Хаос на пороге (сборник)

– Постой, но зачем? – Мне все еще не верится. Это абсурд.

– Потому что лотерея проходит в два этапа. Тянуть билет может каждый гражданин, это раз. Если тебе повезло, тебя вывозят вместе с ближайшими родственниками, это два. Теперь понимаешь?

– Нет, – отвечаю. Возможно, я просто не хочу понимать. Не верится, что в таком решающем деле, как лотерея на право остаться в живых, могла быть лазейка.

– Люди вступают в брак, чтобы повысить свои шансы на отъезд. А если у тебя куча детей, то шансы еще больше. Про свадебную лихорадку слышала?

Я-то слышала, но предполагала, что она вызвана неотвратимостью смерти, что люди, подобно нам с Линн, хотят вступить в брак, пока еще не поздно. А то, что, оформив отношения, можно обойти систему, мне и в голову не приходило.

– Значит, браки больше не регистрируют, чтобы родители-одиночки с детьми не переженились между собой? Тогда, если в лотерею повезет кому-то одному, остальные тоже будут спасены.

– Именно. – У меня сжимается сердце, когда я слышу мамин упавший голос. Утратить немногие крохи радости посреди беспросветного мрака просто немыслимо.

– Значит, холостякам ничего не светит.

– Я бы не сказала…

Во мне закипает гнев.

– А как же мы с Линн? Мы не собирались обходить правила! Мы годами ждали, чтобы зарегистрировать отношения, и вот теперь, перед самой свадьбой, мы снова в пролете!

Это вопиющая несправедливость! Надо поговорить с Линн.

– Я понимаю, милая. Если я могу чем-то…

– Мне надо бежать.

Жму клавишу отбоя, затем набираю Линн и выкладываю все как есть. Линн молчит. Вопреки здравому смыслу я изо всех сил надеюсь, что она найдет выход из положения.

– Сейчас приеду, – наконец говорит Линн. Я уселась ждать, отгоняя мрачные мысли.

Линн приехала через несколько минут. Швырнув сумку на пол в прихожей и едва коснувшись губами моей щеки, она принялась мерить шагами комнату. Мы как будто поменялись ролями: теперь она была на взводе, а я в полном спокойствии полулежала на диване. И все-таки энергичность Линн действовала на меня ободряюще. Если у проблемы есть решение, Линн его найдет.

Наконец, Линн повернулась ко мне.

– Так. Ладно. Во-первых, – она подняла палец, – мы обе можем выиграть в лотерею.

Согласно киваю.

– Во-вторых, – Линн подняла второй палец, – мы можем улететь вместе со «Стар ньюс».

Снова киваю.

– И в-третьих, – Линн подняла третий палец и тут же спрятала его в кулак, – мы сможем пожениться, когда лотерея закончится, верно?

Об этом я как-то не подумала. Когда лотерея закончится, защищать систему будет не от кого, и регистрация браков возобновится.

– Наверное, ты права…

В этом уравнении слишком много неизвестных. Мне все равно кажется, что мы обречены, хочу сказать я, но Линн меня опережает:

– На самом деле, это ничего не изменит!

Мы отправились в Бюро по вопросам экспатриации. На дорогах творится черт знает что. Военные следят за порядком, однако на обочинах полно помятых и брошенных машин. Дорожные происшествия перерастают в перестрелки. Центральные улицы Остина напоминают зону военных действий.

Парочка потерявших надежду и пустившихся во все тяжкие устроила гонки на тридцать пятом шоссе, перекрыв движение. Пришлось ждать, пока не прибудет полиция или не закончится гонка. Люди по всей стране стремятся, пока не поздно, осуществить свои желания. Мне их жаль. Зато они не сидят, сложа руки, в ожидании неминуемой гибели. Впрочем, конкретно из-за этой парочки Линн рискует опоздать на собеседование, и мое сочувствие быстро иссякает. «Уроды», – бормочу себе под нос. Мы выехали за целых два часа, – три месяца назад дорога не отняла бы у нас и получаса – и у нас на счету каждая секунда.

Линн треплет меня по колену.

– У нас полно времени.

Я киваю, но когда позади оглушительно ревет военная сирена, меня охватывает внутреннее ликование. Хулиганы разбегаются, путь свободен.

Бюро по вопросам экспатриации находится в надежно защищенном здании, огороженном толстой бетонной стеной с колючей проволокой. Повсюду солдаты с автоматами. Мы остановились на огромной пустой парковке невдалеке от стены. Я шепчу:

– Линн, я люблю тебя.

Она улыбается и, обхватив ладонями мое лицо, пальцами утирает мне слезы.

– Знаю, – шепчет она в ответ и целует меня. – Я тебя тоже.

Внутрь разрешают войти только Линн. Она направляется к воротам, а я – к проходной из толстого стекла, где на жестких пластмассовых стульях ждут друзья и родственники. В полупустом зале ожидания стоит напряженная тишина. Присев на свободный стул, я разглядываю стены.

