Князь Кий: Основатель Киева

Внезапно скорее чутьём, чем слухом, Кий почувствовал опасность сзади и резко обернулся. В тот же миг, прошуршав, в левое плечо впилась стрела, её окровавленный наконечник выглянул перед его лицом. Он увидел, как зашевелились кусты и кто-то стремительно убегал, только ветки трепетали, указывая путь беглеца. Это был, конечно, гарпий, спрятавшийся во время сражения.

Кий, превозмогая боль, приподнялся и крикнул. Он кричал изо всех сил, но изо рта вырвался лишь слабый звук Но его услышали, подбежали. Один из воинов ловко отломил наконечник, второй, держась за оперение, осторожно вытащил древко стрелы. Кию стало легче, но обильно полилась кровь. Рану заткнули тряпочками, позвали лекаря. Настоем трав он обработал рану, перевязал чистой холстиной, а потом его перенесли в палатку, где лежали другие раненые; возле них хлопотали лекари-травники.

К вечеру вернулись преследователи. Каждый тащил добычу, на верёвках вели рабов. На средину поля боя жрец воткнул меч — символ бога войны. Затем воины наносили кучу хвороста — это был алтарь для жертвоприношения. Возле него поставили большую чашу. Среди пленных отсчитали каждого сотого, подвели к алтарю. Жрец из кувшина поливал голову каждого предназначенного для принесения в жертву воина, произнося при этом какие-то заклинания. Потом их по очереди подводили к поваленному дереву, и жрец отрубал им правую руку и отбрасывал в сторону. После этого воины вели жертвы к чаше, наклоняли над ней их головы и кинжалами перерезали горло; кровь лилась в чашу. Когда все жертвы были умерщвлены, трупы их отнесли и бросили в овраг, а кровь из чаши выплеснули на хворост.

Затем к алтарю подвели несколько лошадей и задушили их, умело и быстро разделали туши, отделив мясо от костей. Кости побросали в хворост, а мясо мелко нарезали и забили ими желудки лошадей и на длинных жердях подвесили над хворостом, а хворост зажгли. Несколько воинов поворачивали жерди с мясом над огнём, доводя его до готовности.

Другие воины в это время несли из обоза вино и пиво, а также другие съестные припасы. Как только жертвенное мясо было готово, начался пир победителей. Кий из палатки слышал пьяные крики, песни; визги женщин... В палатку вбежал Мадит, бухнулся на колени перед Кием.

— Это как же тебя угораздило? Да ещё после битвы? Поехал бы со мной и с богатой добычей вернулся и с девочками! И целый-невредимый остался! А мы, брат, поразжились! Купеческий караван наспи ли, такой товар захватили, на год гулять хватит! Ну да ладно, я побегу! Тебе вина-пива принести? Не надо? Ну выздоравливай. Меня там такая краля ждёт, ты представить себе не можешь!

Целую неделю продолжался грабёж земли гарпиев. Шла весёлая гульба в лагере. Край был разорён до основания. На восьмой день аварское войско двинулось в обратный путь, за ним тянулись доверху нагруженные награбленным добром телеги.

Всю долгую дорогу Кий размышлял над сильными и слабыми сторонами аварского войска. Несомненно, закованные в железо катафрактарии представляли собой огромную, всесокрушающую силу. Трудно воевать против такого противника. Но Кий видел и слабые стороны железной когорты. Прежде всего, её малую маневренность и ограниченную подвижность. Нацеленная в одном направлении, она уже не в состоянии была изменить план боя, заранее определённый командующим. А бой — это водоворот, в котором обстановка меняется постоянно и надо искать новые способы поражения противника. На это аварская тяжёлая конница была неспособна. Гарпии — необученная толпа воинов, поэтому их легко побили. Но если с войском провести занятия, научить некоторым способам борьбы с катафрактариями, можно побороть и железную когорту. Например, если бы какому-нибудь гарпию удалось крюком стащить Кия с коня, то он в своём панцире не смог бы даже подняться с земли и был бы затоптан конями или убит пехотинцем, не оказав никакого сопротивления. Примеры борьбы показывали гарпии. Они подныривали под лошадей аваров, разрезали им брюхо, и кони, падая, подминали под себя воинов. Так погибло много его сослуживцев. И наконец, надо охватывать когорту с тыла, нападать с боков; закованные в железо воины станут лёгкой добычей противника. Так перекладывал он в голове накопленный опыт службы в аварском войске, совершенно не думая о том, пригодится ли ему это в будущем.

