Вотъ Вамъ молотъ

— А он уже год как совсем ума лишился. Чего с ним-то говорить? — и она печально махнула рукой. — Когда ты нас забирать-то хочешь?

Ведь слышал, что отравление ртутью приводит к слабоумию. Только забыл…

В Царицын мы прибыли пятого апреля, на "Самолётовском" пароходе. За время моего отсутствия "дед", кроме нового дома, закончил — уже по моей просьбе — навес, под камышовой крышей которого сохли кирпичи. Там их уже сохло тысяч двадцать: старый моряк очень "творчески" воспринял слова, что "рязановцы" готовы хоть за один прокорм работать…

В "прошлой жизни" лишь золотой орел на визитке (и, по началу, репутация "блаженного") удерживали местные власти от того, чтобы рыбалка стала резко убыточным для меня занятием: вообще-то для промысла требовалась особая лицензия (именуемая "рыбным билетом") и ловля рыбы без такой лицензии считалась браконьерством, за которое можно было и в тюрьму сесть, причем довольно надолго. Если рыбак, конечно, не дворянин — а я первое время сам на рыбалку бегал, а формально детишки, со мной рыбачившие, могли считаться моими "гостями". Теперь же билетами я запасся заранее, и не только "на уду", но и для ловли сетью с лодки. Так что "прокормом" сейчас занимались два десятка мальчишек, сидевших с удочками с утра и до поздней ночи.

А еще с ними сидели два здоровых мужика с револьверами: "дед" быстро отреагировал на наезд "огородников", промышлявших браконьерством в Татарской балке. Найти же пару пожилых отставников, с револьвером знакомых, в городе оказалось нетрудно.

Ну а я — в ожидании доставки моих "индустриальных" заказов — занялся сельским хозяйством: большая часть грядок была уже прикрыта рамами с пропарафиненной бумагой, и в "закрытый грунт" морковку, картошку и капусту посадили десятого апреля. А одиннадцатого — посеял и пшеницу. Большая сеялка — штука очень удобная, позволяет сеять быстро — так что уже в воскресенье работа была закончена. Надеюсь, я не промахнулся… вот пруды, правда, были заполнены совсем не до краев. Что было понятно: вместо одного сейчас вода собиралась сразу в три, по площади превышавшие старый уже раз в пять. Но ведь и испаряться вода будет впятеро быстрее — так что тут тоже был простор для деятельности. Я даже знал, для какой — но сперва нужно было начать много зарабатывать.

Заказанные станки и комплектующие к окончанию сева уже прибыли, "электростанция" тоже была установлена и проверена — и даже листовая "лопатная" сталь, закупленная на французском заводе, большей частью была нарезана силами трех нанятых рабочих. Жалко, что кроме как резать и гнуть листы они больше ничего толком не умели делать.

Довольно неожиданно пришлось рассориться с Ильей, сманив Васю Никанорова. Первый раз Илья меня почему-то встретил очень неласково, когда я приехал в мастерские с заказом на шатуны. Пришлось идти к Вербину, начальнику станции. Степан Степанович встретил меня как родного, поинтересовался здоровьем, чаем напоил, поспрашивал как в Австралии дела с железными дорогами обстоят… Скучно ему было. По весне-то дел на дороге мало, основные перевозки начинаются через месяц после открытия навигации — а с мелкой текучкой вроде ремонта путей или обслуживания поездов помощники справлялись. Выяснив цель моего визита, он распорядился заказ принять — и Илья его, сквозь зубы, принял. Но без Васи дело было не осилить.

Сманить же его оказалось не очень трудным, ведь коварный я знал, чем его можно соблазнить: у него было просто маниакальное пристрастие к новым станкам. Правда, когда Вася, открыв стоящий в сарае "электростанции" ящик, увидел Бромлеевский токарный станок за триста рублей, я подвергся "нещадной критике":

— Вот уж не знаю, вы ли меня обманули или вас обманули, но на таком станке я работал еще лет десять назад, на станции станки и то получше будут. Так что, господин хороший, пойду-ка я обратно, может, не выгонят меня навовсе.

