Хаос на пороге (сборник)

– Вряд ли, – вздохнул он. Затем, вероятно, устав притворяться мертвым, свернулся клубочком на своей половине кровати. Я смотрел на него, пока он не уснул.

Так и повелось, пока однажды вечером – где-то через неделю – он не нарушил обычай. Я, как всегда, выключил свет, и тут он сказал:

– Я буду задавать пять вопросов.

– Что-что? – не понял я.

– Перед сном я буду задавать пять вопросов.

– Кто это решил?

Ответа не последовало.

– Почему вдруг сегодня?

– Хотел определиться с вопросами.

Ничего хорошего это не предвещало, и я хмыкнул:

– Еще чего.

– Я готов обсудить условия.

– Какие условия?

– Количество вопросов, – ответил он. – Четыре?

– Ни одного.

– Три вопроса.

– Никаких вопросов.

– Паршивый из тебя переговорщик, – сказал он.

– Как посмотреть.

И вот тогда он разрыдался, – впервые после того, как объявился у нас. Его прорвало, как забитую трубу, откуда хлынули фонтаном все десять безрадостных лет, и даже в темноте я видел, как он содрогается от ярости, что его подвело собственное жалкое худое тело. Я сам помню, как пытался выжить в период активных боевых действий между ребенком, которым ты был, и мужчиной, которым вот-вот станешь. Мир орет «когда же ты, наконец, повзрослеешь», прыщи и издерганная пипка подпевают, что давно пора, но ты все еще боишься темноты, спишь в обнимку со старым плюшевым мишкой и все еще хочешь к мамочке.

– Ладно. Три вопроса, – согласился я.

Тут-то я и влип.

– Это правда, что с тобой говорит Бог?

– Правда.

– Как?

– По-разному. Иногда я читаю Его знамения. Иногда Он говорит со мной напрямую, во сне.

– Почему с тобой?

– Почему бы и нет? – пожал я плечами. – Я не напрашивался. Это большая ответственность, скажу тебе. Посвятить себя слову Божьему – это тебе не пикник. Если бы ты знал, сколько людей и слышать о Нем не желают.

– Откуда ты знаешь, что это Бог говорит с тобой? Может, ты просто слышишь голоса?

– На сегодня лимит исчерпан. Спокойной ночи.

– Бог нас ненавидит?

– Бог любит нас. Все мы – Его дети.

– Но ведь детей надо любить.

– Конечно.

– Это был не вопрос.

– Ладно. Спасибо, что уточнил.

– Если он нас любит, зачем ему нас убивать?

– Все умрут, малыш. Это не наказание; такова наша природа.

– Ты не понял. Я хочу спросить, зачем ему нас убивать. Джесси Беббидж говорит, скоро конец света. Через восемь месяцев и двадцать дней.

– Это вопрос?

– Вопрос: это правда, что скоро конец света?

Не скажу, что я пришел в восторг, но выбора не было. По всем признакам, он не унаследовал от мамочки склонность верить во всякую чушь, а раскрыть карты я не мог – иначе он бы разнес благую весть, как заразу.

– Правда, – ответил я.

Наступила долгая пауза. Я начал нервничать, не выдержал и спросил первым:

– Что ты об этом думаешь?

– Что это многое объясняет.

– А как это будет? Ну, конец света?

– Тебя интересуют подробности?

– Ну да. Ядерная бомба? Или астероид? Глобальное потепление? Я слышал про гигантский вулкан, который может взорваться, и тогда нам всем крышка. Еще чума может быть. Или нашествие внеземной цивилизации, но это маловероятно. Тебе во снах не сообщали, как это произойдет?

– Бог не вдается в такие детали, – ответил я. – Зато в Библии на эту тему много чего написано.

Я решил избавить его от полной версии проповеди о звере, восстающем из огненного озера. Пусть этим займутся Дети.

– И что мы тогда будем делать?

– Отправимся вместе с остальными праведниками на небеса, – ответил я. – Ты не беспокойся.