Но одно совершенно точно и определённо решил Кий — уйти из отряда. Сражаться в воинстве, поработившем местное славянское население, совершавшем набеги на Русь, ему было противно. Он не мог забыть и своё десятилетнее рабство. Поэтому, несмотря на неплохое жалованье, сытую жизнь и хорошее отношение к себе, он чувствовал себя чужим в этом войске, а на аваров смотрел как на врагов.

В военном городке в свою палатку он не пошёл, а остался у лекаря, ссылаясь на боли в плече, а также на то, что не может поднять руку даже на уровень плеча и вообще она его плохо слушается. Лекарь и так и эдак осматривал Кия, возился с рукой, делал массаж, прикладывал различные травы, натирая снадобьями, но Кий упорно твердил, что рукой он владеть не может, и к тому же она мёрзнет. Тогда по представлению лекаря командование уволило Кия из отряда, выдав жалованье за полгода службы. В тот же день он, распрощавшись с побратимом Мадитом, собрал свои нехитрые пожитки и отправился в Каменск.

IV

В Каменск Кий спешил потому, что там ему должны были выдать документ об увольнении из войска по ранению; без него на пути на Русь у него возникли бы многие трудности при встрече с местными властями: откуда идёшь, как и почему на свободе, не сбежал ли из рабства или из войска?»

Военное ведомство располагалось в Акрополе, небольшой крепостце внутри Каменска, ограждённой высокой стеной из сырцового кирпича. Внутри него располагались кирпичные и деревянные здания аристократии; среди них выделялся двухэтажный дворец градоначальника с колоннами и террасами.

Акрополь тщательно охранялся. По крепостным стенам его прохаживались воины, а входные ворота контролировал отряд стражников. У Кия они проверили документ, выданный из войсковой части — кожаный лоскут с письменами и печатью, — и пропустили вовнутрь. Там он сыскал одноэтажное длинное здание военного ведомства и чиновника, который занимался личным составом войска кагана. Чиновник, невысокий, пухленький, с редкой бородкой сорокалетний мужчина, прочитал документ, повертел его в руках, похмыкал, а потом повёл Кия в другой конец коридора. Они вошли в кабинет, стены которого были завешаны сухими травами, на полочках стояли различной величины глиняные кувшинчики, горшочки, чашечки, воздух был наполнен терпким запахом трав и кореньев. Здесь помещался главный лекарь военного ведомства, толстый, с большими выпуклыми глазами сравнительно молодой человек.

   — Проверь у него руку, — сказал чиновник, присаживаясь на стул. — Сдаётся мне, что парню просто надоело воевать, а с рукой у него всё в порядке.

Лекарь приказал Кию раздеться по пояс, стал осматривать его рану, щупал её толстыми мягкими пальцами, приподнимал и опускал руку. Выспрашивал, какие боли мучают, на что Кий коротко ответил, что рука особо не болит, но он не может её поднять выше плеча и она мёрзнет, а порой немеет.

   — Одевайся, — сказал лекарь Кию, а чиновнику коротко бросил: — К военной службе негоден. Видно, перерезана одна из связок и повреждён нерв. Это на всю жизнь.

Чиновник в коридоре произнёс будто в пустое место:

   — За документом об освобождении от службы придёшь через пару дней.

Надо было искать крышу над головой. Кий снял землянку. После долгой и утомительной дороги проспал остаток дня, всю ночь и проснулся только поздним угром. Сходил в харчевню, позавтракал. Делать было нечего, валяться в постели он не привык. Пошёл бродить по городу, вышел на ипподром. Он представлял собой большое ровное поле с овальной беговой дорожкой, конюшнями и скамейками для зрителей. У кочевников главное в жизни кони. Поэтому конские скачки были в почёте, проводились они часто и собирали много народу.

...Кий присел на скамейку. Стал наблюдать за приготовлениями к соревнованию, прибывающей публикой. Вот подъехала крытая коляска градоначальника. Из неё вышел хозяин Каменска, его высокая красивая жена и дочь, удивительно похожая на мать. Они прошли мимо Кия, обдав запахом греческих духов. Тут мать оглянулась и сказала:

   — Пожалуйста, Тамира, не отставай.

   — Хорошо, мама, — ответила дочь низким грудным голосом.

И он вспомнил, что видел её несколько лет назад, когда рабом устилал камнями и галькой дорогу. Тогда она была девочкой, теперь перед ним проходила взрослая девушка. У неё было плоское смуглое лицо, на котором выделялись большие, широко поставленные синие глаза, маленький носик и толстые припухлые губы. Он проводил её взглядом, удивляясь необычной диковатой красоте.

Семья, чувствуя на себе взгляды сотен людей, шла медленно и чинно. Посредине гостевых скамеек для почётных граждан были поставлены кресла. Семья уселась в них. И тотчас начались скачки.

Кий наблюдал за поединком всадников без особого интереса, тем более азарта: он никого не знал и не собирался ни за кого болеть. Что-то другое подмывало изнутри. Его разъедало озорство, он то и дело поглядывал в сторону, где сидела дочь градоначальника. У него не было никаких намерений насчёт неё, просто хотелось подойти поближе и ещё раз посмотреть на столь необычную красавицу. «Тамира. Значит, звать её Тамирой», — повторял он про себя машинально. Наконец, не вытерпел и, пригибаясь, стал пробираться к середине гостевых скамеек. На него никто не обращал внимания, все были заняты скачками, кричали, свистели, вскакивали с мест, возбуждённо махали руками.

Кий сел сзади и чуть сбоку от дочери градоначальника и стал неотрывно смотреть на неё. Он видел щёку, маленькое ушко с завитками чёрных волос вокруг него, густые волосы, заплетённые в две толстые косы. Он наклонил голову вперёд и исподлобья упорно глядел на неё, на его жёстких губах бродила едва заметная улыбка.

Он смотрел долго. Она, как видно, почувствовала его взгляд, замерла на мгновение, а потом резко обернулась и взглянула на него — коротко, сердито. И тотчас отвернулась.

Кием овладела бесшабашная отчаянность, словно у азартного охотника. Ему вспомнились многочисленные победы над девушками в лагере рабов, и внутреннее чувство подсказывало, что он близок к цели. Он совершенно забыл, кто перед ним, кто она; он видел перед собой красавицу, которую должен был покорить, должен одержать очередную победу. «Она оглянется, обязательно оглянется», — твердил он про себя.

И она обернулась, и взглянула ему в глаза, прямо и открыто, взгляд её был внимательным и серьёзным. Они некоторое время (ему показалось — целую вечность!) смотрели друг другу в глаза. Затем, она отвернулась, сердито передёрнула плечиками и больше не обращала на него никакого внимания.

Когда закончились скачки, Кий прошёл к коляске градоначальника и встал так, чтобы она увидела его. Она шла с подругами, они весело переговаривались между собой. Кий не отрываясь смотрел на неё, чуть-чуть исподлобья, с той едва заметной затаённой улыбкой, которая, как он знал по лагерю рабов, безотказно действует на девушек. Их взгляды встретились. Она чуть откинула голову назад, её глаза стали тёмными и глубокими. Потом она опустила взгляд, суетливо распрощалась с подругами и, поднявшись на ступеньку коляски, вдруг резко обернулась и взглянула на Кия. Глаза её засветились внутренним блеском, и она шагнула в возок. Возок тронулся и скрылся за поворотом.

Кий долго стоял, не двигаясь. Сердце его учащённо билось. Чутьём, которое редко обманывало его, он понял, что понравился ей. Он не думал о будущем. Он просто хотел видеть её снова!

Он вернулся к себе в землянку, но там ему не сиделось. Он отправился гулять по городу. Перед ним стояли глаза Тамиры, неожиданно вспыхнувшие радостным блеском в ответ на его призывный взгляд, и его сердце тревожно и сладко сжималось и толкало к действиям.

В одном из огородов он увидел розы. Огляделся. Никого. Перемахнул через жердевую ограду, нарвал букет и быстро выскочил на улицу. Никто его не заметил.

Он направился в Акрополь. Стража его пропустила — пропуском ему был тот же документ из войскового отряда. Он стал прохаживаться в скверике напротив дворца градоначальника, размышляя, в какой комнате она может находиться. Только не на первом этаже. Там живёт прислуга, находится кухня, там шумно. Нет, жилые комнаты наверху. С террасы второго этажа вовнутрь помещения вели четыре двери. За которой из них скрывается Тамира? Хотя бы на мгновение вышла, тогда бы он действовал наверняка. Но она не показывалась. К тому же перед главным входом прохаживался стражник, мимо него никак не проскочить.

Кий ждал долго. Уходил из сквера, снова возвращался. Надвигалась темнота. Наконец он заметил, как стражник, долговязый и худой, повертел головой туда-сюда и, воровато крадучись, нырнул в подвальное помещение. Не иначе как к какой-нибудь прислуге принять чарочку-другую, чтобы веселее прошло время дежурства.

Не успела за ним закрыться дверь, как Кий подскочил к перилам нижней террасы, перебросил цветы на террасу второго этажа и по резному столбу быстро вскарабкался на неё. Присел, огляделся.

Тихо. Так за какой же дверью находилась дама его сердца?..

Дверь напротив была открыта. Он осторожно заглянул в комнату и увидел Тамиру. Он даже не поверил своим глазам. Но влюблённым везёт иногда!

Тамира сидела за столом, перед ней горела Свеча, она склонилась над книгой (край ее виден был Кию). Напротив неё висело зеркало, в нём отражалось её смутное изображение.

Кий приподнялся, отворил дверь шире и вошёл в комнату. На него пахнуло духами и ещё чем-то тёплым, женским, волнующим.

Пламя свечи заколебалось. Тамира оглянулась, увидела его, и в её глазах появился ужас, рот открывала для крика. В какие-то доли мгновения он понял всю жуть своего положения: она закричит, набегут слуги, охранники, его схватят как вора и отрубят голову на площади или казнят ещё более страшной, изощрённой казнью. И чутьё подсказало ему единственно верное решение: он упал перед ней на колени и протянул цветы, прошептав умоляюще:

   — Не бойся! Это я! Ты видела меня на ипподроме! Я люблю тебя!

Она его узнала и подавила крик, но продолжала смотреть на него широко открытыми глазами, в которых постепенно угасал ужас и на смену ему приходили растерянность, удивление.

Она спросила:

   — Но как ты мог?..

   — По столбу. А потом перемахнул через перила, — простодушно ответил он.

Его простота и наивность поразили и восхитили её. Она не отрываясь смотрела на него, и вдруг лицо её оживилось, она фыркнула, а потом стала смеяться. Она так заразительно смеялась, что и он заулыбался, смущённо, неуверенно, а потом махнул рукой и развеселился окончательно, правда, не зная над чем.

   — Ну хорошо, давай твои цветы, — сказала она. Приняла от него букет, понюхала. — Только тебе надо немедленно уходить. Немедленно. Давай провожу.

Она накинула лёгкий плащ с капюшоном и, взяв его за руку (маленькая ладошка утонула в каменной ладони), повела в дверь, скрытую за шторами. Потом они спустились по тёмной лестнице в узенькое помещение. Повозившись с затвором, Тамира открыла дверь, и они оказались в саду. Среди деревьев темнота была плотнее и гуще, в вечернем небе появились первые звёздочки.

   — Осторожно, — сказала она. — Не делай резких движений. Сад охраняется собаками.

Почти тотчас из кустов неслышно явились три огромных пса, утробно зарычали. Тамира погладила собак, успокаивая:

   — Тихо, тихо. Свой, свой. Тихо.

По едва видимой во тьме тропинке она вывела его к железной ограде с решетчатой калиткой. Сняла замок, сказала:

   — Быстрее уходи.

Он — шёпотом:

   — Когда мы встретимся?

   — Иди. Скорее уходи!

   — И всё же — когда?

Она чуть помедлила, ответила:

   — Завтра. Как свечереет. Здесь, у этой калитки.

   — Придёшь?

   — Беги, беги быстрей! Если увидит охрана...

Он легонько сжал её маленькую тёплую руку и скрылся в темноте. Тамира продолжала стоять затаённо улыбаясь.

V

В детстве у Тамиры проявилась черта характера — упорство, за что мама в шутку называла её «упёртой». Нельзя было оторвать её от дела, будь то шитьё платья для куклы или решение задачки по арифметике. Когда пытались отвлечь от важного, но её мнению, занятия, она поджимала губки и не отвечала на зов, пока не заканчивала начатое дело. Но в целом она росла девочкой послушной и покладистой, мама на своём не настаивала, а, наоборот, поощряла её «упёртость».

Детство у неё прошло как обычное детство: папа, мама, дом, прислуга, куклы, летние выезды на море, рыбалки с отцом на Днепре и, конечно, учёба, как было принято в аристократических семьях. Ей нанимали греческих учителей, которые вдалбливали в её головку греческий язык и литературу, географию, историю и философию, и она упорно постигала новые истины.

А в пятнадцать лет ей вдруг стало ясно, что это ерунда, не важное, второстепенное. Есть только одно достойное дело, чтобы посвятить себя ему, себя всю. Это главное — любовь. И она влюбилась в учителя философии, только что прибывшего из Греции, тридцатилетнего грека Деметрия. Когда он приходил на занятия, она глядела в его чёрные глаза, худощавое лицо с горбатым носом, и ей казалось, что никого прекрасней его не может быть на свете. Учитель сердился, что она не понимает простых философских категорий, а она и не старалась их понять: ей важно было видеть его, слышать его голос и внимать ему.

Мать, видно, догадалась, в чём дело, и Деметрий был срочно заменён другим учителем философии, старым и скучным. Впрочем, и Деметрия Тамира быстро забыла.

Но любовь продолжала жить в её сердце. Когда оставалась одна в комнате, то подолгу смотрелась в зеркало и видела, как она красива: красивы её широко поставленные синие глаза, брови вразлёт, чувственные губы. Она красива — и она это видела в глазах вчерашних мальчишек, её ровесников, которые вдруг стали смотреть на неё с опаской и восхищением. Она красива — и это она читала в мимолётных взглядах мужчин. Ей льстили их взгляды, но и только; они не трогали и оставляли равнодушным и холодным её сердце. И этот упорный, настойчивый взгляд высокого и красивого парня на ипподроме сначала вызвал у неё только раздражение. Но когда возле коляски они взглянули друг другу в глаза, она вдруг почувствовала, как горячо стало в груди, как в ней всё задрожало от ликования и ожидания чего-то необычного и восхитительного. А после этой встречи не покидало её это восторженное чувство, но к нему прибавилась тревога. Тревога мешала думать, и она поняла, что хочет снова видеть его. И она, с трудом дождавшись следующего вечера, вышла в сад. Девичья гордость заставила её, прячась за деревьями, убедиться, пришёл ли он. Он стоял на той стороне улицы, возле купеческого дома и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Она засмеялась, тихо и радостно, немного помедлила, а потом отомкнула калитку и вышла на улицу. Он, увидев её, быстро перебежал дорогу и остановился перед ней, взволнованный. Он не очень верил, что она придёт, и её появление во многом было неожиданным для него.

   — Ну, здравствуй! — сказала она.

Он сглотнул слюну — она заметила, как заходил у него острый кадык, — ответил с хрипотцой в голосе:

   — Здравствуй.

Они пошли по улице.

   — И как тебя звать?

   — Кием.

   — Славянин?

   — Да. Из Руси.

   — А где такая страна?

   — Вверх по Днепру.

   — Никогда не слышала.

   — Когда-то это была могучая страна со стольным городом Родня. Она объединяла славянские племена полян, древлян, дреговичей, дулебов, северян. Но пришёл ваш народ и разгромил её. Племена отпали, и Русь превратилась в небольшое государство между реками Днепр и Рось... Вот я оттуда.

   — Я читала Геродота. Он пишет, что на севере живут одноглазые люди и даже есть народ, который спит по полгода. А какие-то невры превращаются в волков...

   — Всё это враки! На зиму спать ложатся только медведи. На них русы охотятся в зимнюю пору. В воинских походах русы доходили до полуношных стран, но нигде не встречали людей одноглазых или которые превращались бы в волков. Всё это сказки или просто враки. Ничего про наши края греки не знают и поэтому выдумывают всякий вздор.

Тамира тихо рассмеялась, а потом спросила:

   — Как же ты оказался в Аварии?

Кий хотел рассказать, как был захвачен аварским отрядом, продан в рабство и целых десять лет был рабом. Он хорошо знал презрение, с которым авары относились к рабам, которых они не считали за людей, и для них они были простыми вещами, почти ничем. Точно так же воспитана и Тамира. Поэтому после некоторого раздумья ответил:

   — Случайно, с отцом. Он внезапно умер, а я вот...

   — Он что, торговцем был?

   — Да... промышлял понемногу.

Тамиру этот ответ явно удовлетворил. Но она продолжала выспрашивать:

   — А как же ты жил один в чужой стране?

   — По-разному. Но потом приняли в кузницу, а там неплохо платят.

   — Ты работал в кузнице? — восхитилась Тамира. Она совсем не знала жизни простых людей, поэтому многое представлялось ей в романтическом свете. — И что же ты делал в этой самой кузнице?

   — Разное. Ковали мечи, кинжалы, подковы для коней...

   — Может, и мою лошадь подковывал? У меня собственная, отец подарил. Очень умная и послушная. Звать её Лебедь.

   — Какое красивое имя! Я так и вижу: высокая, статная...

   — Ты угадал. Настоящий альбинос. А у тебя есть свой конь?