— Вася, это еще не станок, а просто станина со шпинделем. Станок, самый новейший, ты себе сам и сделаешь, точнее вы вместе сделаем. Вот тут чертежи — сам посмотри, что должно получиться.

— Так это, вот тут, чтобы шестерни такие сделать, я даже и не знаю какой станок нужен — показал он на чертеж косозубой шестеренки, — а тут их, гляжу, много. Ежели руками такие делать, то, думаю, неделя на каждую уйдет, а то и две…

— Руками мы их делать не будем, хотя ты прав, работы будет много. Но тут и токарных работ хватит, поэтому станков таких у меня два: на одном будем делать детали для другого. Но и это не очень срочно, для начала нужно вот какую штуку сделать — и я показал ему чертеж оребренного цилиндра от мотора воздушного охлаждения.

Василий изучал чертеж довольно долго. Потом положил на верстак и задумчиво произнес:

— Вы, вашбродь, наверное все же зря меня к себе позвали. Я вам как на духу скажу: не знаю, как вообще такую деталь сделать можно. Если кто ее и сделает, так это Миронова, у нее спросите, а я — точно не сделаю.

— Погоди, чего ты тут сделать не можешь: — я достал из-под верстака отливку и стал показывать пальцем — тут аккуратно расточить надо и отшлифовать, тут и тут — только отшлифовать, а в этих местах просто дырки просверлить… Что сделать-то нельзя?

— А, так это литьё! Я-то думал, что выточить надо. Эту работу я сделаю, даже на станке этом сделаю. Конечно, станок-то собрать нужно, но я соберу. Извиняйте, вашбродь, выходит, я теперь вас обманул…

— Да не за что извинять, так что начинаем работать. И прекрати называть меня "благородием", да и из себя дурака не изображай. А кстати, кто такая Миронова? Я про такую что-то никогда и не слышал.

Оля Миронова была дочерью машиниста с Грязе-Царицынской дороги. Семья была небольшая — только Оля и Митрофан, ее отец — так что с раннего детства ей приходилось проводить больше времени в кабине паровоза, нежели в обществе других детишек. Машинист — профессия уважаемая, и оплачиваемая очень неплохо, так что вне паровоза семья проводила время в неплохом собственном домике на Крестецкой улице неподалеку от вокзала. Но года три назад девочка осталась одна.

Вообще-то девочка двенадцати лет от роду, оставшись фактически без какой бы то ни было родни и средств к существованию, в современной России имела два выхода, и первый — быстренько умереть с голоду — был не худшим в этом коротком списке. Но Оля решила поискать третий выход — и нашла его.

Швейных машин в городе было не очень много, но город все же был купеческий, и штук пять приличных ателье с машинками имелось. Да и почти все магазины готового платья были ими обеспечены: подгонка одежды по фигуре была не "дополнительным сервисом", а суровой необходимостью, так как эти самые "готовые платья" (а так же рубашки, костюмы и даже пальто) выпускались фабриками трех, может быть пяти размеров, причем рукава "фабриканты" шили точно на горилл, а штанины рассчитывались явно на граждан с ногами от ушей.

"Зингер" — очень простая в обслуживании машина. Но если ее настроить на батист, то брезент она вряд ли сошьет. А если все же сильно постараться, то после старания она и батист шить не будет — так что девочке работы хватало. В основном — мелкой, именно перенастроить машину, но довольно часто попытками "шить брезент" хозяева доводили тонкий механизм до неработоспособного состояния. И иногда даже нужно было заменить сломавшиеся детали.

От отца девочке, кроме дома, осталась и небольшая мастерская, в которой рукастый машинист делал всякие красивые мелочи для дома и иногда кое-что ремонтировал соседям. А в мастерской был и небольшой токарный станочек с ножным приводом.

Поскольку чаще всего изогнувшиеся иглы портили шпульки, сначала Оля догадалась изготавливать на станке эти самые шпульки и стала продавать их владельцам швейных машин. Специфика импорта из Америки заключалась в том, что к машинке прилагалось всего две шпульки, что создавало известные неудобства. Олин товар нашел определенный спрос: девочка продавала свои изделия по гривеннику, а запасная американская шпулька стоила двадцать пять копеек. Попутно оказалось, что юная "промышленница" и наладить машинку может, и даже мелкий ремонт провести.