– Ты же меня совсем не знаешь. А вдруг я не праведник?

– Справедливое замечание.

После того пацан стал плохо спать. Пожалуй, отчасти был виноват я; с другой стороны, всем снятся кошмары в этом возрасте. Тем более что его кошмары пришлись весьма кстати: он пересказал их Детям, и те всполошились – у моего сына видения! Не иначе, как Конь Бледный ему на ухо нашептал. Руки потянулись к кошелькам: кому хотелось оказаться в судный день среди грешников? Должно быть, я подлил немного масла в огонь, беседуя с пацаном про кару небесную, но вовсе не для того, чтоб ему потом кошмары снились.

Я просто использовал их по назначению.

– Мы же знаем, когда конец света, что ж мы сидим, сложа руки? Надо всех предупредить! Или спасаться самим.

– Это уже целых три вопроса.

– Один. Составной.

– Вот это я влип.

– Так что?

– Не беспокойся: Бог спасет нас и всех, кого пожелает. Вот и всё.

– Бог-то бог, да и сам будь не плох, – пробормотал он.

Здрасьте, приехали. Философия, основанная на личной ответственности и вере в собственные силы, губительна для предприятий вроде моего.

– Где ты этого набрался? – спросил я.

– В Интернете нашел.

Нехило, да? Раньше говорили: «прочел в Библии». Или: «услышал по телеку». А теперь – «в Интернете нашел». Тоже мне, источник Истины.

Я покачал головой:

– Не думаю, что, когда наступит конец света, ты будешь в состоянии помочь себе сам.

– Но все-таки? Вдруг ты ошибаешься?

Он крепко стоял на своем. И ладно бы держал язык за зубами, так ведь нет: прежде, чем я сообразил, куда ветер дует, Дети уже наперебой твердили про выживание. Мой пацан оказался настоящим самородком: в свои десять лет он куда лучше меня умел сманить других на свою сторону. Я научил Детей не сопротивляться убеждениям. Они отлично усвоили урок и вскоре, словно куклы за чревовещателем, бездумно повторяли за пацаном его доводы и добытую из Интернета статистику про падение астероидов. Я делал все, что в моих силах: праведность, твердил я, зиждется на вере, а суть веры – в принятии судьбы и уповании на Господа. И вот тогда-то пацан, который, видимо, не пренебрег моим советом почитать Библию – выложил козырь: историю про Ноя. Не успел я сказать «аминь» – а мы уже строим чертов ковчег.

Фигурально выражаясь.

Оказывается, по Интернету можно заказать все, что душе угодно, включая всевозможные приспособления и припасы на случай постапокалиптического хаоса: консервы, оборудование для выживания в экстремальных условиях, медицинские приборы, солнечные батареи, оружие и боеприпасы. Пацан часами сидел за компьютером, что-то сравнивал, записывал, и вдруг, как по волшебству, денежки полились рекой. Даже самые злостные скупердяи развязали кошельки. Дети, конечно, и раньше верили в пророчество, только на словах, однако теперь, когда пацан направил их религиозный пыл на подготовку к выживанию, они прониклись до мозга костей. Страшный суд. Последние дни. Какой смысл откладывать на пенсию, когда близится светопреставление? И Дети отдавали пацану свои кредитные карточки. Все, что оставалось после закупки керосинок и воды в бутылках, капало на мой счет. Пацан оказался отменным специалистом по отмыванию белиберды: я скармливал ему свои россказни, а он выдавал нечто, похожее на истину.

Запастись провизией и прочими припасами недостаточно, рассудил пацан. Все это надо где-то хранить, желательно в месте понадежней, куда не доберутся ни орды обезумевших людей, ни Зверь, ни Всадники, хотя теперь, в свете грядущего отказа электросетей и продовольственного кризиса, их грозный лик несколько померк. Надо переходить на «автономку», решил пацан, и Кларк Джефри нарушил свою главную заповедь – «не дари, если можешь одолжить» – и запустил руку в основной банковский счет. В Интернете пацан сошелся с кучкой повернутых «выживанцев», один из которых верил в бабло больше, чем в смену земных полюсов, и с радостью продал свой аварийный скарб за парочку тяжело заработанных миллионов Кларка Джефри. Все купленное отошло Церкви, вместе с остатками сбережений Кларка, и мой пенсионный счет, наконец, прилично раздулся.