Главное здание соединяется с залом ожидания длинным коридором, по которому один за другим выходят люди, уныло качают головой и, не выдерживая, начинают рыдать. Повсюду крики, вопли, плач. Зрелище не для слабонервных. В моем присутствии никто не пытался покончить с собой, но видеть потухшие глаза так же невыносимо.

Несколько счастливчиков входят с добрыми вестями, однако, из уважения к присутствующим здесь ходячим мертвецам, держат свою радость при себе. Приглушенные возгласы и слезы счастья странным образом действуют ободряюще. Какой-то молодой человек сдержанно кивает, и ему на шею бросается женщина. Я искренне за них рада. Интересно, куда они переедут? В Лондон? В Токио? В Мадрид? В Москву? Не имеет значения. У них есть будущее.

А вот и Линн. Напряженно вглядываюсь в ее лицо. Она выиграла? С ней все будет хорошо? Линн поднимает глаза на стеклянную стену и, не поднимая руки, одними пальцами машет мне. Я вскакиваю и на полдороги подбегаю к ней. Заглядываю в глаза. Линн кивает.

Мы обнимаемся. Я не в силах сдержать слез.

Мы идем через парковочную площадку, взявшись за руки. Рядом проезжает машина. Внутри – мужчина и женщина. Заметив выражение их лиц, я поспешно отвернулась. Линн садится за руль, я – на соседнее сиденье и хлопаю дверью, отгораживаясь от горя и неизвестности.

Я уже не помню, как мы добрались домой. Я почти ничего не помню. Я не выпускаю Линн из объятий, опасаясь, что все это сон.

Меня переполняет немыслимое прежде счастье: моя любимая в безопасности, эта прекрасная, потрясающая женщина, которая подарила мне столько радости, не погибнет по жестокой воле небес или судьбы или того, кто решил, что отныне жизнь не более чем лотерея. Линн будет жить. Она будет жить. Она. Будет. Жить.

Через несколько дней Линн вернулась домой в обед – что удивительно, поскольку она все еще пашет на «Стар ньюс». Не знаю, что она освещает теперь, думаю, что-нибудь веселенькое: массовые беспорядки, разбой, грабежи и самоубийства уже никому не интересны. В Европе пользуются спросом истории о людях, которые перед смертью отрываются на полную катушку. Линн снимает о них репортаж за репортажем и получает искреннее удовольствие от процесса.

– Привет! Ты сегодня рано. Затишье? – говорю я с улыбкой. Затишья в новостях больше не существует.

– Я увольняюсь, – отвечает Линн.

– Что? Почему?

Я откладываю книгу и поднимаюсь ей навстречу.

– Правительство изъяло весь корпоративный транспорт «Стар ньюс», чтобы вывезти как можно больше людей по программе экспатриации.

Без слов падаю на диван. Надежда улететь вместе с компанией Линн испарилась.

– Они врали, Эм. О том, что транспорт изымают, стало известно давным-давно. Мой начальник знал – и ничего не сказал! Они просто вели переговоры, когда именно передать ключи властям. – Линн бьет кулаком в стену. – Они всё знали! Черт бы их побрал!

– Почему же нас не вывезли раньше?

– Не знаю. Потому что они злобное мудачье. Потому что я слишком хорошо работала. Да какая теперь разница? – Линн садится рядом. – Нам конец.

Склонив голову ей на плечо, я шепчу:

– Конечно, нет. Ты выиграла в лотерею, это уже кое-что. Через пару дней – мой черед тянуть билет.

Я не возлагала больших надежд на результат розыгрыша, но теперь для меня не было ничего важнее. Линн, восемь лет бывшая мне надежной опорой, вот-вот потеряет землю под ногами. Она-то искренне считала, что «Стар ньюс» вывезет и её, и меня.

– Послушай, – говорю я, легонько взяв ее за подбородок. – Ты меня знаешь. Я самый везучий человек на свете. – У Линн сухие глаза, но это, кажется, только усугубляет ее страдания. – Ведь у меня есть ты.

Теперь в глазах Линн стоят слезы. Я прижимаюсь к ней щекой и целую ее. Слова больше не нужны.

Приехав в назначенный день, я оставила Линн в зале ожидания. Сегодня ее очередь ждать посреди отчаяния. Подходя к воротам, я думаю о том, как все несправедливо. Если бы мы с Линн поженились, нам не пришлось бы возвращаться сюда. Я бы могла выиграть вместе с ней.

Я прошла через металлоискатель, магнитно-резонансный сканер и какой-то химический детектор. Плакаты на стенах информируют о том, что за пронос любого из запрещенных веществ нарушитель лишается права на участие в розыгрыше. Вместе со мной проходят еще несколько человек, которые тоже пришли попытать счастья. У них изможденные, вытянутые лица. Неужели я ничем не отличаюсь от них? Солдаты выглядят строго и внушительно, но ведут себя вполне приветливо.

Подхожу к солдату, сидящему в кабинке на другом конце проходной, и показываю паспорт. Он смотрит на фотографию в паспорте, потом на меня, кивает и считывает код с первой страницы.