Ну а когда она изготовила своими руками новый челнок, репутация ее на этом "рынке" взлетела до небес и девочка стала единственным "мастером" для всех владельцев швейных агрегатов. Прослышав о ее талантах, один из городских часовщиков попросил ее сделать какую-то сломавшуюся деталь от немецких "курантов" на доме купца Божескова, поскольку на заказ такой из Германии потребовалось бы несколько месяцев. И при выполнении этого заказа открылся удивительный талант дочери машиниста: она безо всяких измерительных инструментов сделала железяку полностью соответствующую оригиналу. Глаз-алмаз, иными словами.

Правда все ее таланты лишь позволяли ей не умереть с голоду: ремонтом дюжины швейных машин на сытую жизнь заработать трудно, а "курантов" в городе больше не было. И когда я предложил Оле постоянную работу, она не раздумывала ни секунды. Причем сначала согласилась, и лишь потом спросила насчет зарплаты.

А я сначала договорился о работе, и лишь потом поинтересовался возрастом. Вообще-то законы детский труд ограничивали какими-то рамками, но мне и в голову не могло прийти , что этой девушке, которая легко "слона на ходу остановит и хобот ему оторвет", недавно только пятнадцать исполнилось.

Станок Никаноров распаковал, поставил и наладил всего лишь за пару дней, после чего они с Олей приступили к изготовлению мотора — двухцилиндрового V-образного, на два литра и в двадцать четыре силы: этот мотор был специально разработан "в прошлый раз" в качестве "мобилизационного" варианта для Ирбитского мотоцикла и изготовить его было возможно чуть ли не в сельской кузнице. А я занялся строительством "корабля".

От первого моего "Драккара" этот имел два существенных отличия. Во-первых, он был просто больше — шесть на двадцать метров. А во-вторых, у него было три водометных канала с заслонками, и два маленьких использовались для подруливания — этот способ управления был реализован на моих бывших донских "Сухогрузах". В результате судном мог управлять вообще один человек. В "тот" раз, чтобы придумать этот очень простенький механизм, понадобилось четыре года, но ведь опыт человеку для того и дан, чтобы его применять вовремя — так что "чудо техники" сразу стало гораздо более продвинутым. По большому счету это было все тоже "жестяное корыто", на сварку которого из листовой стали ушла всего неделя. Зато уже двадцатого апреля корпус "судна" был готов — и я приступил к сборке мотора.

Все же я недооценивал деревенские кузницы. Для меня самой сложной деталью в моторе был кривошип, исполняющий в V-образном моторе роль коленвала. Кроме того, что железка эта должна быть очень прочной, она и по точности изготовления была на грани современных технологий. Для первого своего мотора я сделал кривошип довольно легко, но тот мотор был одноцилиндровый — там допустимо было и промахнуться немного. Здесь и сейчас подходящую сталь я нашел, пользуясь "прошлым" знанием — ее варили на Сормовском заводе, где из нее делали шатуны паровых машин. Но вот как из куска стали изготовить довольно сложной формы деталь, я себе не представлял — зато у Васи этот вопрос трудностей не вызвал. Он попросил в ерзовской кузнице выковать из куска стали хитрую заготовку — и получил ее на следующий же день. Ну а дальше — обычный токарный станок и мастерство самого Никанорова вопрос закрыли полностью.

К тому моменту, когда закончили корпус "Драккара", все детали мотора тоже оказались готовы, так что за день мы собрали и его. Забавный у меня получился мотор — при весе в три с половиной пуда он выглядел очень громоздким. Для меня, конечно: нынешние паровики такой же мощности размером как бы не с Жигуль были. Но громоздкость его была, в общем-то, вызвана назначением, а не конструкцией самого мотора.

Судовой мотор имеет свои особенности. Например, мне пришлось специальный кожух сделать, чтобы все провода оказались закрытыми: мокро на корабле. И тем более мокро, что судно плывет медленно, встречный ветер его не обдувает — поэтому у каждого цилиндра были поставлены по две брызгалки, поливающие пластины радиатора водой.

