Вотъ Вамъ молотъ

Алиса Климова

Вотъ Вамъ молотъ

Глава 1

Самостоятельный мужик Дмитрий Гаврилов неторопливо ехал по степи в родную слободу. Мысли его были печальны как трусца его более чем пожилого мерина. Чтобы уездный землемер Федулкин прирезал к участку три десятины никому не нужного сухого оврага, пришлось этому живоглоту пять рублей отдать. А пятерки — они в поле не растут!

В слободе об этом, конечно, никому рассказывать не стоит: овраг-то был прирезан хоть и из казенных земель, но всяко завистники найдутся. Нажалуются в волостное правление — и земличку-то и отберут. А если удастся года три деяние сие в тайне сохранить, то после уплаты второго поземельного налога земелька в собственности и навовсе останется. Не ахти какая земелька — а своя.

Федулкин же, гад, ехал впереди и распевал песни: радовался, что обобрал честного хрестьянина. Чтоб тебя, гад, громом стукнуло! Только откуда гром-то зимой?

Грома не было, но впереди, за холмом, куда только что скрылся Федулкинский возок, что-то полыхнуло — и до Дмитрия донесся вопль супостата: "Изыди, сатана!". Затем хлопнул хлыст, и удаляющийся визг землемера намекнул самостоятельному мужику, что за холмом что-то интересное случилось. Например, волк на Федулкина напал… А если и взаправду волк, то было бы неплохо его забить и шкуру забрать: линяют волки позже, шкура пока еще теплая, зимняя. И ее можно будет продать. Если волк большой, то рубля за три. А если белый волк… Белых волков в округе никто никогда не видел, но все с младенчества знали, что шкура такого защищает от сглазу, порчи и прочих напастей, а потому стоит очень дорого. Может даже пять рублей.

С этими мечтами Дмитрий завернул за холм — но волка не было. Вместо волка на снегу лежал странный человек, а перед ним чернела голая земля — как будто кто-то огнем полоснул. Точно, вон и трава еще дымится…

"Не иначе, как услышал Господь просьбу мою" — подумал самостоятельный мужик, — "хотя, ведь я же зла пожелал… а вдруг ее нечистый услышал и исполнил?". Но ведь все знают — с нечистым нужно сперва поговорить, душу запродать — тогда он желания и исполняет. Да и человек на Федулкина никак не походил. У человека, вон, лопата хорошая — а у землемера только мерная сажень с собой была. Лопату, конечно, прибрать надо, а человек — ну что человек, он же, по всему видать, помер.

Дмитрий Гаврилов соскочил с саней, взял — на всякий случай — в руку топорик, и с опаской направился к усопшему. Неожиданно мертвяк шевельнулся, поднял голову — и хрипло, но очень отчетливо, обратился в крестьянину по имени. Дмитрий от испуга, выронив топор, упал на колени и, судорожно крестясь, стал молиться…

Очнулся я от боли. Ощущения были такими, как будто на меня плеснули кипятком — причем на всего сразу. Только вот половина физиономии не так горела. Вдали кто-то кричал — наверное, молнии испугался — я же целиком сосредоточился на внутренних ощущениях. Понятно, когда тебя в кипяток макают, трудно сосредоточиться на чем-то ином. Сообразив, что половина морды не так болит просто потомку, что она лежит на снегу, я повернулся, чтобы в него легла и вторая половина. И одновременно с попыткой повернуться открыл глаза.

Мог бы и не открывать: засветка была такая, что все вокруг казалось белым. И только метрах в десяти смутно виднелся знакомый силуэт. Вроде как знакомый… Морде в снегу немного полегчало, и я попытался встать — но из этого ничего не получилось. Вдобавок я почувствовал нарастающую боль в спине — точнее, в самой нижней ее части. Поняв, что самому встать не получится, я заорал что было сил:

— Василич, мать твою так! Помоги же встать! А лучше — вези меня домой, что-то мне совсем хреново…

Заорать-то я заорал, но сил, как оказалось, у меня было маловато. Сознания я вроде бы не потерял, и даже чувствовал, как меня — очень неаккуратно — куда-то кладут, потом все закачалось и поплыло. Но я уже успокоился: сейчас привезут в больничку, добрый эскулап накапает в глаза и сделает укол в… совсем не глаза. И все будет хорошо. Потому что хуже быть уже не может.