Около трети Детей – все больше мелкая рыбешка – то ли от неверия, то ли от избытка веры, решили дожидаться конца, сидя по домам. Мы простились, размазывая слезы по щекам, и условились встретиться у Райских Врат. Остальные погрузили запасы в бронированные школьные автобусы со снятыми сиденьями – пацан окрестил их «самосвалы» – и направились на взгорье.

Наш Эдемский сад представлял собой четырехугольное сооружение из старых грузовых контейнеров, пуленепробиваемых и практически неприступных, но все-таки не идущих ни в какое сравнение с моим старым особняком, его мраморными полами и ванной-джакузи. Пацан был на седьмом небе от счастья и не давал Детям ни минуты роздыха. Они учились консервировать еду, искать грибы, стрелять, собирать солнечные батареи, зашивать раны, отличать ядовитых змей от безобидных, доить коз и разделывать туши диких свиней. Интернет сделал чудо, превратив вчерашних бухгалтеров и домохозяек в армию неустрашимых горцев под командованием малолетнего Наполеона. Дисциплинированные в том, что касалось вопросов выживания, Дети как с цепи сорвались во всем остальном. На христианское воздержание махнули рукой: пришло время разгула, плотских утех и попоек. Ходили слухи про сексуальные оргии. Двое Детей покончили с собой. Никто из них не сомневался, что мир катится в тартарары – ведь у меня, якобы, были видения на этот счет. У пацана они точно были.

Теперь он крепко спал по ночам и больше ни о чем меня не спрашивал – теперь он отвечал на вопросы.

– Тебе не страшно? – спросил я однажды вечером, перед тем как потянуться к выключателю. На новом месте такие условности, как «уединение» и «личное пространство» были отброшены. Дети спали вповалку в соседнем контейнере, на разбросанных по полу тюфяках, однако у меня оставались некоторые привилегии, которые дает прямая связь с Богом. Пацан устроился тут же, на раскладушке. Я привык слышать, как он сопит под боком, изредка всхрапывая во сне. За долгие годы я забыл, как это – изо дня в день укладываться рядом с другим человеком и по дыханию определять, спит он или нет. – Тебе правда совсем не страшно при мысли, что всему настанет конец?

У меня, признаться, поджилки тряслись. Пацан с удовольствием рассказывал мне на ночь сказки о том, как погибнет цивилизация, и я засыпал, грезя о цунами, о пылевых тучах, застилающих солнце, неизвестных науке вирусах, ежедневно уносящих по десять миллионов жизней. Он в красках расписал, что такое ядерная зима, и мне снилось, будто я покрываюсь волдырями, а мои Дети мрут как мухи: распыляются на атомы с ядерным взрывом, травятся зараженной водой, хиреют от дурной еды и радиоактивных осадков, жмутся друг к другу у костерка в пещере, окруженной ледниками, за которыми садится черное солнце. Вокруг было полно психов, готовых нажать на кнопку пуска ядерных ракет, и безумных ученых, которых хлебом не корми, дай наколдовать черную дыру. Сейсмологи предсказывали извержение гигантского вулкана, запоздавшее на сорок тысяч лет. Нас ожидали катастрофические последствия солнечных бурь, роковой прорыв в нанотехнологиях, падение астероида и восстание машин. (Пацан к нему всерьез готовился, именно поэтому возле каждого электронного устройства в Эдеме лежала кувалда.)