– Комната пять «А», – говорит он и указывает налево. – По коридору прямо и направо.

Протягивает мне паспорт и жестом подзывает следующего.

Наконец я в комнате пять «А». Линн рассказала, как проходит розыгрыш, поэтому я ничему не удивляюсь. Но меня поражает крайняя серость и заурядность обстановки. Вопрос жизни и смерти решается в пустой комнате, где из мебели лишь раскладной стул, железный стол, телефон и компьютер. За столом сидит человек лет тридцати в грязно-сером костюме. «Сэмюель Эспосито» – написано на табличке, стоящей перед ним.

Он поднимается мне навстречу.

– Мисс Холлистер. Рад вас видеть. Меня зовут Сэм.

Сэм ждет, пока я сяду на раскладной стул, и лишь тогда садится сам, после чего принимается пересказывать заученный текст об астероиде Мейера, о последствиях такой катастрофы и связанных с ними сложностях и заверяет, что при возможности правительство бы, не задумываясь, организовало выезд всех граждан до единого.

Однако это невозможно, продолжает он, кратко пересказывает историю создания лотереи и прибавляет, что лотерея не идеальна, но это – лучшее решение в сложившейся ситуации.

Все это он произносит приятным голосом с естественными интонациями. Он ведет себя очень приветливо, и мне даже нравится, как сочувственно он говорит о грядущей катастрофе, в которой погибнут сотни миллионов людей. Однако прежде, чем он продолжит читать лекцию по накатанному пути, я перебиваю и хорошо поставленным голосом политтехнолога осведомляюсь:

– Послушайте, Сэм, разве это действительно лучшая идея из возможных?

– Ну, кхм, вообще-то да. У нас демократия. У всех равные возможности.

– Но ведь можно эмигрировать, даже не выиграв в лотерею, – если выиграет член твоей семьи. Это справедливо?

– Видите ли, мисс Холлистер, мы не можем разлучать членов семьи. Это слишком большая трагедия. Вы, конечно, понимаете.

Я одергиваю себя. Здесь мне ловить нечего. Я, конечно, могу возмущаться из-за того, что почти десять лет не могла создать семью с любимым человеком, что из-за невежества кучки фанатиков я сижу здесь и молюсь за свою жизнь и что из-за каких-то моральных уродов, нашедших в лотерее лазейку, мы с Линн потеряли наш последний шанс.

Вместо этого отвечаю:

– О да, я очень хорошо понимаю, что такое разбитая семья.

Сэм, несколько ошарашенный, возобновляет лекцию сначала неуверенно, однако быстро приходит в себя. Он говорит, что обязан вкратце рассказать о последующих шагах для выигравших и для проигравших в лотерею, и начинает с психотерапии – проходить ее необязательно, но настоятельно рекомендуется. Можно сразу же после собеседования – психотерапевт ожидает в комнате, расположенной далее по коридору. Новый закон разрешает эвтаназию, однако прежде чем решаться на неё, следует проконсультироваться с психотерапевтом.

Затем он рассказывает, чего ждать, если я вытяну счастливый билет. Вместе с остальными меня перевезут на другой континент – на самолете или на корабле. Страну назначения определят позже, в другой лотерее. Родители и дети эмигрируют вместе, однако их дальние родственники могут оказаться в другой стране.

– Вы готовы? – Вопрос застает меня врасплох.

– Вам нужно еще немного времени? – спрашивает Сэм с пониманием в голосе.

– Нет. Все нормально. Говорите.

Я жду, что он откроет конверт или взглянет на экран или еще что-нибудь в этом роде. Однако Сэм кладет руки на стол и произносит:

– Сожалею, мисс Холлистер. Вы не сможете эмигрировать.

Я иду по коридору, минуя кабинет психотерапевта. У меня на душе спокойно. Я переживаю не за себя – за Линн. Как только Сэм вынес приговор, я поняла: теперь я должна убедить Линн уезжать без меня. Она должна жить долго и счастливо. Миру нужна ее сила, страсть, оптимизм, красота. Что до меня, то я умру вместе с миллионами таких, как я, и это, как ни странно, утешает.

С каждым шагом чудовищность происходящего начинает разъедать броню показного стоицизма. Я не хочу терять Линн и не хочу, чтобы она погибла.

Вот и зал ожидания. Надо постараться не выдавать своих эмоций. Из распахнутой двери выбегает Линн с заплаканным лицом.

– Ну как все прошло?

– Я тебя люблю, – отвечаю я.

– Нет. Нет! Не может быть!

– Линн…

Я хочу взять ее за руку, но она вырывается.

– Нет! Ты не можешь умереть!

– Линн… – повторяю я, протягиваю к ней руки, и она бросается мне на грудь, громко всхлипывая. Я невозмутима, как утес. Я спасу ее.

Линн отстраняется.

– Ты можешь уехать вместо меня! – Линн твердо глядит мне в глаза – к ней вернулась твердость, которую я знаю и люблю – но ничего не поделаешь. Это запрещено. Отпихнув меня, Линн достает из кармана ключи и направляется к машине.