ИРИНА РАТУШИНСКАЯ
ВНЕ ЛИМИТА
Избранное
И. ГЕРАЩЕНКО
О ИРИНЕ РАТУШИНСКОЙ
Ирина Ратушинская родилась 4 марта 1954 года в Одессе в семье польских дворян, чудом уцелевших при советской власти и хорошо к ней приспособившихся.
Детство и школьные годы были для Ирины очень тяжелыми. Очевидно для нее от рождения был неприемлем образ мысли советского человека и коммунистическая религия. Все попытки воспитать из нее строителя коммунизма как со стороны родителей, так и со стороны школы приводили к конфликтам, но, поскольку в школе Ирина училась хорошо, эти конфликты не заходили слишком далеко.
С ранних лет Ирина верила в Бога, и эта вера, а не атеистическое семейное и школьное воспитание, формировали и сохраняли ей душу.
В 1971 году она поступила в Одесский университет. Ее студенческие годы прошли мягко и радостно. С первого курса Ирина стала зарабатывать себе на жизнь, и этот конец финансовой зависимости от родителей облегчил ее существование.
На физическом факультете, где она училась, еще сохранялись остатки хрущевской оттепели, кроме того физика и математика даже в СССР сравнительно независимы.
В 1976 году ласковые студенческие годы закончились, и началась работа, сначала учителем физики и математики в школе, затем ассистентом на кафедре физики в Одесском пединституте.
Столкновения с КГБ у Ирины начались рано. Еще в 1972 году ее пробовали вербовать в осведомители КГБ и, получив решительный отказ, долго пугали и угрожали, но тогда дело кончилось только угрозами.
В 1977 году в одном из одесских театров состоялась премьера спектакля. Ирина была одним из авторов этой пьесы. После премьеры показ спектакля был запрещен, а всех, кто был связан с ним — стали таскать в органы, усмотрев в спектакле антисоветские настроения.
В то время Ирина уже работала в пединституте. Ей предложили войти в состав экзаменационной приемной комиссии, объяснив, что к евреям-абитуриентам следует применять особые требования. Ратушинская отказалась, и через некоторое время была вынуждена уйти с работы.
Стихи Ирина начала писать рано, но сначала — в основном шуточные, к которым серьезно не относилась. Ощущение поэзии как призвания — пришло к ней, примерно, в 1977 году…
… В 1979 году Ирина стала моей женой и переехала в Киев. Советский образ жизни был равно неприемлем для нас обоих, и мы решили покинуть СССР. В 1980 году мы обратились в ОВИР, но получили отказ.
Ни я, ни Ирина не хотели мириться с существующим в СССР беззаконием. Первое правозащитное письмо, которое мы написали, было обращено к советскому правительству по поводу незаконной ссылки академика Сахарова.
В августе 1981 года Ирину и меня вызвали в КГБ, где нам угрожали арестом в случае, если мы не прекратим правозащитную деятельность. От Ирины потребовали, чтобы она перестала писать стихи.
Вскоре последовали репрессии. 5 ноября 1981 года меня уволили с работы и работать по специальности я уже не смог. Наша семья оказалась лишенной средств к существованию, зарабатывали на жизнь как придется: ремонтировали квартиры, я подзарабатывал слесарной работой.
10 декабря 1981 года во время демонстрации в защиту прав человека на Пушкинской площади в Москве Ирину и меня арестовали. Дали по десять суток. Первый срок Ирины — в Бутырской тюрьме.
19 апреля 1982 года нас пытались отравить, опрыскав двери нашей квартиры ядом. Нам повезло: злоумышленников в штатском случайно спугнули. Ирина, я и еще три человека отделались легким отравлением…
Когда в августе 1982 года нам предложили батрачить на уборке яблок, мы охотно согласились, нуждаясь в заработке. О том, что это предложение исходит из КГБ, я узнал уже потом, после ареста Ирины. Для КГБ эта наша работа была очень удобна: мы работали в бригаде шабашников, из которых планировали выжать нужные показания под угрозой, что им не заплатят за работу.
Ирину арестовали утром 17 сентября 1982 года и в наручниках увезли в следственную тюрьму КГБ — тюрьму, в которой в годы оккупации Киева фашистами томились узники Гестапо.
Сентябрь 1982[1].