Столько распинаться про знамения, которые, оказывается, были повсюду. Мир превратился в концентрированный раствор, с какими мы возились на уроках химии – уроки запомнились мне только потому, что я заглядывал в декольте своей соседке, когда она наклонялась над пробирками. В пробирках стояли растворы, перенасыщенные веществом, невидимым до тех пор, пока в него не падала последняя частичка. Раз! – и жидкость застывала прямо на глазах. Я так и не врубился, почему, – священные холмики под свитером Дженни Краули поглощали все мое внимание – но на всю жизнь запомнил момент превращения. И только когда пацан стал доискиваться правды, я осознал, что все мы живем внутри такой пробирки в ожидании последней крохотной капли, чьей-то роковой ошибки. Для этого Бог не нужен. Довольно банального невезения или глупой выходки, а уж в это я верил всем сердцем.

Дети не могли оценить аналогию с раствором: по моему совету они отвергли дьявольскую науку и держались подальше от химических лабораторий и всего такого. Возможно, поэтому они не знали страха.

– С чего это я должен бояться? – в ответ спросил пацан. – Ведь я знаю, что Бог очень любит меня.

– «Очень любит»?

– Он привел меня к тебе как раз вовремя, разве нет? Он спас меня. И Он, должно быть, очень любит тебя и Детей, раз привел меня к вам, чтобы я мог спасти вас.

По всему было видать, что он твердо намерен пережить конец света и остаться в живых. Дети его поддерживали. Оно и понятно: детям свойственно наивно верить, что жизнь предпочтительней смерти, перед которой они испытывали животный страх, а о жизненных тяготах они понятия не имели. Дети не представляют себе, каким кошмаром может обернуться жизнь.

А я представлял и давным-давно решил, что, когда меня начнет медленно пожирать рак – а до него доживает каждый, особенно в моей семье, – я прыгну с моста или нажрусь таблеток. Что угодно, лишь бы опередить медленное расползание опухоли, химиотерапию, подкладное судно и адскую боль. За простодушным желанием выжить стояла самонадеянность тех, кто забыл про боль. Мне некого было винить, кроме себя: разве не я вернул им невинность, подменил жестокую правду удобной ложью, научил надеяться? Говорят, люди не помнят боли – помнят лишь то, что она была, но не её самое, не физические ощущения агонии. Боль проходит – и воспоминания о ней стираются из памяти. Поэтому так легко забыть, что боль – это больно, что жить в боли порой невыносимо. С моей помощью Дети забыли об этом, но я помнил. Помнить о боли – единственный способ ее избежать.

Предположим, ты их спасешь, хотел я сказать. Но для какой жизни, скажи на милость?

– Бог мог послать к тебе кого угодно, – опередил меня пацан. – Но выбрал меня.

Мой сын – избранный. Мой сын. Этот заморыш.

Я старался поменьше думать. Проще было представить, что он со мной заодно, что мы вместе ощипаем этих курей. Ведь было же очевидно, что ему досталась от меня не только преждевременная лысина – пацан был прирожденный оратор. Я мог бы свалить вместе с ним в Майами, когда придет время. Или еще лучше – натаскать его, повременив с выходом на пенсию. Отец и сын в одном деле – беспроигрышный вариант. Две тысячи лет прошло, а фокус до сих пор работает. Может, променять всех моих Детей на одного пацана – не самая плохая идея. Что бы там ни говорили про конец времен, а все-таки мы еще живы.

Я так увлекся, представляя, как мы с ним заживем, что испытывал почти неприличное удовольствие. А впрочем, что такого? Что плохого в желании воспитывать собственного сына, сделать из него человека? По-моему, вполне понятное и естественное стремление.

Эту сказку я рассказывал себе каждую ночь.

Вечером накануне Судного дня Дети заперлись на все замки и настроились ждать конца. Пацан расставил всех на боевые посты, выдал оружие и велел приготовиться к худшему. Я все выжидал, когда же открыть ему еще одно, последнее, непростое повеление свыше: двинуться в исход, покинув землю обетованную.

– Я не вернусь с тобой в Эдем, – сказал я вполголоса, чтобы Дети не услышали: хватит с меня слезливых прощаний. – Кому-то надо остаться снаружи, отгонять безбожников и все такое.