Еще "судовой особенностью" было то, что габариты мотора особого значения не имеют, поэтому воздушный фильтр сделанный из немецкого матраса (точнее, из конского волоса, из матраса добытого) получились размером с ведро. Потому что из ведра и делался — зато воздушный фильтр не нужно будет мыть раз в два дня.

Мотор был собран и установлен на судно двадцать второго апреля, причем целый день пришлось потратить на установку одного лишь магнето. В связи с недостатком времени и наличием денег я заказал его в Нижнем, в приличной фирме с гордым наименованием "Сименс". Уж лучше я бы его сам сделал: нижегородо-немецкий девайс даже крепежными дырками в корпусе не совпадал с чертежом. Но в конце концов сборка мотора закончилась, и я дрожащими руками (то есть ногами — мотор был с мотоциклетным кик-стартером) его завел. И он завелся…

Звук был хороший, ровный — и никакого звона. Хотя марганцевистая бронза (из которой пока были сделаны поршневые кольца и — так уж получилось — клапана) вообще не звенит, но "симптомчики" были обнадеживающими. Погоняв мотор минут пятнадцать я решил, что разбирать его для инспекции рановато, и, выставив средние обороты (на слух — чуть больше тысячи) я решил работу закончить и отправился в Ерзовку, посмотреть, как "дед" справляется с печками: он обещался закончить и цементную, и кирпичную.

Цементную печь дед ставил через овраг от села — как раз там, где мергель был самый мергелистый и в печь его можно было кидать прямиком из ямы. Теперь она была уже не только закончена, но и дымила — поэтому к ней я первым делом и подъехал, посмотрел на ее работу. Ну а потом уже, обогнув пруд, доехал до дома — где в плетеных креслах на лужайке перед домом сидели, кроме "деда", еще четыре человека. И, когда я подъехал поближе, Николай Владимирович мне их представил:

— Знакомься, внучек: капитан второго ранга Семенов Валентин Павлович, капитан второго ранга Курапов Николай Ильич, подполковник Женжурист Николай Петрович и капитан-лейтенант Рудаков Яков Евгеньевич. В отставке, конечно… но, думается мне, делу твоему мы вместе поможем изрядно.

Глава 4

Когда очень уж неожиданный гость уехал, супруга Григория Игнатьевича Варвара наконец-то обрела голос и робко спросила мужа:

— И что же теперь будет?

— А ничего не будет! Плохого ничего не будет, вот что. А хорошего будет много, завтра же будет. Нынче же я заказал новые обертки к мылу, Опорков на своей фабрике от зависти удавится. Как есть удавится, а нам, обратно же, прибыль будет.

— А вдруг как все неправда это, обман какой?

— Ты бумагу-то читала? Ах, не владеешь грамотой, так мне поверь: все чин-чином в бумаге той написано. И кто, и чем славен, и прочее все. И вообще, роду Синицыных не обида это, а великая честь — так что выть переставай и… там вроде как осталось водочки-то? Давай-ка, старая, еще порадуемся.

— Ну давай — Варвара налила по рюмке, отрезала по куску мясного пирога, и все же, не удержавшись, задала целый день мучавший ее вопрос:

— А откуда он взялся то? Ведь никто его и не видал раньше, и слыхом не слыхал…

— Откуда, говоришь? Я тебе так скажу: Господь его послал. Ты же небось молилась о таком посланце? И я молился. Вот Господь нашим молитвам и внял. А раз уж самим Господом он послан, не нам деяния сии обсуждать. С чем там пирог-то был?

Дед, видимо решив, что один я со всеми изложенными ему планами не справлюсь, пригласил своих петербургских приятелей-отставников, которым тоже было делать нечего. В городе-то старику разве что на лавочке сидеть и наслаждаться весенне-летними ароматами городской природы — а с учётом того, что проекты строительства столичной канализации тщательно изучались гордумой уже лет сорок… Тут же и атмосфера была почище, и какое-никакое дело появилось.