I
«И я развязала старый платок…»
И я развязала старый платок — И тотчас ко мне пришли Четыре ветра со всех дорог, Со облаков земли. И первый ветер мне песню спел Про дом за черной горой, Про заговоренный самострел Мне рассказал второй. И третий ветер пустился в пляс, И дал четвертый кольцо. А пятый ветер пришел, смеясь — И я знала его в лицо. И я спросила: — Откуда ты И кто мне тебя послал? А он вгляделся в мои черты И ничего не сказал. И я прикоснулась к его плечу — И всех отпустила прочь. И этот ветер задул свечу, Когда наступила ночь. «Не надо просить о помощи…»
Не надо просить о помощи. Мир этот создан мастерски. Что будет — зачем загадывать, А горечь уже прошла. Пойду отражаться полночью В пустых зеркалах парикмахерских И многократно гаснуть С другой стороны стекла. На грани воды и месяца Не задержу мгновение, Шагну, запрокинув голову, Ладонью скользну в пустоту. И стану случайным отблеском, Мелькнувшим обманом зрения — Как отражение девочки, Которой нет на мосту. 70-е гг.
«Я напишу о всех печальных…»
Я напишу о всех печальных, Оставшихся на берегу. Об осужденных на молчанье — Я напишу, Потом — сожгу. О, как взовьются эти строки, Как запрокинутся листы Под дуновением жестоким Непоправимой пустоты! Каким движением надменным Меня огонь опередит! И дрогнет пепельная пена, Но ничего не породит. «Не исполнены наши сроки…»
Не исполнены наши сроки, Не доказаны наши души, А когда улетают птицы, Нам не стыдно за наши песни. Мы бредем сквозь безумный город В некрасивых одеждах века, И ломают сухие лапки Наши маленькие печали. Безопасные очевидцы — Мы не стоим выстрела в спину, Мы беззвучно уходим сами, Погасив за собою свечи. Как мы любим гадать, что будет После наших немых уходов! Может, будут иные ночи — И никто не заметит ветра? Может, будет холодным лето — И поэтов наших забудут? И не сбудутся наши слезы, И развеются наши лица, И не вспомнятся наши губы — Не умевшие поцелуя! Неудачные дети века, Мы уходим с одним желаньем — Чтобы кто-нибудь наши письма Сжег из жалости, не читая. Как мы бережно гасим свечи — Чтоб не капнуть воском на скатерть! «Сквозь последний трамвай протолкаюсь…»
Ю. Галецкому
Сквозь последний трамвай протолкаюсь — во славу ничью, И последнего герба медяшка уже отдана, И последнюю очередь отстою — И не буду знать, что это она. И забуду, а это значит — прощу, А потом для мальчика о циклопьей стране В старой книжке с кириллицей отыщу Непутевую сказку — и сын не поверит мне. Онемел мой апрель под наркозом последних дел — Тяжело вздохнуть — и выдохнуть тяжело. Но с грифончиком, что невесть откуда к нам залетел, Я зайду попрощаться, поглажу ему крыло. «Самый легкий мне дан смех…»
Самый легкий мне дан смех, Самый смертный мне дан век, Самый вещий мне дан свет — Накрахмаленный вхруст снег. И ни папертью, ни конем, Ни разбитой стекляшкой вен — Не унять остыванья в нем До четвертого из колен. И куражится хриплый смерд, Ветхой сказочки не щадя — Как до плахи простелен след По заплаканным площадям: «Выдыхай-выдыхай слова — Не впервой городить кресты! Ай горячая голова — Кабы горлышку не простыть!» Вот и замкнут мой первый круг: В опозореннейшей из стран Самый честный поэт — друг, Самый грубый солдат — страж. Так и жить — на едином «нет», Промерзать на любом углу, Бунтовать воробьем в окне — Птичьим пульсом — да по стеклу! И не ведать — кому прочесть, Несожженный листок храня… Изо всех обреченных здесь — Есть ли кто счастливей меня? «Ах какая была весна!..»
Ах какая была весна! Весь апрель — под знаком вокзала. Как преступно она дрожала — Вкось заброшенная блесна! Деревянную крестовину Вышибала настежь — луной, Шла бессонными мостовыми, Тень раздваивала за мной. … … … … … … … … … … … … Узнаешь ли — листок с оскоминой, Старой музыки бледный круг, Смех соленый да свет соломенный — Не разнять окаянных рук! Как вступала свирель приливами, Как отлив горчил — не беда. До чего мы были счастливыми В двух неделях от «навсегда»! Как отважно читали повесть С эпилогом про сладкий дым… Он ушел, тот весенний поезд. Слава Богу, ушел живым. «А рыбы птицами мнят себя…»
А рыбы птицами мнят себя, Не ведая облаков. Они парят — сродни голубям — Над пальчиками цветов. И есть у них рожденье и смерть, И есть печаль и любовь, Морские кони, вода и твердь. А нет одних облаков. «Есть далекая планета…»
Есть далекая планета. Там зеленая вода, Над водою кем-то где-то Позабыты города. В мелких трещинах колонны, Теплый камень — как живой, Оплетенный полусонной Дерзко пахнущей травой. Между белыми домами Чутко дремлет тишина. Смыты давними дождями С тонких башен письмена. А планета все забыла, Все травою поросло. Ветер шепчет — что-то было, Что-то было — да прошло. А весна поет ветрами, Плачет медленно вода. И стоит над городами Небывалая звезда. Умудренно и тревожно Смотрят рыбы из реки, В темных травах осторожно Пробираются жуки. Птицы счастливы полетом, Вечно светел белый свет… Может, снова будет что-то Через много-много лет. «Мимо идущий, не пей в этом городе воду…»
Мимо идущий, не пей в этом городе воду — Насмерть полюбишь за соль С привкусом лета! Не преклони головы — остановятся годы. Ты не прошел по Тропе. Помни об этом. В добрых домах не позабудь цели, Не уступи мостовых. Пыльное счастье… Слышишь, как тихо? Но ангелы улетели. Сердце твое вне их уже власти. Женской руки не целуй в человеческой гуще: Бойся запомнить апрель — Запах перчаток! Знаком Тропы да пребудет твой лоб опечатан, Гордыми губы да будут твои, Мимо идущий! Не возлюби. «— Скажи мне правду, цыганка…»
— Скажи мне правду, цыганка, К чему мне приснился ветер? — Неправда. Он тебя любит. А ветер снится к дороге. — Скажи мне, цыганка, правда — У нас судьба на ладони? — Дай руку. Он тебя любит. А это — к дальней дороге. — Цыганка, скажи, к чему же У нас догорела свечка? — А это к скорой разлуке И самой дальней дороге. — Цыганка, скажи, что это Неправда! Скажи, цыганка, Что это не та дорога! — Не бойся. Он тебя любит. «Я вернусь в Одессу, вернусь…»
Я вернусь в Одессу, вернусь — Я знаю когда. Я знаю, как это будет: вечер и плеск. Как легко выходить из моря, Когда вода Теплым камешком шевелит. Как легко выходить без Ложной памяти — Стоит ли плакать, вот и домой. Вот эти две скалы — их никто не взрывал. Стоит ли так бежать — Бог с тобой! Все хорошо — дыши — здесь перевал. Здесь уже не достанут — Дыши — помнишь траву? Красная пыль обрыва. Вечер и плеск. Здесь вода ничего не весит. Но я живу. Вот и тропинка вверх. Как легко выходить здесь. 11. 9. 81.
«Ни в топот твоего коня…»
В. Н.
Ни в топот твоего коня Не брошусь, Ни вослед не гляну. Не дрогну, зажимая рану — И кандалы не прозвенят. Не поменяться городами — Своя судьба, своя сума. И сводит губы холодами Жестокой выучки зима. Что ж, за руки! Уже немного Отпущено на суету. Избравшего свою дорогу Превыше спутников почту! Как знать, кто уцелеет в битвах? Но про тебя был вещий сон… Моя вечерняя молитва Вся состоит из двух имен. 31. 10. 81
«Отпусти мой народ…»
— Отпусти мой народ. (Нет моего народа). — Отпусти в мои земли. (Нет земель у меня). — А иначе мой бог (Я не знаю Бога исхода) — Покарает тебя, И раба твоего, и коня. Посмотри — Я в змею обращаю свой Посох (О, я знаю — твои жрецы Передразнят стократ!) — Не чини мне преград, Ибо мне этот путь Послан. (О, я знаю — мне не дойти.) — Да не сверну назад. «Почему…»
Почему Половина побегов — во сне? (О, не бойся — не настигают!) Темнота пересохла. Дожить бы! Но в завтрашнем дне — Половина другая. От живых, что холодными пальцами правят судьбой, Из ловушки зеркал, Что, как устрицы, жадные створки Приоткрыли — беги! Не печалься, что там — за тобой. За тобой ничего. Вот они уже рвутся на сворке. По пустыне асфальта, По тверди — Нестынущий след Оставляя, Сбиваясь, Защиты просить не умея — Мы уходим, бежим, задыхаемся… Нет Впереди Моисея. «Вот он над нами — их жертвенный плат…»
Вот он над нами — их жертвенный плат, Мазаный кровью. Выйди пророчить мор и глад — Никто и бровью… Стоит ли спрашивать, что тебя ждет На повороте? Молча Кассандра чаю нальет, Сядет напротив. Молча постелет, Заштопает рвань, кинет на кресло, Молча разбудит в бездонную рань И перекрестит. Нет еще колера для твоего Смертного флага. Больно уж молод — да что ж, ничего! Гож для ГУЛага. 3. 11. 81
«Что-то грустно, и снов не видно…»
Что-то грустно, и снов не видно. Не дождусь рассвета и встану, И надену свой старый свитер, И уйду собирать каштаны. Карий глянец косматых парков — Ни за что ни про что награда — Бесполезней царских подарков И бездомней ветра и града. Ах, невысохшие цыплята! Пересмеиваются — кто подымет? И толпятся стволы как шляхта — В пышной щедрости и гордыне. Разорившись, пустив по ветру Горы золота, звон и пламя — Ни единой не дрогнут веткой Под калеными холодами! Прорастая сквозь юг России Из расстрелянных поколений — Не допустят пасть до бессилья Гефсиманских слез и молений. Не позволят забыть осанку, Не изменят и не устанут. Я за тем и приду спозаранку, Я приду собирать каштаны. 5. 11. 81
«Сколько мне ни приходится смахивать снег…»
Сколько мне ни приходится смахивать снег С беспризорных скамеек — Но я не привыкну к вашей зиме, Хоть иной не имею. Я не стану убийцу отчизною звать — И другой не желаю, и этой. Не признаю ваш суд, Не приму от раба благодать — У раба ее нету. И любую облаву раскиньте — уйду, И убейте — с пути не вернете. И подслушайте, что там — В последнем бреду — Все равно не поймете. 2. 12. 81
«Ну возьми же гитару…»
Ну возьми же гитару, Возьми на колено свое, Как ребенка — И струны потрогай. И склонись к ней щекою, И гриф охвати, как копье — Всей рукой. Остальное от Бога. Через несколько дней Я забуду мотив и слова И уйду В сумасшедшее лето. Мне охватит колени волной — И морская трава Перепутает Вечер с рассветом. А потом — За снегами снега — Все тесней и тесней Полетят На опальные крыши. И за сотни ненужных земель И потерянных дней Неужели Тебя не услышу? Я с твоей телеграммой В пути разминусь, прилечу — И на миг Задохнусь у порога… Ну возьми же гитару, Настрой — И помедли чуть-чуть. Помолчим Перед дальней дорогой. «Не для меня византийский наклон…»
Не для меня византийский наклон Лика. В ересь впаду — подбородок превыше Плача. Ты, мой ручной, уж не думаешь ли — Стану Горе являть, ублажая судьбу Воем? В прах упадать — не моему Стану! Да не предстану, разлуку свою Пряча. Бутырские воробьи
Вот и снег загрустил — Отпусти обессиленный разум, Да покурим-ка в форточку, Пустим на волю хоть дым. Прилетит воробей — И посмотрит взыскательным глазом: «Поделись сухарем!» И по-честному делишься с ним. Воробьи — они знают К кому обращаться за хлебом. Пусть на окнах двойная решетка — Лишь крохе пройти. Что за дело для них, Был ли ты под судом или не был! Накормил — так и прав. Настоящий судья впереди. Воробья не сманить — Ни к чему доброта и таланты. Он не станет стучать В городское двойное стекло. Чтобы птиц понимать, Надо просто побыть арестантом. А коль делишься хлебом — Так значит и время пришло. 11—20. 12. 81
«Сия зима умеет длиться…»
Сия зима умеет длиться, И нет болезни тяжелей. И чашу декабря — налей! — В слепых домов лепные лица Плеснуть — застынет на лету! И грянет голосом студеным, Снежком в окно — стекольным звоном — Но звон увязнет за версту. И вновь под белыми мехами, Под ватным бредом за окном — Неизлечимое дыханье О винограде вороном. «На моей печи…»
На моей печи Не поет сверчок. У меня в ночи Лишь огня клочок. На моем плече Не ночует плач. На моей свече Язычок горяч! От ее луча Мне печали нет… Поворот ключа. Через час — рассвет. «Как стеклянный шарик — невесть куда закатиться…»
Как стеклянный шарик — невесть куда закатиться, Уж кто-кто, а они всегда пропадают бесследно. В самом трудном углу не найти — лишь пыль на ресницах, Паучок в сундуке да кружок от монетки медной. Закатиться, я говорю, где никто не достанет — Там стеклянные шарики катятся по ступеням, То ли сумерки, то ли ветер между мостами — Словом, странное место, где я не отброшу тени. Выше горла уже подошло: закатиться — Ото всех углов, сумасшедших лестниц и комнат! Не писать, не звонить. Ну разве только присниться, Как потерянная игрушка, которую днем не вспомнят. 31. 12. 81
«Под черным зонтиком апреля…»
Под черным зонтиком апреля Промокнуть к вечеру успев, С гусиной кожей онемев, Вернуться в дом, чтоб отогрели, И отругали за разбой, И в бабушкин платок укутав, Сказали: «Впрочем, Бог с тобой! Какие могут быть простуды У этих лайдаков? Апрель! Пей молоко и марш в постель!» Но «марш» лукаво затянуть, И под шумок забраться в кресла — И в королевском праве детства Над томом Пушкина заснуть. 10. 1. 82
«С польским грошиком на цепочке…»
С польским грошиком на цепочке, С ветром шляхетским по карманам По базару иду, базару Против солнца, сегодня в полдень. Я молчу почти без акцента: Не прицениваюсь, не торгуюсь, Потому что солнце слезится То зеленым — а то лиловым, Ударяет в голову звоном, Как цыганское ожерелье, Как медведь, под бубен по кругу Ходит, грошики собирает. Вот я кину свой грошик в шляпу, Обезьянка мне вынет счастье — И пошлю я его по ветру, Не читая. А что с ним делать, Раз кириллицей — мое счастье? Разве только пустить на волю… Ох, оно б меня отпустило! 16. 1. 82
«В идиотской курточке…»
В идиотской курточке — Бывшем детском пальто, С головою, полной рифмованной ерунды, Я была в Одессе счастлива, как никто — Ни полцарства, ни лошади, ни узды! Я была в Одессе — кузнечиком на руке; Ни присяг, ни слез, и не мерить пудами соль — Улетай, возвращайся — снимут любую боль Пыльный донник, синь да мидии в котелке. Мои улицы мною протерты до дыр, Мои лестницы слизаны бегом во весь опор, Мои скалы блещут спинами из воды, И снесен с Соборной площади мой собор. А когда я устану, Но встанет собор как был — Я возьму билет обратно, в один конец — В переулки, в теплый вечер, в память и пыль! И моя цыганка мне продаст леденец. 21. 1. 82
«Как бездарно ходит судьба…»
Как бездарно ходит судьба Собирать оброк! Двадцать пять годов без тебя — Это первый срок. Десять суток с тобою врозь — Это срок второй. Ну, так что же третий, Который не за горой? Ведь не дольше первого, И второго не голодней… Отвори бедняжке — Грешно смеяться над ней. 14. 2. 82
«Кому дано понять прощанье…»
Кому дано понять прощанье — Развод вокзальных берегов? Кто может знать, зачем ночами Лежит отчаянье молчанья На белой гвардии снегов? Зачем название — любовь? А лучше б не было названья. «Ах как холодно в нашей долине…»
Ах как холодно в нашей долине — Здешним ангелам снега не жаль. Злые ящерки пляшут в камине И не греет зеленая шаль. Ты не в духе, ты пишешь и правишь — В черных брызгах рукав и тетрадь, И в досаде касаешься клавиш… Я уйду, я не буду мешать. Присмотреть за домашней работой Со старушечьей связкой ключей, Для тебя переписывать ноты Да срезать огонек на свече… В нашей церкви, добротной и грубой — Ни лампад, ни лукавых мадонн. Неподвижны органные трубы И безгрешен суровый канон. Да четыре стихии впридачу, Да засаленный мудрый колпак… Я не плачу, мой милый, не плачу! Ты пиши, это я просто так. Ну пускай не веронское лето, И не черного кружева вздох — Напиши для меня канцонетту, Мой любимый, — одну канцонетту! За одну не обидится Бог. «Где вместо воздуха — автобусная брань…»
Где вместо воздуха — автобусная брань, Где храп барака вместо новоселья… Ах, родина, зачем в такую рань, Как сонного ребенка из постели, Ты подняла меня? Татары ли насели? Да нет — молчок! Лишь тьма да таракань, Да русский дух. А гуси улетели. «Что же стынут ресницы…»