В следующий раз я очнулся — или проснулся — уже в другом месте. И, судя по некоторым ощущениям, спустя довольно долгое время. Почему-то пахло кирпичами — красными, свежими — только что из печки. И было очень жарко. Болело у меня всё, но "некоторые ощущения" были столь сильными, что мне пришлось встать — после чего я попытался найти выход из того помещения, где находился. Попытался — потому что видно все было как сквозь очень плотный туман — или как сквозь белый полиэтиленовый пакет: два светлых пятна и что-то темное и коричневое вокруг.

Тактильные ощущения (я медленно передвигался, вытянув вперед руку и пытаясь что-то нащупать) подсказали, что одно из светлых пятен — окно, после чего я, двигаясь вдоль стены в более светлую сторону, вскоре нащупал и дверь. Странную дверь, сколоченную… из горбыля что ли? Ручку нащупать не удалось, но пальцы зацепили какую-то ременную петлю — и дверь открылась, внутрь. Что было за дверью мне увидеть не удалось. Точнее, не удалось разглядеть: все заливал ровный белый свет. Сделав шаг вперед, я понял, что это был не просто свет, а снег: почему-то я был разут и босые ноги снег распознали однозначно.

Я попытался позвать кого-нибудь, но на мой тихий оклик "й, люди, есть тут кто-нибудь" никто не отозвался, и мне пришлось поставить отметку прямо на снегу рядом с дверью: отойти от нее я просто побоялся, так как сам дом при моем странном зрении стал таять в белом мареве лишь только я сделал первую пару шагов от него.

Вернувшись в дом — причем я почти не промахнулся с дверью — я направился к тому месту, где лежал раньше: ноги меня все же держали с трудом. И с болью — после того, как сильнейший стимул действовать перестал, боль в моих ощущениях стала преобладающим раздражителем. "Раздражителем" — это просто слово такое, потому что ощущения были такие, как будто с меня целиком содрали кожу. Мелкой шкуркой, включая даже на… в общем, всю кожу. Медленно передвигаясь в "заданном направлении" — ориентировался я по положению двух окошек — я вдруг нащупал ногой что-то очень знакомое. Опять "нащупал" — это слово такое: несмотря на то, что шагал я очень медленно, мизинцем зацепил громыхнувшую коробку весьма и весьма. Вот правда грохот был очень знакомым — так гремел чемоданчик с инструментами, который я засунул в свой рюкзачок.

Это было уже хорошо: в рюкзачке, который я нащупал, точнее, в кармане рюкзачка у меня лежала "полевая аптечка". Куча разных таблеток, которые заботливо обеспечивала мамина подруга-медсестра и кое-что еще, что столь же заботливо запихивал в аптечку Василич. Когда приходится часто чинить машину, иногда нарываешься на горячие части мотора или выхлопной трубы — и тогда (если ожигаемую часть тела успел отдернуть вовремя) эта английская мазь становится очень полезна. Она, конечно, вовсе не от ожогов — но покраснение на коже проходит меньше чем за полдня, а боль уходит вообще через полчаса. Тюбик я нащупал и, раздевшись, начал аккуратно мазать горящее тело.

Вообще эта мазь продается в любой аптеке, только в большинстве — польского изготовления. Василич, пользуя мазь уже лет пятнадцать как, покупал только "оригинал", иногда переплачивая чуть ли не в пятеро. Потому что, "мазь гормональная, а поляки гормон крадут и эффект гораздо слабее". Не знаю, не пробовал — я Василичу в этом доверял потому что жглись мы очень часто. А сейчас эффект начал чувствоваться еще в процессе намазывания. Когда я снова оделся, ощущение ошкуренности всего тела уже почти прошли, и я, найдя лежанку, с удовольствием на нее плюхнулся и почти сразу уснул.

Проснулся я, услышав голоса: сразу несколько человек ввалились в комнату и о чем-то громко начали общаться. О чем — я не понял: мне все еще снился сон, в котором спиной я прислонился к горячей железной трубе и почему-то никак не мог отодвинуться. И разговаривающие люди поначалу показались мне персонажами этого сна. Вдруг я понял, что один, смутно знакомый мужской голос обращается теперь ко мне:

— Это вы Александр Волков?

— Да…

— Извините, не знаю по батюшке…

— Владимирович.

— Вы встать можете? А то тут чрезвычайно темно, я не могу вас посмотреть…

— Вы врач?

— Да, давайте-ка пройдемте сюда. Правда, сесть тут не на что… ну поставь ведро — обратился доктор к кому-то еще, после чего мягко посадил мена рядом с окном.

Попытался посадить: мена вдруг стало тошнить так сильно, что пришлось, оттолкнув доктора, выскочить на улицу — благо, я помнил, где тут дверь и как ее открыть. Упав на колени в снег, я попытался освободить желудок от того, что ему сильно не понравилось — но оказалось, что там ничего нет. Меня выворачивало буквально наизнанку, во рту появился вкус желчи… Когда на пару секунд меня отпустило, доктор приподнял меня и, сунув в руку какую-то кружку, приказал:

— Пейте, пейте всё!

Кружка была большая, и я почти успел выпить налитую в нее воду… После того, как меня вывернуло еще три раза, вдруг стало немного полегче и я смог кое-как подняться: стало очень холодно стоять на коленях в снегу. Доктор завел меня обратно в дом, усадил на какую-то деревянную подставку и начал осмотр.

— Давайте посмотрим, что тут у нас… эти пятна — они у вас раньше были?

— Доктор, я не могу сказать, я просто не вижу, о чем вы говорите. Все как в густом тумане, я только свет от тени различить могу — ответил я и вдруг понял, что сейчас "полиэтиленовый пакет" стал потоньше. По крайней мере у окна я уже различал стекло от подоконника.

— Так, откройте-ка, батенька, глаза пошире, повернитесь сюда… повернитесь к свету. Понятно… похоже, вы и глазки немного сожгли — но ничего страшного. Сейчас мы их промоем борной кислотой, и вам станет лучше. Эй, братец, у тебя чай спитой есть? То есть, кого я спрашиваю… у тебя чай в доме есть китайский? Понятно, тогда возьми вот двугривенный и бегом в лавку покупать. С собой я, к сожалению, борной кислоты особо не захватил, но вполне полезно будет и спитым чаем попромывать. А вы, — обратился доктор к кому-то еще — хоть у соседей каких самовар найдите, и по возможности чайник. На худой конец кружку…

Я не совсем понял, при чем тут борная кислота и чай, поэтому на всякий случай спросил:

— Доктор, а что случилось-то? Где я?

— Вы, молодой человек, в Пичугинской слободе, куда вас привез этот мальчик, как его, Дима. У него в доме — потому как мальчик сказал, что вы его сюда привезти и просили. А вас похоже молнией задело. Но, слава Господу, не насмерть. Однако все же обожгло вас: фельдшер привез платок, которым вас обтирал — так он весь как бы в золе, так кожа ваша обгорела. Но очень похоже, что обгорела меньше, чем я боялся — на вас, гляжу, красные пятна только местами.

— Спину жжет очень…

— Дайте-ка посмотреть… да, странно — на спине кожа выглядит немного обгоревшей, как летом от солнца, да еще полосами какими-то.

— Это я ее намазать не смог, вот и не зажила.

— А чем вы мазали? — очень заинтересованно спросил доктор.

— Мазью… не помню, куда я ее сунул. Там вазелин с какими-то гормонами…

— Гармонями? — в голосе прозвучало недоумение — вазелин? на нефтяной основе, что ли?

— Наверное, я точно не знаю — вроде бы вазелин из нефти делают, но уверен я не был.

— А вам не холодно сейчас?

— Нет, тепло — хотя я сидел перед доктором в одних штанах, согреться после купания в снегу я уже успел.

— Просто давайте помажем спину простоквашей. Я думаю, что она будет даже лучше, чем нефтяная мазь. Кстати, извините за вопрос: а университет Аделаиды в какой стране?

— В Австралии, а что?

— Еще раз извините… просто поинтересовался. Раньше про такой не слышал.

Когда я лег, глаза у меня закрылись сами. Сквозь дрему доносились разные голоса: доктор стал кому-то объяснять, что глаза надо мне промывать непременно спитым чаем, затем густой бас стал что-то говорить о предстоящей дороге — но, видимо очень уставший от боли организм после того, как боль ушла, срочно потребовал отдыха — и я уснул. Почему-то снилась мне злая тетка-врачиха из комедийного сериала, но ничего смешного не происходило, напротив — тетка пыталась меня, привязанного к операционному столу, утопить из чайника, заливая мне воду в нос. Я, как мог, уворачивался, в тетка добрым голосом приговаривала: потерпи, сынок, это будет совсем не больно. Затем тетка исчезла, откуда-то пришел огромный пушистый кот, лег рядом, обнял меня теплой мягкой лапой…

Утром я проснулся потому, что мне на лицо упала какая-то вонючая тряпка. Открыв глаза, увидел, что упала она из-за занавески, прикрывающей верхнюю половину стены надо мной. Откуда она упала, особо разбираться мне было некогда — но лишь выскочив на улицу, я понял что зрение у меня почти восстановилось. И это хорошо — иначе я бы не увидел свои стоящие под лавкой ботинки…

Под какой лавкой? Я осмотрелся. Дом, из которого я вышел, представлял собой так называемую "мазанку": облепленный глиной каркас. Причем каркас — торчащий на обвалившемся углу строения — был, похоже, из камыша. Разобрать было трудно: просто облепленные грязью прутья, но из таких же "прутьев" на доме было сделана и крыша, а камыша я в экспедициях нагляделся. Пару раз видел и мазанки: Федоровские знакомые на Исымбае строили на своих участках такие летние домики, и не по бедности — как правило там же стоял двух-, а то и трехэтажные особняки, а потому что в жару в мазанке прохладно. Но тут особняка видно не было, а неподалеку стояло еще несколько таких же "домиков из дерьма и палок" и две вполне деревенских избы, только очень небольших. Дальше в утренней дымке проступали еще дома, целая улица. Обычная деревенская улица из дальнего захолустья — но вот очень "неправильная". Больше всего меня смутило то, что никакими проводами тут и не пахло — интересно, зачем меня сюда привезли?

Только заходя обратно в дом, до меня дошло и кое-что другое: снег. Ведь приехали-то мы на полигон в самом конце апреля, и снегом вокруг уже и не пахло. Так что внутрь я зашел уже в состоянии глубокой растерянности.

Не успел я закрыть дверь (почему-то повешенной на больших лоскутах кожи, а не на петлях), как занавеска над лавкой отдернулась и из-за нее вылез парень, одетый в какие-то обноски. Увидев меня, он аккуратно спустился и спросил:

— Ну что, вашбродь, гляжу, на поправку пошли?

— Ты кто? И какой сегодня день?

— Так это, вторник нынче, а я — Дмитрий Васильевич, Гавриловы мы…

— А почему снег?

— Дык февраль на дворе, как же без снегу-то?

— Какой февраль?

— Дык, опять же, двадцать пятое число нынче. А вы что, вашбродь, запамятовали? Оно-то понятно, я бы, ежели в меня молнией стукнуло, небось и как звать меня, забыл бы. А видеть-то вы теперича видите? Вчерась-то, говорили, что и не видите ничего…

— Вижу, спасибо. Лучше, но насколько лучше — не пойму… это что — газета? — я протянул руку к торчащему из какой-то ямки в стене свертку.

— А это доктор вчерась с собой принес. И оставил. Ежели в другой раз не спросит, так берите, а так это докторова газета…

Стена оказалась не стеной, а большой печкой, но мне это было уже не очень интересно: я прочитал название газеты. Обычное такое название: "Царицынский вестник", вот только дата на ней была… двадцать третье февраля одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года. Дата объясняла все: и снег, и отсутствие проводов в деревне, и дома-мазанки. Не объясняла она только одно: почему меня это столь мало взволновало. Хотя волновало меня все же много чего еще, в первую очередь сильная боль в заднице. Да и ноги болели так, как это бывает, когда первый раз без подготовки пробежишь кросс на двадцать километров: в институте подобное зверство учинили на первом курсе на первом же занятии по физподготовке. Так что я молча завалился обратно на лавку и попытался расслабиться, чтобы унять боль.

Особо расслабиться не удалось — и вдруг до меня дошло, что в моей сумке, которая, как я помнил, сейчас лежала под лавкой, была полная аптечка. Сунув руку под лавку, я открыл карман и достал пакет с лекарствами. Так, что тут? Пенициллин, аспирин, ампициллин, тетрациклин, еще один аспирин… вот, что надо — ибупрофен. Дальше я копать не стал, а быстренько заглотив две таблетки, запихнул аптечку обратно. Время тут такое… лекарств-то никаких нет, а вдруг заболею?

Дима — то есть Дмитрий Васильевич предложил поесть, сказав что я уже "третий день не жрамши". Интересно, сколько же я проспал? Но есть хотелось сильно — и, прикончив предложенную парнем тарелку каши (весьма неполную), я вспомнил о лежащем в сумке гамбургере — но оказалось, что котлета в нем уже испортилась. Хорошо, что котлетный сок не просочился сквозь салатные листья, так что булка осталась очень даже съедобной — ее мы умяли вместе с чаем. Чай был без сахара, и вкус у него показался незнакомым, хотя в чем-то даже приятным. А котлету и салат я, под жалостливым взглядом Дмитрия, выкинул за дверь, непонятно почему предварительно вытащив оттуда три дольки помидора и положил из на обертку. Зачем и почему — я сообразить не успел: дверь открылась и какая-то смутно знакомая женщина попросила "вернуть самовар". Так как ближе к двери сидел я, то взяв этот самовар, я пошел за женщиной.

Но далеко не ушел: когда я вышел за дверь, к дому подкатили сани и из них вышел мужчина в пальто необычного фасона.

— Здравствуйте, Александр Владимирович — раздался голос, который хорошо запомнился мне со вчерашнего дня. И вроде не только со вчерашнего… где я его слышал раньше? — Как вы сегодня себя чувствуете? Я вижу, вам сильно лучше уже, а как со зрением?

— Спасибо, зрение уже нормальное. Я надеюсь, что нормальное, читаю я, по крайней мере, легко. А скажите, где мы с вами могли встречаться? Мне ваш голос очень знаком… — добавил я, и тут же понял полный идиотизм вопроса: ну где я мог встретиться с человеком, который наверное помер лет за сто до моего рождения?

— Затруднюсь ответить… по крайней мере вас я точно не узнаю. Возможно, вы брата моего старшего встречали? Говорят, что мы довольно похожи, хотя… Меня зовут Александр Александрович Ястребцев, работаю врачом в Городской больнице. А брат мой — тот по государственной службе пошел, в Самаре служит, в губернском управлении… что с вами?

Да ничего со мной! Подумаешь, присел человек на бревно, лежащее возле дома. А присел человек потому, что ножки ослабли: имя Ястребцева стало тем самым консервным ножом, который вскрыл банку забвения.

Я вспомнил.

Так, молния с трансформатора каким-то образом — каким-то загадочным "наследием" федоровского дьявольского девайса, снова закинула меня в то же самое место и в то же самое время. В место и время, где в попытках "все исправить" я все испортил. И теперь мне придется снова пройти прежним путем — только вот заранее зная, когда и кого мне придется хоронить. Не удивительно, что я "сел". Чудо что я самовар на себя не вылил…

А может, пойти и повеситься сразу? Хотя… в прошлый раз самовара не было. И доктора тоже. Значит, и все остальное может пойти иначе! Обязано пойти — ведь теперь я заранее буду знать, как делать неправильно — и сделаю правильно. И начинать надо с чего?

Надо выжить, а еще заработать много денег. А чтобы заработать много, нужно сначала заработать хоть что-то. Опять ждать три месяца, пока вырастут редиска с помидорами?

— Доктор, так случилось, что у меня при себе нет ни копейки денег. И у меня к вам будет огромная просьбы… — начал я и, увидев, что Ястребцев почти незаметно, но все же скривился, поспешил уточнить. — Нет, нет, речь идет всего о пятаке, да и то взаимообразно. Мне просто нужно отписать родственникам, в Петербург…

Глава 2

Александр Александрович Ястребцев, сидя в удобном возке, везшем его обратно в город, глубоко задумался. Во всем этом было много непонятного, а доктор, в силу молодого возраста, всё ещё любил разгадывать различные загадки, которые ставила перед ним жизнь.

Именно любовь к раскрытию тайн и сделала его врачом: о карьере доктора он мечтал с того самого момента, когда его — еще ученика первого класса гимназии, после гибели любимой собаки под телегой ломового извозчика поразили слова дворника, что если бы знать, что у собаки повредилось, то можно было бы и спасти.

Потом уже, в медицинском институте, он разобрался, что тогда Полкана спасти было невозможно. Но перед ним уже маячили новые загадки и студент Ястребцев закончил курс вторым во всем выпуске. Впрочем, всё рано ему, как обучавшемуся за казённый кошт, пришлось два года отработать полковым врачом. И если первые шесть месяцев — в течение которых молодой врач и семьей успел обзавестись — работать довелось в Москве, то остаток срока дослуживать пришлось во Владикавказе. По завершении службы доктор, обсудив вопрос с женой, устроился на работу в Царицын — Клавдия Ивановна была оттуда родом — и об этом не пожалел. Всего через два с небольшим года молодой доктор стал первым кандидатом на должность главного врача и заведующего городской больницы, так как прежний заведующий, Яков Валерианович Козицын уже подал прошение об отставке "в связи с преклонным возрастом и старческой немощью".

Насчёт "немощи" этот невысокий жизнерадостный толстяк явно преувеличил: по больнице (как, впрочем, и по городу) доктор Козицын перемещался чуть ли не бегом, а мужика, который начал было дергаться на вчерашней операции, легко успокоил одним ударом кулака. Правда, в результате операция немного затянулась, и передачу дел пришлось снова отложить.

И именно из-за этого ранним утром, когда на больничный двор буквально влетела почтовая тройка, в больнице оказались оба врача. Тройка прибыла из Пичугинской слободы, а вместо почтаря в ней оказались тамошний фельдшер и околоточный. Причем околоточный был за кучера, как самый опытный возчик в волосном правлении.

Приехавшие сообщили, что в слободу каким-то крестьянином был доставлен с полей очень важный человек, поражённый молнией. Живой — и волостные власти, считая пострадавшего весьма высокопоставленной персоной, срочно послали за доктором в город. Да, срочно — это следующим утром, но наверное решение было все же верным, поскольку на ночь доктор из города всяко не поедет.

Александр Александрович никогда пораженных молнией не видел — и уж точно не слышал, что после такого кто-то оставался жив. Однако — по словам фельдшера — больной и пострадал не сильно, хотя и странно: на платке, которым тот протер больного, были явные следы золы, а фельдшер утверждал, что ей было покрыто все тело, в том числе и под одеждой. И, хотя Ерзовка — там именовалась слобода для отличия от станицы — городской больницей не обслуживалась, Александр Александрович решил посмотреть странного пациента, тем более Яков Валерианович тут же вызвался за больными присмотреть. Ему тоже было интересно, но ехать лень…

В принципе — если не считать самого факта поражения молнией — случай был несложным и неопасным: сильное покраснение кожи (который сам больной довольно успешно подлечил каким-то вазелином), да красные глаза — но это, скорее всего, сосуды лопнули от близкого грома. Странно было то, что кожа "поджарилась" вся, и под одеждой тоже — одежда же почти не пострадала. Но это, наверное, ожог электричеством: всё же доктор не зря проучился в университете и про электрическую природу молний что-то знал. Само по себе "сгорание" необычным не было — каждое лето он мазал простоквашей десятки дачниц, обгоревших на солнце после смены городских платьев на деревенские сарафаны.

Но кое-что в этом было очень интересным. Жалко, что молодой человек не нашел, куда он сунул баночку с этой волшебной мазью. Как он ее назвал, гармонической? Если честно, то именно за мазью этой доктор во второй раз и поехал за двадцать вёрст. Ведь если научиться такую мазь самому выделывать, то уже в конце лета можно будет и свой домик присматривать. Кстати, интересно, каким образом юноша из столь благородной семьи, да еще из самой Австралии приехавший, оказался без одежды в степи? Впрочем, сие не столь важно, но помощь человеку благородному, да еще и в медицине вроде как сведущему, всяко оказать нужно максимальную. Сам доктор конечно разве что врачебную оказать может… но ведь в Царицыне-то он не единственный дворянин.

Еще раз обдумав эту мысль, Александр Александрович, уже стоя у двери в больницу, вдруг повернулся и быстро зашагал прочь. Козицын-то все равно никуда не уйдет…

Ястребцев в "той жизни" близким приятелем моим не был. Но все же работал в моей "системе", и о его характере и желаниях я знал довольно много. Вот и сейчас, выслушав мою просьбу, он усмехнулся, но уже вполне дружески ответил:

— Не волнуйтесь, это проблемы не составит. Я даже могу ссудить вам и более существенную сумму — ведь вы же не собираетесь здесь надолго оставаться? А может сразу в город поедемте? У меня, конечно, квартира невелика, но жильё я вам помогу найти и пока оплатить. И в чем поехать, найдется: я слышал, что одежды зимней у вас тоже нет, так захватил пальто. А к вам у меня встречная просьба будет: раз уж вы излечились, не отдадите ли мне вашу замечательную мазь? Я постараюсь такую же сделать, и ваш запас восстановлю, и прочим людям на пользу получится: каждое лето тут столько дачников на солнце обгорают.

Нет, дорогой Александр Александрович, пулемёт я вам не дам. Во-первых, гормонов нужных вы в мази не найдете: не тот уровень науки, если даже слово это докторам незнакомо. А во-вторых, зачем вам тюбик с мазью, которая будет — согласно дате изготовления — сделана больше чем через сто лет?

— Этого я, к сожалению, сделать не могу: сама мазь закончилась, а банку от нее хозяин мой забрал и даже вымыл — использует вместо стакана, потому как посуды в этом доме столовой не водится. Но я примерно состав и так знаю, и с удовольствием его вам поведаю — добавил я, видя, как лицо доктора начинает приобретать кислый вид. — Вазелин, камфара, ментол и эвкалиптовое масло. Пропорций я, правда, не знаю — но, думаю, вы и сами сообразите, сколько надо чтобы вреда не нанести. Добавлю, однако, что от ожогов она вряд ли помогает, но вот зуд и боль снимает просто великолепно.

Доктор слегка повеселел, но проговорил с сомнением:

— Эвкалиптовое масло? И где же его брать?

— У нас в Австралии деревья такие растут, и кусты — так масло из листьев добывают. Я слышал, что и в России в разных местах эвкалипты уже высаживают, а масло добывается экстрактацией прямо из листьев. Так что изыщете, где получить.

— Ну а как с моим предложением вместе в город поехать? Ведь раз вы письмо отправлять собрались, то из города быстрее дойдет. Если сейчас выедем, то точно успеете до четырёх его с почтамта отправить — и тогда оно нынче же уйдёт. А отсюда — дня на два, на три дольше идти будет. Знаете, в конце концов и у меня остановится можно, небольшая комнатка у нас свободна, а там вам будет всяко лучше, чем в этой… в этом саманном домишке. — И, видя мою нерешительность, однако истолковав ее по-своему, добавил: — А мальчику этому денег дать за приют — так вы дайте. Возьмите, это просто подарок будет — и он протянул мне трёшку. Я успел заметить, что в бумажнике, откуда эта трёшка появилась, больше денег не было…

— Пожалуй, я воспользуюсь вашим любезным предложением. Только попрошу минут пять подождать — я все же хочу этого парня поблагодарить не только рублём.

Доктор отправился в своему возку.

— Дима, — я подозвал его и, протянув докторскую денежку, постарался сделать самую доброжелательную физиономию. — Это тебе. Но это — только начало. Я вернусь к тебе скоро, скажем через неделю — и через год у тебя будет самый большой дом в слободе, и даже Зюзин будет называть тебя лишь Дмитрием Васильевичем. Но чтобы это получилось, надо сделать вот что. Вот эти картофелины есть ни в коем случае нельзя: это только для посадки. Сорт такой, какого ни у кого нет — с одного куста ведро картошки вырастает. Поэтому заверни картошку в мокрую мешковину и пусть лежит у тебя в доме, на полу. На окне семена помидоров лежат — пусть лежат, а когда высохнут — спрячь куда-нибудь. Только никому про это не рассказывай, договорились?

— Ладно, — Димка с опаской глядел на трешку в своей руке. — И картошку сохраню, и сказывать никому не буду. А купить-то что нужно?