Причём — строго по специальности. Семёнов познакомился с дедом, будучи преподавателем береговой фортификации в Николаевской академии — и его Николай Владимирович пригласил "помочь мне со строительством приличного дома". Курапов там же давал будущим офицерам знания по строительству портовых сооружений — и "дед" решил, что этот поможет мне с верфью. Женжурист в штате Академии не состоял и вообще был "сухопутным" — он просто жил неподалеку от Волкова, но в армии занимался очень несвойственным (по первому впечатлению) этой самой армии делом: обустройством каналов и прочих водоводов. Вообще-то этим занимались как правило специалисты сугубо гражданские, но в Туркестане солдатам тоже надо пить и мыться — и для обеспечения этих нужд имелся специальный саперный батальон. Николай Петрович просто так приехал, дед пригласил его "отдохнуть на пленэре", за компанию. Что же до капитан-лейтенанта Рудакова, то он был обычным военно-морским капитан-лейтенантом, успел полтора года покомандовать миноносцем, за строительством которого во Франции сам же и наблюдал. А до этого почти пять лет делал то же самое — то есть наблюдал за строительством кораблей для русского флота в Германии. Рудаков, кстати, был самым молодым в компании — ему только что стукнуло шестьдесят.

— Дед, — сказал я и сам тому удивился, первый раз назвав так Николая Владимировича. — Я совершенно не против того, чтобы вы тут отдыхали и набирались сил. Но вот насчет помощи… Я, конечно, отказываться не буду, но, честно говоря, просто не представляю, чем вы можете помочь.

— Кирпичи таскать мы конечно не будем — усмехнулся Курапов. — А вот посмотреть да приказать мужикам как и что делать — это мы сможем. Или вот чертежик какой нарисовать — у нас сил, думаю, хватит. А верный чертежик — он зачастую куда как полезнее, нежели лишняя куча кирпичей будет. Николай Владимирович, как я понимаю, вон с печами вам изрядно помог… Да вы, юноша, не переживайте так, мы пока просто в гости, посмотреть приехали. Посмотрим сначала, а потом уж, если сможем — поможем.

Спорить я не стал. Просто некогда было. Но на спуск "Драккара" на воду пригласил всю компанию…

Хорошо иметь много знакомых — даже если они тебя не знают. Просто когда известно, что от кого ожидать, легче не промахнуться с персоналом. Ну а когда эти "знакомые" тебя не просто знают, но и уважают… Меня "знали и уважали" только пятеро стариков — да и то в основном после того, как я буквально "на глазах у изумленной публики" сварил второй "Драккар" за четыре дня. Сварить-то я его сварил…

Машка — удивительная девочка. Оказывается, она сама — лично — вытягивала и молибденовую проволоку для своих лампочек. Хитрость там заключается в том, что после каждой протяжки проволоку отжигать нужно, да еще так, чтобы она при этом не окислялась. Для чего проволока запихивалась в керамические ампулы, которые тоже ей приходилось делать самой. Вообще-то не ахти какой хайтек, но именно Маша подсказала мне, где взять сырье для изготовления свечей — и второй из приехавших на работу в Царицын мичманов — приятелей Рудакова — поехал в Подмосковье, на кузнецовскую (бывшую гарднеровскую) фарфоровую фабрику. А первый со второго мая стал капитанить на "Драккаре": все же солидный пятидесятилетний мужик с револьвером выглядит куда как солиднее десятилетнего пацана. Колька же стал "старшим матросом" на этом корыте: мотор он освоил очень быстро.

"Драккар" стал челночить между Дубовкой и Рахинкой, принося в день до двадцати рублей. Более чем божеские цены — две копейки с человека, семь за крупную скотину, пятнадцать с телеги с лошадью — народу очень нравились, а то, что Дубовка была одним из центров скототорговли, делала переправу на "чёрной плевательнице" — как прозвал это судно народ — очень выгодной.

Новый паром очень не понравился "конкурентам" — местным лодочникам: цены на перевоз на пароме были раза в полтора ниже старых. И уже на третий день кораблик мой нанятые лодочниками бандиты попытались сжечь. Вот только этим бандитам забыли сообщить, что судно охраняется — и когда его капитан просто застрелил троих "нападанцев", конкуренты осознали что не все так просто.

"Деды" тоже догадывались, что торговое место просто обязано кишеть проходимцами — но возмутились. Николай Владимирович и Валентин Павлович по этому поводу съездили поговорить в Саратов, к губернатору. Борис Борисович жалобе "морских полковников" внял, губернская стража встала на уши и повязала заказчиков, благо и "исполнители" не все до смерти застрелены были. Суд был скорым и справедливым: бандитов отправили на Сахалин лет на десять, пятерых заказчиков — в места существенно более близкие: в Нерчинскую каторжную тюрьму. Может быть заказчиков было и больше, но дубовцам и этого числа хватило, чтобы все сразу понять.

Так что за судно, принадлежащее "Волжскому пароходству Николая Волкова", можно было быть спокойным. Поскольку "статус" мой в этот раз был несколько иным — я подумал, что в статусе "внука военного капитана" имеет смысл побыть как можно дольше, чтобы не порождать толпы завистников. И решил несколько "расширить" сферы помощи от дедов — а начал с регистрации как раз этого пароходства — уговорив "деда" стать его директором. Ещё уговорил Рудакова стать номинальным, да и фактическим руководителем судостроительного завода. В конце-то концов судостроитель из меня явно ниже среднего получится. Даже имея в виду мой предшествующий опыт, я мог бы претендовать лишь на "корытостроителя", не больше.

А Яков Евгеньевич был специалистом в области судостроения. По крайней мере он неплохо разбирался в том, как суда строить правильно, хотя сам, может, и не смог бы спроектировать "лучший в мире корабль". Но вот сделать не самый отстойный — он был вполне в состоянии. Поэтому после двухдневного обсуждения, не дошедшего до драки исключительно в силу разницы в возрасте, мы нашли более подходящее решение. Причем не компромисс, а именно оптимальное, на взгляд обоих спорщиков.

Насчет того, что судно будет водометным, разногласий не возникло: мы оба согласились с тем, что на Волге осадка у нормального "коммерческого" судна не должна превышать полутора футов, винт при этом ставить было бессмысленно, а колеса потребовали бы довольно сложного редуктора. Вот только именно "коммерческий" кораблик, плавающий вдоль реки, а не поперек, должен быть уже побольше: кораблем, а не лодкой-переростком — и Рудаков приступил к строительству стотонной "амазонки".

Восемнадцатого мая "Волжское пароходство" пополнилось вторым "Драккаром", вставшим на линию от Царицына до Букатина. Хутор Букатин был невелик, но новая линия соединила Царицын со всем междуречьем Волги и Ахтубы — весьма населенным, так что и пассажиров, и скотины хватало: хотя "линия" была и втрое длиннее первой — в результате чего паром оборачивался почти час, прибыли с него получалось рублей по двадцать пять в день. Ну а "во избежание" и капитан, и матрос-кассир носили револьверы напоказ, в поясных кобурах.

После "утверждения" проекта нового судна Семенов занялся строительством сразу двух цехов нового судостроительного завода (а заодно — и жильем для рабочих: все же от города было далековато рабочим добираться), Курапов начал ставить слип для спуска готовых судов на воду, Рудаков приступил к строительству нового судна. Женжуристу я тоже подкинул "идейку" для обдумывания — так что все оказались "при деле". Машка пообещала, что "через неделю будет готова дюжина свечей" (зажигания, конечно) — и я со спокойной совестью покинул владения. То есть нет, совесть как раз была очень не спокойна…

Седьмого июня оказался уже в Воронеже. С городом я уже был немного знаком. Конечно, за следующие семь лет (побывать в нем удалось раньше лишь в девятьсот пятом) он изменился, но не разительно. Разве что исчезли (точнее, не появились) несколько домов на центральных улицах. Не изменилась и знакомая мне церковь, и даже поп в ней служил тот же самый — разве что слегка "помолодевший". Но лучше, скажем так, он не стал — или не сильно испортится за последующие годы. Так что договориться (всего-то за пятьдесят рублей) с ним удалось быстро.

Мне нужна была Камилла. Очень нужна — но вот каких бы то ни было веских доводов для того, чтобы убедить ее покинуть Воронеж и переехать в Царицын сейчас у меня не было. И в то же время до меня вдруг дошло, что вечерние посиделки на кухне, разговоры о всякой страшной химии — это то, что мне сейчас нужно больше всего. Просто для того, чтобы не сойти с ума, пытаясь одновременно решить десятки различных задач. И в Воронеж я поехал именно за ней, ну а по дороге у меня родил этот авантюрный план: раздумывая о способах ее "сманивания" я вспомнил некоторые её воспоминания об этом времени…

Воронеж меня встретил душным и пыльным воскресным утром: народ, несмотря на "выходной", просыпался рано — но из-за воскресенья не рассасывался по рабочим местам, а поднимал пыль на улицах. Я же предпочел пропустить это удовольствие и, пройдясь по намеченным в пути магазинам, ретировался на окраину, где улицы большей частью заросли травкой и пылили гораздо меньше.

Договорившись с несколько удивленным попом, я отправился на поиски подходящего трактира, так как местные "рестораторы" были убеждены, что до обеда люди ничего не едят. Разве что привокзальный ресторан работал, но потому-то мои пончиковые "в тот раз" и стали в народе популярны, что в них можно было питаться без особого риска для здоровья… так что — только трактир. В трактирах готовили простую еду, без изысков, но, главное, съедобную: тут публика была попроще, если что не так — могли и побить. Ещё могли убить. В сердцах, не нарочно — но трактирщики предпочитали не рисковать.

Изрядно (и неторопливо) подкрепившись, я отправился обратно — как раз вовремя: обедня закончилась и народ потихоньку расходился по домам. В этой церкви порядок был установлен очень давно: к полудню "общие" службы заканчивались и далее занимались "персональными делами". По крайней мере мне Камилла так рассказывала, и все примерно таким образом и произошло. Из церкви она вышла последней. По её рассказам, дорога из церкви была лучшим временем подумать о чем-нибудь… химическом. Ибо сразу по приходу домой ей приходилось идти на мыльную фабрику отца, которая работала без выходных. Хотя Камилла была религиозна не более чем я, в семье (остальные члены которой были искренне верующими) думали, что после посещения церкви она "думает о Боге" и особо не торопили.

Вот и сейчас девушка вышла и очень неторопливо отправилась домой. Я нагнал её буквально в сотне шагов от церкви и, как мог более вежливо, поинтересовался:

— Это вы Камилла Григорьевна?

— Да. А мы знакомы? — оторвавшись от размышлений, ответила она.

— Несколько, скажем, односторонне. Я вас знаю, а вы меня — пока нет. Меня зовут Александр Волков. Но близкие знакомые называют меня просто Саша.

— А мне нужно вас знать?

— Безусловно. Нам просто необходимо познакомиться поближе. Я, собственно, к вам с деловым предложением подошел. И, чтобы долго не ходить вокруг да около, сразу его и изложу. Камилла, я предлагаю вам оставить работу на мыльной фабрике вашего отца.

— Он меня не отпустит, так что ваше предложение не принимается.

— Я не договорил. Предлагаю оставить работу на фабрике вашего отца и выйти за меня замуж.

Камилла остановилась, поглядела на меня очень сверху вниз, немного склонив голову на бок, и очень знакомым и очень, ОЧЕНЬ, ехидным голосом поинтересовалась:

— А вам зачем? Мой батюшка за мной приданного не даст.

— Ну как вам сказать… чтобы было с кем посидеть вечером у кипящего… сокслета, скажем, побеседовать, глядя на звезды, о карбоксилировании фенола. Или даже, не побоюсь этого слова, о дегидратировании дегидрированного спирта. А про приданное — я вашему батюшке сам немного денег дам, чтобы одним миллионщиком в Воронеже стало больше. Не сразу, но скоро.

— А зачем спирт дегидрировать, да еще дегидратировать? — сразу заинтересовалась Камилла, не обращая внимания на слова о приданном.

— Ну как зачем? Чтобы сделать дивинил. Впрочем, у нас будет очень много времени все это обсудить, как только мы поженимся. Я предлагаю с этим не затягивать.

— Быстренько — это как?

— Я думаю, чтобы нить разговора не потерять, мы сейчас в церковь зайдем и обвенчаемся. Минут десять это займет, но мы можем и в церкви продолжить разговор…

— Ну если минут десять, то я согласна. Потому что мне через полчаса нужно уже точно на фабрику идти…

Нет, Камилла не изменилась. Я взял ее за руку и мы вернулись в церковь. Девушка даже не обратила внимания на то, что батюшка ожидал нас в полном облачении, а рядом стояли два служки (поп, согласно договоренности, сам нашел поручителей). Наверняка думала, что это какой-то розыгрыш и решила немного развлечься — и даже позволила надеть на голову простенькую фату, которую я купил вместе с кольцами сразу по приезду в город. Но когда поп спросил ее "Имаши ли, Камилла, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в мужи сего Александра, его же пред тобою зде видиши?", до нее дошло, что это какой-то очень странный розыгрыш.

— Вы это серьезно? — спросила она меня.

— Совершенно серьезно. Камилла, скажите "да" — и мы уедем ко мне в Царицын. Там я выстрою вам огромную, самую современную лабораторию, где вы сможете заниматься химией безо всяких ограничений. Более того, у вас будет множество помощников, вы сможете обращаться за консультациями в любой университет. И я вам обещаю: вы станете крупнейшим химиком-исследователем всей России. Скажите "да".

— Надеюсь, что не всё, что вы сейчас сказали, окажется враньем: у вас лицо честное. И химию вы, похоже, знаете… Точно сразу меня заберете?

— Да. И отцу вашему я сам все скажу.

— Имам, честный отче — ответила Камилла, повернувшись к очень удивленному попу. — Да, я согласна взять его в мужья.

— Венчается раб Божий Александр рабе Божией Камилле во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь. Венчается раба Божья Камилла рабу Божиему Александру во имя Отца и Сына и Святаго Духа, аминь, — пропел поп, надевая нам кольца. А когда мы с Камиллой обменялись кольцами, добавил совершенно буднично: — Вам, Александр Владимирович, бумаги сразу делать?

До этого самого момента я не надеялся на то, что у меня что-то получится. Точнее, надеялся — иначе и затевать бы не стал, но в глубине души не верил. В свое время Камилла как-то рассказывала, что какая-то цыганка примерно за год до нашей встречи нагадала ей весьма странное "семейное счастье". Как будто "неожиданный мужчина" предложит ей руку и сердце, и — если она сразу согласится — будет ей в жизни одно лишь только счастие невиданное.

Камилла ведь даже в бога не верила, но забыть о предсказании цыганки долго не могла. И, хотя супружество ей тогда предложил сын купца Опоркова — не только конкурента, но и личного врага отца — который, очевидно, и подослал цыганку, в предсказание она верить продолжала. Точнее, хотела верить. Поэтому-то она и предложение Луховицкого приняла… и только потом слова цыганки стали для нее горькой насмешкой. Но сейчас я, похоже, успел раньше.

— Ну что, муженёк, — наигранно веселым голосом обратилась ко мне новобрачная, — теперь пойдем батюшку моего порадуем?

Отец Камиллы попался мне во дворе, куда я зашел один, потому что Камилла просто побоялась заходить домой и осталась ждать результата на улице.

— Добрый день, уважаемый Григорий Игнатьевич. Меня зовут Александр Волков, и у меня для вас две новости, одна возможно немного вас огорчит, зато другая наверняка порадует. Первая заключается в том, что моя жена у вас на фабрике работать не будет. А вторая — в том, что ваша дочь стала дворянкой.

— Мне до вас и вашей жены дела нет, я вас не знаю и знать не хочу, — сердито ответил новоиспеченный тесть. — А что насчет моей дочери — с чего бы ей вдруг дворянкой быть? И где она — ей давно уже работать пора!

— Еще раз добрый день. Вы не волнуйтесь, я повторю: ваша дочь теперь на фабрике работать не будет. Потому что выйдя за меня замуж, стала потомственной дворянкой Волковой. И на мыльной фабрике ей теперь работать не пристало.

Тесть постоял минуту, потом сел на колоду для колки дров, перекрестился:

— Вы, стало быть, дочь мою замуж взяли, и теперь она дворянка… слава Богу!

Он перекрестился еще раз, пробормотал что-то вроде "услышал Господь наши молитвы…" и уже совершенно нормальным голосом проговорил: