местные порядки сосед.
А сами американцы?! Совершенно новый тип людей, мне до этого момента не встречавшийся. Какой-то безграничный позитив, постоянный восторг, возможность радоваться всему, удивительная улыбчивость.
Однажды в Нью-Йорке Метью, его подруга из Уругвая и я перед Рождеством пошли в универмаг «Мэйсис». Там всё было сказочно красиво декорировано и вообще празднично: плавно двигались витрины с рождественскими сюжетами, было полно людей, к тому же можно было встретиться с Сантой. Так вот, огромная толпа людей, независимо от возраста, спешила это сделать. Пошли и мы. Это был такой тёмный, длинный коридор-лабиринт со звёздочками, огоньками, блеском. Всё двигалось, сверкало, сияло, переливалось, из-за каждого угла выбегали какие-то персонажи и интересовались: «Вы хотите увидеть Санту?» Народ восторженно отвечал: «Да!» Всё это сопровождалось рождественской музыкой и длилось настолько долго, что к концу лабиринта порядком надоедало. Потом мы посмотрели фильм про Санту. Во время фильма меня несколько удивила инфантильность здешних взрослых. Они раскачивались, подпевали, хохотали, сияли, но почему – мне было трудно понять. Казалось, что всё это никогда не кончится, но тут настал долгожданный момент, мы оказались перед какой-то дверью, неизвестно откуда выскочил весёлый паренёк и вполне серьёзно спросил: «Сколько вас?» Мы ответили, что нас трое, он подумал, прикинул и с видом, будто оказывает нам большую услугу, сказал: «Ну ладно, так и быть, проходите!» Потом мы опять шли по коридору до тех пор, пока из-за угла не выскочил очередной персонаж, который поинтересовался, хотим ли мы увидеть Санту. Мы, конечно же, захотели и, о чудо, Санта был согласен нас принять. Мы вошли в Сантин кабинет. Он нас усадил к себе на колени и спросил, что мы хотим. В это время нас сфотографировали и тут же предложили купить эти фото за огромную сумму. Мы, разумеется, не захотели. Санта потрепал нас по плечу, и мы ушли.
И вся эта процедура вызывала у большинства глубокую, чистосердечную, по-детски непосредственую радость, можно сказать – восторг. Я не переставала думать о своих замысловатых, скептических, временами циничных, знакомых и представляла себе, как бы они отреагировали на подобное развлечение. Они, конечно же, получили бы ничуть не меньше удовольствия, но предпочли бы это сделать в более экономном и эффективном режиме, затратив на мероприятие этак минут десять, пронесясь по лабиринту, оценив его красоту и разнеся это всё в пух и прах своими язвительными, ядовитыми и на мой вкус довольно смешными комментариями в адрес персонажей и, особенно, Санты с его кабинетом.
Много лет спустя, когда все детали американского образа жизни и менталитета были мне давно знакомы и меня уже почти ничего не удивляло, я всё-таки снова удивилась. Мой старший сын участвовал в шахматном турнире, проходившем в Орландо, в Дисней-уорлдe. Мы поехали все вместе, решив составить впечатление об этом немаленьком и немаловажном фрагменте американской культуры. Мне было понятно, как это заведение может быть завораживающим, развлекательным и интересным для детей. Но как группа взрослых может решить провести здесь свой отпуск, стоя в бесконечных очередях, покупая дорогую и крайне отвратительную еду, фотографируясь с Микки Маусом и катаясь на каруселях, и при этом быть в диком восторге, осталось для меня загадкой, а таких людей там было немало. У американцев надо учиться радоваться – этот дар существенно повышает качество их жизни.
Возвращаясь к своим первым дням в Америке, скажу, что я пыталась почувствовать Нью-Йорк во всём его разнообразии. Я истоптала его вдоль и поперёк, я ненасытно ходила по нему в день по двенадцать часов и побывала везде, где только могла: в Манхэттене, Бронксе, Бруклине, Квинсе, на островах. Мне было интересно всё, каждый район имел своё лицо: здесь – богатые, здесь – бедные, здесь – итальянцы, здесь – китайцы, здесь – финансисты, здесь – хиппи, здесь – студенты. Все эти совершенно разные, непохожие друг на друга маленькие райончики, каждый со своим колоритом, стилем, народом, магазинами, ресторанами, бытом, находятся в двух шагах друг от друга, но создаётся впечатление, что они вообще не сообщаются между собой. А какая библиотека, какие музеи! И какое гадкое метро!
Должна сказать, что особо прекрасен Нью-Йорк в тёплый весенний или летний день, когда цветут деревья, когда небо синее и безоблачное и под ослепительным солнцем один в другом отражаются, переливаясь всеми цветами, небоскрёбы; когда по улицам и паркам ходят толпы ярко и разнообразно одетых людей, многие валяются на газонах, везде – шары, развлечения, шум, гам, мороженое; всюду продаются одежда и женские украшения из самых необычных стран: костяшки, деревяшки, пластмасса, металл; и краски, краски – такое обилие красок. Типичная картина: огромный американец (метра под три) в майке без рукавов – мускулы напоказ – прогуливается с микроскопической собачонкой, настолько нарядно причёсанной и одетой, что ей могла бы позавидовать любая советская модница. Где-то жарят орехи, где-то мясо, где-то сосиски, где-то благоухают бублики, где-то религиозный митинг; кто-то колотит в барабан, а кто-то в кастрюли, кто-то танцует, а кто-то что-то орёт в чью-нибудь защиту (вероятно, тех, кто и так вполне защищён); и всё это в самых неожиданных местах с пробками и преградами. Я полюбила этот город раз и навсегда.
Время пролетело быстро. 19-го декабря я отправилась в Провиданс, где провела несколько дней у троюродной сестры и её мужа, а потом на пару дней – в Бостон к двоюродной тёте и гостившим у неё в то время двум моим кузенам из Еревана. Принимали меня все гостеприимно, помогали, как могли. Я многое смогла увидеть за короткое время.
27-го декабря самолётом Бостон – Нью-Йорк – Лос Анжелес я отправилась на западное тихоокеанское побережье Америки. В Нью-Йорке в аэропорту (между самолётами) у меня было четыре часа, которые я провела весьма оригинально. Я оказалась в огромном зале ожидания, где почти никого не было; Метью просил, чтобы я ему позвонила из аэропорта, чтобы он мог убедиться, что у меня не было трудностей с переходом из терминала ближних дистанций в терминал дальних дистанций (солидное расстояние), что я и сделала. Но говорить долго я не могла, не по карману было: я только собиралась ему сообщить, что всё в порядке. Он поинтересовался у меня, какой номер написан на телефонном автомате, я продиктовала и попрощалась. Напоследок он мне сказал: «Если автомат зазвонит – возьми трубку». Я не поняла, что он имеет в виду, но придвинула кресло и села. Скоро автомат зазвонил, я взяла трубку – это оказался он, и мы ещё обсудили детали моего полёта. От того, что можно ответить на звонок в автомате в гигантском пустом зале ожидания одного из самых занятых аэропортов мира, потом, усевшись в комфортабельное кресло, бесплатно поговорить сколько душе угодно, мне было забавно – вспоминались наши советские телефонные будки. Покидала я Нью-Йорк с грустью, но уверенная, что когда-нибудь сюда вернусь.
В Калифорнии меня встретила кузина и очень скоро превратилась из малознакомой родственницы в любимого и близкого человека. Всего за несколько дней мы настолько спелись, что начали, каждая в своём духе, друг друга терроризировать, причём обе понимали, что это знак особого расположения, и никогда друг на друга не обижались. Пожалуй, три с половиной месяца, проведённых у неё дома, были одним из самых беззаботных, весёлых, непредсказуемых периодов в моей жизни. У нас не было денег, но нам было радостно. Я никогда не знала, что мы будем делать через час (столь нетипичный для меня образ жизни, оказывается, мог быть очень приятным). Частенько около полуночи кузина вдруг решала куда-то пойти, не придавая большого значения моим жалким потугам к сопротивлению. Она настаивала: «Пойдём, пойдём, сделаем nice to meet you и вернёмся». И мы шли делать nice to meet you. В Лос Анджелесе мы познакомились со многими интересными армянами, которые нас опекали и, как могли, помогали.
Мы катались по всему Лос Анжелесу на старой полуполоманной машине, абсолютно не беспокоясь, что она может в любой момент развалиться прямо на дороге. Мало того, наши хорошие друзья жили на высоком холме, и, чтобы попасть к ним домой, надо было одолеть один квартал под углом семьдесят градусов, потом пересечь очень оживлённый проспект и снова взять ещё один квартал под таким же углом. Так вот, каждый раз по пути к ним происходило одно и то же. Кузина изо всех сил нажимала на газ, машина взлетала, но до конца холма не дотягивала и начинала сползать назад, а из капота начинал идти дым. Я уж не помню, бывали за нами машины или нет, но мы хохотали, вылетали из машины, профессионально открывали копот, нюхали, смотрели друг на друга и одновременно выносили вердикт: «Горит!» Потом ждали, пока дым рассеется, и повторяли всё сначала, и так много раз. Мы не теряли надежды, и в какой-то раз счастье улыбалось нам, и мы на полной скорости взлетали на вершину первого квартала, потом, не имея возможности затормозить на оживлённом проспекте, молниеносно пересекали и его. Потом опять нюхали, горело, ждали, и то же самое происходило со вторым кварталом. Трудно передать, каким это всё сопровождалось восторгом.
Как-то раз у меня было интервью в UCI (University of California, Irvine). Сама я доехать туда не могла, так что должна была везти кузина. До двух ночи у нас были гости, и мы волновались, что можем проспать, не найти дорогу, да и машина была не в самой надёжной форме. Мы решили, что лучше выехать в три часа ночи, ехать по пустым дорогам, чтобы было безопаснее и легче ориентироваться. Мы взяли одеяла, еду, одежду для интервью, карту и поехали. Добрались быстро, менее чем за два часа, нашли здание, запарковались рядом с ним, опустили сидения машины и легли спать, наслаждаясь романтизмом происходящего. Было уже пять утра, а интервью было назначено на 11:30. И вот, в 11:10 мы открываем глаза и видим, как, опираясь на небезызвестный капот нашей машины, женщина-полицейский выписывает нам штрафной билет, так как парковка была бесплатной только до одиннадцати часов. Не долго думая, кузина нежно и абсолютно виртуозно выводит машину из-под попы полицейской так, что та даже не понимает, что произошло и куда же ей надо положить наш ticket. Я с трудом успела на своё интервью, но настроение уже было таким приподнятым, что успех должен был быть гарантированным. После беседы профессор пригласил меня на ланч в столовую университета, там мы беседовали о моих планах и намерениях, и вдруг в середине серьёзного разговора я подняла голову и увидела кузину, носящуюся между рядами с едой и смотрящую на меня лукавыми глазами. Я весьма неприлично и неожиданно засмеялась, он подумал, что мой смех вызван формой макаронины. К сожалению, это повторилось ещё раз, и столь же неприлично, но макароны-то уже кончились.
Часто мы ходили в джаз-клубы, заказывали по чашке чая (в лучшем случае) и сидели там часами, наслаждаясь музыкой, а в заключении кузина общалась с музыкантами. Как-то в Studio City мы забрели в чудесный клуб под названием «The Baked Potato» («Печёная Картошка»). Там всегда выступали прекрасные группы, а название клуба объяснялось тем, что меню состояло из печёной картошки со всевозможными начинками и подливами (ветчина, грибы, сметана, авокадо, селёдка и так далее). Менеджером клуба был редкий добряк Джо с длинными волосами, собранными в хвост. Он заметил, что в клубе время от времени появляются две или три (иногда с нами шла наша подруга) жизнерадостные, с виду культурные, но, вероятно, неплатежеспособные молодые особы, которые пьют чай. Сперва он стал угощать нас печёной картошкой (это было безумно вкусно!), потом настоятельно советовать, когда нам стоит прийти в следующий раз (будет особо хорошая группа). Даже при полнейшем аншлаге у нас всегда были места. Мы не хотели злоупотреблять добротой Джо и подолгу в клубе не появлялись, тогда бедняга начинал беспокоиться. «Я волновался и всё думал, что же случилось с those crazy girls», – говорил он при виде нас, явно испытывая чувство радости и облегчения, что с нами всё в порядке. Он всё время хотел как-то нам помочь, но мы гордо отказывались от всего кроме картошки. Однако как-то раз мы всё же не выдержали. Это было в момент, когда мы давно не говорили по телефону с Ереваном. Он спросил, что бы мы больше всего хотели в эту минуту, мы сказали: «Позвонить домой». Он тут же связался с оператором AT&T и дал каждой из нас троих возможность поговорить. Это был настоящий подарок. А потом, когда мы уходили, он положил на наш столик деньги для официанта. «Девочки, вы поняли, что это оставленные нами чаевые?!» – отметила наша подруга.
Кузина моя – пианистка. В Америке она работала в нескольких музыкальных школах (преподавала и руководила), а также давала и продолжает давать частные уроки музыки. Вдобавок к музыкальному аспекту преподавания она обладает даром раскомплексовывать людей и делать так, чтобы мнение человека о себе существенно повысилось. В результате с годами у неё появилось много учеников; как-то в их числе оказалась весьма состоятельная женщина, чья собака получала необыкновенное удовольствие от уроков кузины – начинала издавать блаженные звуки. Тогда хозяйка, не чаявшая души в своём верном друге, решила попросить, чтобы кузина за солидную плату давала собаке уроки пения. Опыт удался на славу: все трое были довольны. Кузина также обладает даром преподавания музыки по телефону. Я сама убедилась в этом, когда недавно моему сыну была нужна помощь в выполнении довольно трудного школьного задания по музыке. Кузина подумывала об открытии своей музыкальной школы, и я настаивала, чтобы там были факультет обучения по телефону, скайпу и электронной почте и, конечно же, факультет для домашних (для начала) животных.
В Калифорнии я впервые в жизни побывала в доме престарелых – мы с кузиной иногда навещали бабушку её мужа. Это место производило грустное, если не сказать, гнетущее впечатление. Ослепительный, блещущий чистотой, комфортабельный, пропитанный и пронизанный самыми новыми изобретениями техники дом, по которому катаются в колясках ухоженные, одетые, причёсанные, наманикюренные старушки (редко попадаются старички), большинство из которых уже мало что помнят и понимают, и доживают свои дни с отрешённым выражением лица и номером на руке. Проживать в этом заведении было удовольствием не из дешёвых – тогда стоило $3000 в месяц (значит, сейчас намного дороже). Бабушке мужа моей кузины было 99 лет, но голова у неё работала отменно, с памятью было всё в порядке, она всем интересовалась и во всём хотела участвовать, а потому ей там было особо тоскливо. У кузины от жалости к ней разрывалось сердце, она хотела привести бабушку домой и ухаживать за ней, но родители мужа считали, что жизнь в этом заведении – в интересах бабушки. Она плохо слышала, но это не останавливало мою кузину, которая при каждом посещении на самую полную громкость активно обсуждала с бабушкой последние новости карабахской, а потом уже и иракской, войны.
Как-то я познакомилась с одним армянином, работающим в правительственном офисе Лос Анджелеса и занимающимся вопросами экологии города. И вот, этот человек пригласил меня на ланч, после которого вызвался показать мне новое кладбище мусора, которым он откровенно гордился. Вспоминая наш домашний мусоропровод, мусорную машину, которая появлялась в нашем дворе пару раз в неделю, запах мёртвых крыс, застрявших между этажами, я пришла в ужас от полученного предложения, но мне было как-то неудобно отказываться, и мы поехали. Кладбище мусора находилось между горами, а вид сверху был необыкновенный. Мы стояли на смотровой площадке, а где-то чуть ниже мирно работали несколько грузовиков, экскаватор и бульдозер. Эколог пытался мне показать, как мусор перемещается из грузовика ещё куда-то, но увидеть это у меня не получалось, несмотря на все старания. Потом мусор куда-то опускают, сразу же работает бульдозер, тут же сажают деревья и проводят газоотводные трубы (как мне объяснили, для гниющего мусора), газ сжигают, а энергию от мусорных похорон передают соответствующим компаниям. Было интересно, жаль, что самого мусора я так и не увидела!
Так как в городе Ангелов, в отличие от Нью-Йорка, я не могла никуда ходить пешком, то, когда кузины не было дома, я занималась поисками работы. Я разослала несусветное количество резюме. Обычно мне приходил стандартный ответ с благодарностью за проявленный интерес, в котором также отмечалось, что моё образование впечатляет, но мой туристический статус не позволяет пригласить меня на интервью. Но иногда мой статус не оказывался преградой, и меня всё же приглашали на интервью, причём в разные города и даже штаты. Так я побывала в Сан Франциско, Сан Хосе, Бостоне, Нью-Йорке, имела доклады в Марина Дел Рэй и Ирвайне.
В Сан Франциско мне было где остановиться. В одном из его пригородов в это время гостили у своей школьной подруги две наши приятельницы из Еревана. На интервью меня приглашали в понедельник, я попросила, чтобы билет взяли на утро субботы, благодаря чему мне довелось провести два прекрасных дня в одной из красивейших частей Америки – Северной Калифорнии. Хозяева дома, удивительно гостеприимные люди, многое нам показали, а подруга наших приятельниц стала и моей близкой подругой. Мы побывали в Стенфорде, Беркли и вдоволь насладились самим Сан Франциско – городом удивительной красоты. Он находится на берегу залива и при этом – весь на холмах, из-за чего его улицы – вертикальные зигзаги, непрерывные крутые подъёмы и спуски. С пиков этих зубчиков открывается необыкновенная панорама: с трёх сторон океан, мосты, маяки…
В понедельник утром за мной заехал, конечно же, very nice guy по имени Бум, один из тех, кто должен был меня интервьюировать. Он привёз меня в компанию, где я провела целый день, общаясь с её работниками, обсуждая, чем они занимаются, как я могу быть им полезна и как быть с моим иммиграционным статусом. Днём меня повезли в ресторан на ланч, а по окончании рабочего дня – в аэропорт. Чудесная поездка, доставившая мне кучу удовольствия, к тому же бесплатная!
Я вернулась в Лос Анджелес, и всё продолжилось своим чередом. Как только звонил телефон, кузина шутила, что вот сейчас я возьму трубку, скажу: «I greatly appreciate your interest» и опять куда-то полечу. За происходящим обычно с неизменным удивлением наблюдал вечно сидевший на диване и пьющий чай кузинин муж – добрый и красивый молодой американец. Он слушал мои разговоры на каком-то кошмарном английском и недоумевал, так как сам никогда в жизни не ездил никуда за «государственный» счёт. Компании оплачивали мой проезд, работники водили меня на обед, встречали в аэропорту и провожали. Улыбчивость и доброжелательность интервьюеров прямо-таки не знала границ. Весь этот несколько сюрреалистический в глазах советского человека процесс доставлял мне несусветную радость.
В школе я изучала немецкий, знание моего английского было ограниченным – сводилось к минимальному бытовому и профессиональному лексикону, причём с профессиональным было легче, так как за годы обучения в аспирантуре я начиталась западных журналов по специальности, да и профессия такая, что на помощь в качестве языка общения всегда может прийти язык программирования. В первое время, отправляясь на интервью, я сильно комплексовала по поводу его непрофессиональной части, но довольно скоро поняла, что зря, так как проходила она обычно примерно так:
– Hi, so nice to meet you. Thank you for coming.
– Hi, so nice to meet YOU! Thank you for having me.
– Great! Fine!
– Wonderful! Beautiful!
– Terrifc, miraculous!
– Simply unbelievable!!
И так, по нарастающей продолжалось до момента запихивания меня либо в лифт, либо в самолёт. Такая цепь восторженных эпитетов могла создать впечатление, что встреча со мной – это просто подарок для моего интервьюера, и он не понимает, как жил до этого судьбоносного момента своей жизни. Однако обычно этим всё заканчивалось, так как что-то во мне их не устраивало. Узнать, что именно, я не могла, так как больше никогда не общалась с этими людьми.
С момента прощания с папой в московском аэропорту меня не покидало интересное ощущение нереальности, ощущение того, что я оторвалась от себя, и всё это происходит не со мной, а с кем-то другим, а я только наблюдаю со стороны. Наблюдаю, как кто-то летит на очередное интервью, с кем-то встречается, что-то обсуждает на английском языке и вообще: кто-то в Америке (в разных городах и штатах! на разных побережьях! и без гроша в кармане!). И такое впечатление, что меня нет вообще или, вернее, моё обычное «я» смотрит на всё со стороны, глубоко тоскует по своим родным и трезво интересуется, что же, наконец, произойдет с той, за кем оно наблюдает. Да, настоящее «я» только тоскует и пишет письма, остальное – сон.
Всё же для работы туристический статус был большим препятствием. Уже кончался март, подходил к концу срок моей визы, а у меня пока не было никаких реальных предложений. Я подумывала, если ничего не получится, к концу срока уехать домой, так как переходить на нелегальный статус мне не хотелось. В это время в Америке было много людей, приехавших из Советского Союза по туристической визе и оставшихся. Многие из них рекомендовали мне либо попросить политическое убежище, либо выйти замуж. Политическое убежище тогда давали почти всем. Но я не могла даже подумать об этих вариантах. Как я могу просить политическое убежище, когда я провела счастливейшее детство дома и чудеснейшие годы в МГУ, которые, вдобавок, снабдили меня прекрасным бесплатным образованием? Как я могу выйти замуж не по любви? Я чётко решила (как и грозилась в посольстве), что останусь только, если законно найду работу и работодатель поменяет мой статус.
Хорошо, когда есть план! Но время поджимало, и я начинала нервничать, так как возвращаться мне не хотелось. Папа тоже нервничал, но верил, что всё образуется. В то время не было электронной почты, не было интернета, не было скайпа, не было надёжной почтовой связи; телефонная связь была дорогой и труднодоступной. Я писала домой подробнейшие письма, описывающие чуть ли не каждый мой шаг, писала как дневник, пока не найду едущего в Ереван человека, который согласится отвезти письмо. Благо, в Лос Анджелесе такие попадались часто.
Дома, в Ереване, папа жил этими письмами; он знал их наизусть, нумеровал, работал над ними, опять перечитывал, писал комментарии на полях. Как-то моя тётя (папина двоюродная сестра) написала мне, что когда бы они ни зашли к нам домой, папа сидит в кресле в центре комнаты, со всех сторон обложенный моими письмами, и так и ждёт с нетерпением (или, как любили шутить у нас дома после ляпсуса одного из футбольных комментаторов,
Первая неделя апреля оказалaсь переломной: три с половиной месяца неустанного поиска дали свои плоды. За одну неделю я получила четыре предложения: первое в Лос Анджелесе – из маленькой компании, занимающейся базами данных, второе в Ирвайне – из UCI (University of California, Irvine), где мне предлагали научную (postdoctoral) позицию, третье в Нью-Йорке – из начинающей компании, наиболее близкой по профилю к моей узкой специальности и четвёртое в Бостоне – из компании, занимающейся оценкой и моделированием производительности компьютерных систем с использованием искусственного интеллекта. Я оказалась перед трудным выбором: с одной стороны хотелось в Нью-Йорк, с другой стороны – научная университетская позиция гораздо больше привлекала меня и соответствовала моему нутру, с третьей же стороны – бостонская компания была гораздо более многообещающей с точки зрения разрешения моих иммиграционных проблем и профессионального роста. Пришлось изрядно поразмыслить, и сделать это мне помогли мои новые знакомые. Вместе мы решили, что самым правильным для меня будет согласиться на Бостон.
Осуществилось невероятное: компания взялась поменять мою туристическую визу на рабочую и взять меня на работу в момент, когда многие, давно проживающие в Америке люди, теряли работу! Ликовала я, ликовал папа, ликовали все мои знакомые. Не заставил себя ждать и брат. Он при первой же возможности прислал письмо, в котором предлагал учредить премию под названием: «Вся планета – мой дом!» и наградить меня ею.
Я ещё раз полетела в Бостон, подписала контракт и должна была приступить к работе, как только получу визу. Предполагалось, что это должно занять порядка восьми недель. Это были прекрасные дни, когда я просто наслаждалась жизнью, не пытаясь никому ничего доказать и не имея никаких задач, подлежащих срочному разрешению.
За это время я наткнулась на некоторые отличительные детали сугубо американской действительности. В частности, обнаружила, что в Америке можно найти соответствующий прибор или устройство абсолютно для всего. Приспособить что-то для употребления с целью, отличной от узко определённого предназначения, как это было принято у нас – такое просто не рассматривается. Для любого действия должно быть изобретено какое-нибудь весьма специализированное устройство. Можно себе представить удивление советского человека при виде двух маленьких штырей, созданных специально для держания кукурузы с двух сторон. А как насчёт ложки для кушания только грейпфрута, или устройства для отделения косточки именно авокадо, или прибора, помогающего кушать исключительно киви? Это выглядело полнейшим развратом. Ведь получи советский человек кукурузу, он, без сомнения, сразу нашёл бы, чем её держать. А грeйпфрут, авокадо и киви сами по себе были бы моментально без всяких причиндалов и без всякой жалости съедены.
Все перечисленные выше приспособления принадлежат к пищевой сфере, но не обделены и другие области жизни, причём дело не ограничивается только материальным миром, а с такой же полной покрываемостью распространяется на мир интеллектуальный и эмоциональный.
В магазинах можно найти молотки для забивания больших гвоздей, средних гвоздей, маленьких гвоздей; открытку, поздравляющую каждого конкретного человека с каждым конкретным событием от имени каждого конкретного человека и так далее, и тому подобное.
А раз есть прибор для всего, то почему бы не быть и подробному пособию для всего? Причём темы пособий распространяются далеко за пределы приборов и устройств. В книжном магазине легко можно найти руководства к действию типа: «Как искать работу», «Как не бояться», «Как растить детей», «Как отучить детей
Удивляло меня, сколь многие (даже из числа моих знакомых) пользуются услугами психолога или психиатра. Я не понимала, почему люди обращаются в такие заведения во многих случаях лишь для того, чтобы рассказать, что происходит в их жизни; почему многие глотают таблетки, чтобы лучше концентрироваться или чувствовать себя счастливее. Не понимала до поры до времени, до тех пор, пока на собственной шкуре не пришлось испытать, как человек может до этого дойти, или, вернее, как его могут до этого довести. Теперь знаю, больше не удивляюсь, но тогда, едва приехав из Советского Союза, где к таким специалистам обращались исключительно очень серьёзно больные люди, я ничего не понимала и не знала, в чём же смысл такой популярности этой сферы. Оставалось довольствоваться классическим анекдотом: «Встречаются двое: "Как дела?" – "Да вот, всё ничего, только под себя делаю". – "А ты пойди к психоаналитику!" – "Спасибо за хороший совет, обязательно пойду!" Встречаются те же через полгода: "Ну как, пошёл к психоаналитику?" – "Пошёл". – "Ну и что?" – "Всё здорово". – "Значит, уже не делаешь под себя?" – "Да нет, делаю, но теперь я горжусь этим!"». Вообще я заметила, что зачастую многие американцы гордятся или почти гордятся тем, чего в других частях света люди обычно стесняются, видимо, это массовое и заразительное достижение активной работы психоаналитиков.
Вспоминается, как после взрывов на финише бостонского марафона средства массовой информации были полны сообщениями о Чечне и чеченцах. Спустя несколько дней после этого трагического события моя подруга сидела в приёмной врача, долго и упорно (как и полагается) дожидаясь своей очереди. Там же были две женщины, которые довольно громко и эмоционально обсуждали происшедшее и через каждую пару слов говорили, что чехи – редкие сволочи. В какой-то момент подруга не выдержала и по возможности деликатно, извиняясь и оправдываясь, решила сообщить участницам разговора, что Чехия и Чечня – не одно и то же. «How do YOU know?» – последовал вопрос, сопровождаемый надменным взглядом.
Кстати, о книгах и чтении. Помню, как нас с кузиной забавлял тот факт, что её муж постоянно читал толстенную жёлтую телефонную книгу (Yellow pages). «Как же можно читать телефонную книгу?» – сокрушались мы. Правда, иногда он прерывал это занятие, вставал с дивана и совершал поступательное движение в направлении своего письменного стола. На наши удивлённые взоры и вопросы он отвечал: «I am going to organize my desk». Сокрушаясь и удивляясь, я даже не догадывалась, что именно буду читать сама в недалёком будущем. Как-то мне подарили книгу со списком ресторанов и их разносторонней оценкой (еда, декор, обслуживание, время ожидания и так далее). Такого типа книжек я до этого момента никогда не видела и стала с огромным любопытством изучать свой подарочек, каждый раз обнаруживая в нём что-то интересное, при этом ходить по ресторанам я не могла – не было ни денег, ни времени. Когда ко мне приехали родители, они тоже с любопытством заглянули в сборник. На протяжении какого-то времени папа не без удивления терпеливо наблюдал, что же с таким интересом читает его дочь, но в какой-то момент не выдержал и поинтересовался: «Это единственная книга, которую ты читаешь?» Ответ предполагался: «ДА!», но выговорить его я не смогла, так как было слишком смешно.
Другая интересная особенность: в Америке можно всё, что угодно, сперва купить, затем основательно употребить – поносить, поесть, попить, а уже после решить, что тебе это не нравится. Тогда товар, вернее, то, что от него осталось, несут обратно в магазин – сдавать. При этом, как правило, имеют дело с одновременно счастливо улыбающейся и виновато извиняющейся продавщицей, которая радостно принимает твой огрызок, окурок, остаток или ещё что-то в этом роде и говорит тебе, как для неё важно, чтобы покупатель был доволен. Как-то я покупала орехи, и обслуживавшая меня особо лучезарная продавщица стала мне объяснять, что я могу съесть сколько хочу орехов, но, если хоть один мне не понравится, то могу чуть ли не через месяц принести пустой пакет и получить назад мои деньги. Мне это показалось некоторым чересчуром, и я поинтересовалась у неё, а не злоупотребляют ли люди такими возможностями.
– Если и злоупотребляют, то только немногие, а в основном наши покупатели заботятся о нас и дают нам знать, как мы можем улучшить наш бизнес, и мы за это им благодарны, – объяснила ситуацию бесконечно позитивная, приветливая и заразительно весёлая продавщица с явной надеждой, что через полгода я обязательно верну ей хотя бы пустой пакет.
Несмотря на все доводы моего скептически настроенного ко всему американскому брата, возможность сдать купленный товар действует на меня весьма раскрепощающе, когда мне надо что-нибудь купить. Брат, который не зануда (по крайней мере, он так считает), никогда не упускает случая прочитать зажигательную лекцию на свежую тему: о том, что описанная ситуация является результатом того, что главный принцип общества, основанного на потреблении, производить всего гораздо больше, чем нужно; любым способом навязывать покупателю искусственную потребность, вызывать в нём максимальную заинтересованность и жадность и играть на дешёвых распродажах, которые ни о чём другом не свидетельствуют, кроме как о непомерно вздутых прежде ценах. Даже если это так, всё равно это намного лучше, чем «не так». А «не так» – это как случилось со мной пару лет назад в Ереване, когда я в труднопереносимую сорокоградусную жару пыталась купить вентилятор. Я побывала в нескольких хозяйственных магазинах, но ни в одном вентиляторов не было. И вот, наконец, где-то на окраине города мне повстречался один-единственный.
– Извините, пожалуйста, если я куплю этот вентилятор, но дома окажется, что он нехорошо охлаждает, могу я его вернуть? – решила я уточнить у продавца, так как находилась в обществе, видимо, по мнению моего брата, основанном на исключительно морально-интеллектуальных принципах, так что законы купли-продажи могли здесь отличаться.
– Что за чушь ты несёшь??????? С таким отрицательным подходом, как у тебя, ни один прибор не будет работать!!!! – заорал на меня продавец.
– Причём подход? Это – вентилятор, не психологический же объект??? – попыталась я неуверенно возразить.
– Вот, смотри, работает, и нечего такой негативизм разводить, а не хочешь – уходи, вентиляторов больше нигде нет, иди, умри от жары, – бушевал возмущённый продавец, который по шкале моего брата, вероятно, считался приветливым моралистом и галантным интеллектуалом.
Пришлось купить, но в корне неверный подход свою роль сыграл: вентилятор, явно обиженный недоверием, действительно охлаждал, только если человек находился от него на расстоянии нескольких сантиметров. По сей день стоит он в качестве объекта без назначения. Продавца же я вспоминаю часто – каждый раз, когда несу сдавать товар обратно в магазин.
Размышляя о различиях бизнес-моделей в двух странах, я невольно вспоминаю статью из журнала «Экономист», попавшуюся мне несколько лет тому назад. В ней автор довольно-таки метко сравнивал, как происходят деловые сделки в Америке и в России. Если в Америке два бизнесмена, встретившихся с целью заключения делового договора, расходятся оба довольные, то это означает, что сделка удалась. В России же либо оба довольны не бывают, либо, если вдруг такое случилось, то оба недоумевают, что же пошло неверным путём в процессе переговоров и почему противоположная сторона тоже довольна.
Меня удивляла послушность американцев, благодаря которой во многих случаях общество функционирует гораздо эффективнее: никто не лезет куда не надо, никто не нарушает законов, по крайней мере, на первый взгляд. Если при входе в самолёт приглашают людей с билетами с двадцатого по двадцать пятый ряд, то тут же выстраивается очередь, состоящая из людей только с такими билетами и располагающихся на почтенном расстоянии друг от друга (а помните, как мы попадали в самолёт?). Если на концерте, в театре или в кино, имеются свободные места в передних рядах, то людям, сидящим в задних рядах, откуда всё видно намного хуже, и даже тем, кто сидит за какой-нибудь колонной и почти ничего не видит, почему-то даже в голову не приходит пересесть на пустое место. Самое ужасное нарушение правил общественного поведения, которое здесь может совершить школьник или студент, – это либо списать что-то у кого-то, либо дать списать другому. Называется это явление страшным словом CHEATING и карается самыми строгими наказаниями. Помните, как во время любого экзамена или любой контрольной весь класс делился на тех, кто списывал и тех, кто давал списать, при этом все были довольны? Как-то мой приятель, врач-американец, жаловался мне, что нет пациентов хуже советских. Такое утверждение меня несколько удивило, я подумала, что у нас организм как-то не так устроен или органы в запущенном состоянии. Оказалось, такая точка зрения сформировалась у моего приятеля на основе богатого опыта: «Если советскому пациенту прописываешь две таблетки лекарства в день, то можно со стопроцентной уверенностью утверждать, что он будет принимать либо одну, либо три». Да, творческий подход к лечению здесь явно не котируется!
Среди прочего американского забавно было обнаружить, как интересно здесь в школах преподаётся математика. С самого детства, с начальной школы, ученикам прямым или косвенным образом внушается, что математика – это некий Монстр, которого надо бояться, а если вдруг кто не боится – он странный (weird). Для того, чтобы заботливо и гуманно минимизировать самими же учителями внушаемый детям страх, существует целая методика преподавания, которая прибегает ко всевозможным отвлекающим и развлекающим инструментам, наглядным пособиям, дидактическим материалам и трюкам, как то: конфетки, сложносокращённые слова, пословицы, поговорки и многое другое.
Существенным методическим инструментом тут являются конфетки M&M’s. С их помощью можно доходчиво объяснить и графы, и алгебраические уравнения. Они превращают процесс обучения в очередное развлечение, с ними гораздо легче и вкуснее возиться, чем с пресловутыми
Как-то меня попросили помочь ученикам средней школы с домашним заданием. И вот, пришли ко мне семиклассники школы с весьма котирующейся репутацией и сообщили, что у них трудности с умножением и делением положительных и отрицательных чисел. Я облегчённо вздохнула, понадеявшись, что справлюсь, и начала объяснять, что когда знаки у множителей одинаковые – результат положительный, а когда знаки разные – результат отрицательный. Однако уже на пятом слове я почувствовала, что наткнулась на полное непонимание. Мне даже показалось, что я что-то не то сказала, так как ученики смотрели на меня так, будто я несу последнюю чушь. Я поинтересовалась у них, как же им это объяснили на уроке математики. И вот, что я услышала:
– Если первое число положительное, то это хорошие вещи, если отрицательное – это плохие вещи; если второе число положительное, то это хорошие люди, если отрицательное – это плохие люди. И вот общее правило: если хорошие вещи случаются с хорошими людьми – это хорошо (положительный результат), если плохие вещи случаются с хорошими людьми – это плохо (отрицательный результат), если хорошие вещи случаются с плохими людьми – это плохо (отрицательный результат), если плохие вещи случаются с плохими людьми – это хорошо (положительный результат), – аккуратно выложила мне старательная ученица, губки бантиком, юбочка – короче невозможно.
– Что? – взвыла я, еле не свалившись со стула.
Девочка искренне недоумевала: если я пришла, чтобы ей помочь, неужели я не знакома с этим простым и понятным, прямо-таки очевидным жизненным правилом? Она растерянно молчала, не зная, что добавить. Ей на помощь пришла находившаяся в комнате завуч.
– Да, это их так учат, чтобы было легко запомнить, – объяснила она.
– Хорошо, забудем математику, а как с моралью относительно последних двух случаев? – поинтересовалась я.
– Ну, это немножко провокативно, есть по этому поводу разногласия, – в один голос сказали ученица и завуч.
– Ладно, а как ты посчитаешь 3 раза (-5)? – поинтересовалась я.
– А, ну 3 раза (-5) – это легко. 3 – положительное, значит хорошие вещи, (-5) – отрицательное, значит плохие люди. Когда хорошие вещи случаются с плохими людьми, это плохо. Значит результат отрицательный. Осталось умножить 3 на 5 будет 15. Значит ответ – (-15), – объяснила мне девочка.
Действительно: безупречно, чётко, понятно, коротко, а главное – близко к жизни. Очередной пример того, как важно вооружиться понятным и однозначным алгоритмом, описывающим, как делать что-то шаг за шагом.
Дело было в среду, до выходных я не могла прийти в себя от полученного урока математики вкупе с этикой. В воскресенье мы были в гостях у друзей, чьи дети учились в престижных частных школах. В полной уверенности, что уж им-то материал преподносится в несколько менее бытовом виде, и к тому же, рассчитывая на оглушительный успех юмористической истории, я рассказала всем, что была в школе и узнала, как там умножают и делят отрицательные и положительные числа. Я опрометчиво заявила, что ни один из них никогда в жизни не узнает, какой для этого существует способ. Каково же было моё изумление, когда сын наших друзей не задумываясь выпалил:
– Друг моего друга – мой друг. Друг моего врага – мой враг. Враг моего друга – мой враг. Враг моего врага – мой друг.
Ничего не скажешь! Тоже блестящий вариант морально-математической заповеди.
Недавно я смотрела по телевизору теннис. В перерыве брали интервью у какого-то спортсмена. Он пытался объяснить, при каком поведении спортсмен – good guy, а при каком – bad guy. Мама проходила мимо и краем уха услышала эту часть разговора.
– Наверно, урок математики, – прокомментировала она.
А чего стоит волшебное слово PEMDAS!!! Так ученики запоминают порядок арифметических действий: Скобки (Parentheses), Степени (Exponent), Умножение (Multiplication), Деление (Division), Сложение (Addition), Вычитание (Subtraction). Так что, если кто испытывает трудности при выполнении арифметических действий, может не волноваться и, главное, не перенапрягать аппарат мышления. Достаточно просто запомнить вполне естественное слово ССУДСВ, обогатить им великий могучий русский язык и без труда ориентироваться, что и в каком порядке надо вычислять.
У меня было много поводов убедиться в том, что доведённый до стандартной методики подход к преподаванию математики скорее является спасительной соломинкой для многих учителей, которые сами побаиваются непонятного Монстра. Тому свидетельство – многочисленные развлекательные рассказы некой моей подруги-математика, по совершенно случайному совпадению окончившей аспирантуру МГУ в тот же год, что и я. Так вот, дети моей подруги учились в весьма приличных (по сравнению с другими) школах. Тем не менее, хорошо же тем, у кого дома есть математик, а как же быть остальным…
Школа, в которой учились дети моей подруги, была до зубов оснащена последним словом техники. И вот, когда в каждом классе была установлена Умная Доска (Smart Board) – доска, на которой даже писать не надо: надо просто тыкать и переставлять пальцем буквы и цифры, – администрация школы, непомерно гордившаяся приобретённым новшеством, пригласила всех родителей на открытый урок для демонстрации богатства и мощи школы. Подруга моя идти не хотела, но ради ребёнка пошла. Класс был битком набит родителями, доска светилась, как прожектор, и слепила всех, кто на неё смотрел.
– Сегодня – 104-ый день школы. Придумайте, как складывая и вычитая числа, можно получить 104, – обратилась к детям взволнованная и ожидающая полнейшего триумфа учительница.
А потом она предупредила родителей, что надо быть готовыми к сложным вариантам.
Один за другим дети предлагали: 104+0, 105-1, 50+54 и так далее, но тут поднял руку один мальчик, и учительница радостно (предвкушая УРОВЕНЬ) вызвала его.
– 4000-1500, – сказал мальчик.
– Хорошо, дальше? – записывая первую операцию, спросила учительница.
– Минус 200, – продолжал мальчик.
– А дальше? – прозвучало с нарастающей гордостью, отражённой в интонации.
– Минус 6.
– А дальше?
– Плюс 100, – завершил мальчик.
– Хорошо, следующий? – сказала учительница и быстро перешла к очередному варианту 100 + 4.
Все родители слушали с гордостью, не отвлекаясь. Подруга заволновалась, но никто на это не обратил внимания. Она решила подойти к учительнице после уроков, дабы не смущать её.
– Извините, а на Умной Доске предполагается писать умные вещи или нужно довольствоваться тем, что Доска умна?
– Почему? Я что-то не то написала?
– В предпоследнем варианте ответ был далёк от правильного.
– Ой, ну я не могу так быстро считать, – чистосердечно сказала милая учительница.
– Ну тогда может лучше ограничиваться однозначными или хотя бы двузначными числами? – предложила подруга.
– Да, вы правы, – с готовностью согласилась учительница.
Во время очередного открытого урока учительница сформулировала задачу: как с наименьшим количеством монет набрать определённую сумму? Дети стали делать это творчески и по-разному, но учительница решила навязать им какой-то непонятный метод, типа перебора, где можно было начинать с любой монеты.
После урока подруга подошла к учительнице.
– Всё же этот метод довольно неоднозначный, – по возможности тактично сказала она.
– Неоднозначный?! Конечно!!! Мы же говорим о математике! Ведь вся математика – это неоднозначность! О чём ещё математика может быть??? – с необыкновенным пафосом выступила учительница в защиту единственной точной науки.
Подруга растерялась и ушла.
Поделиться книгой: